Луна во Дворце

В этом году первый снег выпал слишком рано - ещё не успели отвести цветы, как их уже укрыл тонкий слой белоснежного одеяла. И вместе с тем слишком поздно - стояла глубокая ночь, освещаемая редкими факелами, когда в морозном осеннем воздухе появились первые снежинки. Они кружились в полумраке, словно крошечные танцовщицы, едва различимые в тусклом свете. Холодный воздух пронизывал до костей, а тишина нарушалась лишь редким скрипом снега под ногами малочисленной стражи - нескольких старых евнухов, чьи тени тянулись по земле, будто длинные чёрные пальцы.

И всё же ничего из этого, как и того, что с ней произошло за последние месяцы, не помешало ей, одетой в лёгкие одежды, выйти под первый снег, когда он только зарождался. Она неподвижно замерла с поднятым к небу лицом, словно пытаясь уловить в падающих снежинках отголоски прошлого. Её волосы, белые как снег и распущенные, слегка шевелились от лёгкого ветра, а глаза, полные тоски, смотрели вдаль, будто ища ответы на невысказанные вопросы. В её взгляде таилась безнадёжность, словно она уже утратила веру в лучшее.

На губах мужчины появилась горькая усмешка.

Кто бы мог подумать, что он - самый молодой в истории Великий Визирь могущественной империи - точно вор проберётся на территорию Старого дворца и будет наблюдать из тени деревьев за законной супругой султана? Его тёмный плащ сливался с ночью, а лицо скрывала тень, но глаза неотрывно следили за фигурой Мерием Айжан. Исхан Юсуфу хотелось убедиться, что с ней всё в порядке... После давних известий о том, что её - бывшую Баш-Хасеки и ныне простую Кадын - без объяснения причин сослали подальше от двора.

Однако увиденное ему не понравилось. Прежде, даже будучи женой его отца - едва ли хорошего человека по многим причинам, - она была живой, энергичной и готовой бороться за что угодно. Сейчас же... Сейчас же Айжан походила на сломанную куклу, брошенную за ненадобностью. Её движения были медленными и лишёнными жизни, а в каждом жесте чувствовалась глубокая усталость - словно из неё вытянули все силы. Один только её печальный взгляд на небо чего только стоил: в нём читались и горечь, и смирение, и какая-то затаённая боль, которая, казалось, разъедала её душу.

И мужчина не мог понять, как такое могло случиться. Ведь во дворце было много слухов об их с султаном крепкой любви, о том, что Альтан Дамир посвящал своей жене великолепные стихи, наполненные пылкими чувствами, и одаривал всевозможными подарками. Розы в её честь расцветали в дворцовых садах, источая сладкий аромат, а драгоценности сияли в её волосах и на шее, словно звёзды на ночном небе. Но теперь всё это казалось далёким прошлым. Сном, который растаял, как снег под тёплыми лучами солнца.

А сама Мерием Айжан, как он сам знал, была готова пойти на многое ради нынешнего султана: от банальной драки с наложницей паши за одну подаренную будущим мужем вещь и вплоть до того, чтобы идти по глубокому снегу, спасая его от смертельной раны. Но сейчас в ней не было ни искры того прежнего огня, ни тени былой решимости. Казалось, что душа её замёрзла так же, как замёрзли дорожки Старого дворца под первым снегом. Её взгляд потускнел, а в уголках глаз затаились слёзы, готовые вот-вот скатиться по щекам.

Юсуф долго стоял в тени, наблюдая за ней, и в его сердце зарождалось странное чувство - смесь тревоги, сожаления и чего-то похожего на сочувствие. Он понимал, что за внешней красотой и величием дворца скрываются тёмные тайны и горькие судьбы, и Айжан стала одной из жертв этой безжалостной игры власти и интриг.

- Выходи - неожиданно раздалось в тишине, так, что Великий Визирь не сразу понял, кто и кому произнёс это одно простое слово. Голос был хриплым, безжизненным. Так сразу и не скажешь, кому он принадлежит: женщине или евнуху.

- Зачем пришёл? - тут уже Исхан заметил, что Мерием повернула голову в его сторону и смотрит прямо на него, несмотря на то, что он старательно прятался в тенях. - Почему прячешься как какой-то разбойник?

- Хотел проведать, но вот сейчас думаю, разумно ли поступил? - отозвался мужчина, и слова его слетели с губ в сопровождении облачка пара. Голос его оказался при этом столь же хриплым.

- Разумно? - переспросила Кадын и фыркнула: - Разумно ли то, что пасынок навещает вдову своего отца, когда у той рушится жизнь? Смешно даже предполагать, что нас кто-то может осудить. Да и кому в этом Всевышнем забытом месте нас осуждать? Паре евнухов? Паре калф? А может быть паре одалык, ждущих, когда их выдадут замуж? Скорее нелепо думать, что кому-то есть дело до дел изгнанной и пониженной в статусе законной супруги султана. Кажется, даже моей матери уделялось куда больше внимания и уважения в её последние часы перед казнью, что уж говорить о её жизнь здесь.

Слова её вышли резкими и колючими, не дающими и шанса их оспорить, что уж говорить о том, чтобы переубедить их хозяйку.

Делать было нечего, так что Юсуф вздохнул и вышел из теней на слабо освещённую дорожку к Айжан. Его силуэт вырисовывался в тусклом свете факелов, отбрасывая длинные тени.

- Так что же случилось? - всё-таки не выдержал он. - Почему сначала главный титул был отдан другой, а вскоре тебя саму выслали в Старый дворец?

- О, какой хороший вопрос! - съязвила женщина. - Как оказалось, во дворце такие, как я, быстро наводят скуку и становятся неугодными для тех, кто держит власть. По-другому я описать всё это не могу.

Глядя на неё сейчас - такую хрупкую, маленькую и уязвлённую, - Исхан не смог сдержать порыва стянуть с себя шерстяной плащ и накинуть его на тонкие женские плечи. Ткань плаща, тяжёлая и тёплая, контрастировала с её лёгкой одеждой. Таким своим поступком он вызвал у Мерием недоумение: она замерла, растерянно подняла взгляд на него и недоверчиво посмотрела из-под белых ресниц.

Весь её вид в тот миг напомнил Великому Визирю затравленного зверька, которого давно уже отучили от ласки. От этого сравнения на душе у него стало горько, и он неосознанно подлил масла в огонь, заправив рваным движением растрепавшиеся волосы ей за ухо и неосторожно коснувшись пальцами её щеки. Кожа Кадын оказалась холодной, словно лёд.

- Только глупец может посчитать такую женщину, как ты, скучной и неугодной, - произнёс Юсуф, и в его голосе прозвучала искренняя горечь.

Первая оторопь у Айжан прошла, и она довольно искренне улыбнулась:

- Во дворце предпочтения отдают «ранимым госпожам», способным лишь лить слёзы и льстить, когда это необходимо. Их покорность и слабость кажутся более ценными, чем сила духа и решительность.

В её глазах мелькнула тень грусти, а в уголках губ затаилась горечь. Мужчина почувствовал, как его сердце сжимается от сочувствия. Он хотел бы сказать ей что-то ещё - что-то, что могло бы утешить или ободрить, - но слова словно застряли в горле. Тишина, нарушаемая лишь редким скрипом снега, повисла между ними, словно тяжёлый покров.

- Навещай меня почаще, - неожиданно произнесла женщина в этой гнетущей тишине и обратила свой взор на громаду Старого дворца. Он возвышался над ними, словно мрачный монумент, хранящий в себе тайны ушедших времён. Его тёмные окна походили на пустые глазницы, а шпили и башенки будто стремились пронзить ночное небо. - И приводи с собой Гюмчлю - Чичек здесь откровенно скучает, а компания брата её должна немного развеселить.

Исхан только было собирался открыть рот, чтобы выразить своё согласие на просьбу, однако тут послышались торопливые шаги, а за ними и чужой возглас:

- О, Аллах! Султана! Зачем же вы вышли на холод в столь поздний час?!

К ним едва ли не подбежал личный евнух Мерием. Его длинная тень, будто нарисованная углём, растянулась по белоснежному снегу, а дыхание вырывалось облачками пара, которые тут же растворялись в морозном воздухе. Всё его внимание было приковано к своей госпоже - настолько, что он поначалу даже не заметил Юсуфа. Его глаза, широко раскрытые от беспокойства, буквально впились в фигуру султанской супруги, а руки непроизвольно сжимались и разжимались, выдавая внутреннее волнение.

Когда же он всё-таки заметил Великого Визиря, то подпрыгнул, как испуганный сайгак, что совершенно не вязалось с его внушительным, почти гротескным телосложением. Его лицо мгновенно преобразилось: брови взлетели вверх, а голос зазвучал пронзительно:

- Великий Визирь! Прошу прощения, совсем вас не признал!..

Но внимание его надолго не задержалось на мужчине - словно подхваченный невидимым ветром, евнух вновь обратился к Кадын:

- Аллах-Аллах, Госпожа! Что же вы совсем не бережётесь?! Чтобы мы делали, если бы рядом не оказалось Исхан Юсуфа Паши? Султана, пожалейте своё здоровье и мои старые нервы!

Айжан же словно была глуха к мольбам и причитаниям зенджи-аги:

- Догу Ага, ты припозднился, - заметила она вместо этого. - Что тебя так задержало, что ты посреди ночи возвращаешься из города?

- Но, госпожа... - тут слуга осёкся под пристальным взглядом женщины. Её глаза, словно два острых кинжала, пронзали его душу, и лицо его исказилось от осознания тщетности попыток вразумить султанскую супругу. На лбу выступили капли пота, а руки нервно теребили край одежды. - Тут такое дело...

Он замолчал на мгновение, словно подбирая слова, и продолжил:

- Я уже возвращался, когда у рынка дорогу мне перегородила ужасающая сцена: рабовладелец плетью наказывал двух девочек за попытку побега. Их крики, пронзительные и отчаянные, разрезали ночной воздух, заставляя сердце сжиматься от боли. Мне стало их жаль...

Евнух обернулся и резко махнул кому-то рукой, словно подавая тайный знак. Посмотрев поверх его плеча, Юсуф замер: из густых теней, будто призраки из иного мира, вышли две босоногие девочки. Их «одежда» - рваные, окровавленные тряпки - едва прикрывала исхудавшие тела.

Одна из девочек, очевидно постарше, шагала впереди с неожиданным для её возраста вызовом в глазах. Она пристально смотрела на собравшихся взрослых, словно бросая им молчаливый вызов. Тонкими пальцами она крепко держала руку младшей сестры. Та выглядывала из-за спины старшей с настороженностью и опаской, будто готовая в любой момент броситься наутёк.

Когда девочки подошли поближе, Великий Визирь разглядел в подробностях их горестное положение: волосы, спутавшиеся в один огромный колтун, напоминающий птичье гнездо; ссадины и синяки, покрывавшие всё тело - на тех участках покрасневшей от холода кожи, что не были скрыты рваной тканью, виднелись багровые отметины; глаза, блестящие от слёз и гнева, - они казались слишком мудрыми и усталыми для столь юных лиц.

В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шёпотом ветра.

- Торг с тем работорговцем и занял у меня всё это время, - произнёс Догу Ага, устало потирая виски. - Он не хотел уступать ни одной акче! Хотя и признавал, что девочки дикие, ничему не обученные... Они совсем не понимают, что им говорят! Не говоря уже об увечьях, которые он на них оставил...

Мерием вздохнула так глубоко, что её грудь заметно приподнялась. На лице отразилась горькая печаль, будто тень далёких утрат.

- Ох, Догу Ага... - прошептала она. - Ты же знаешь, что стараниями Валиде-султан у нас в распоряжении не так много...

Её голос затих, словно оборванный ветром лепесток. Она мельком взглянула на Великого Визиря - взгляд был кратким, но исполненным скрытого смысла. Затем Кадын прочистила горло, будто пытаясь собрать остатки решимости, - видно, намеревалась сказать что-то другое, но слова застряли в горле.

- De quoi parlez-vous? - неожиданно подала голос старшая из девочек, насупив брови. Её голос звучал резко и решительно, несмотря на дрожь в словах.

"О чём вы говорите?"

- Nous parlons de votre avenir, chérie, - Женщина ответила на идеальном французском, что удивило не только девочек, но и Исхана. За все годы их знакомства он ни разу не слышал о её увлечении европейскими языками.

"Мы говорим о вашем будущем, дорогая"

- Et qui êtes-vous pour décider de notre destin? - зло спросила девочка, словно загнанный в угол щенок. Её голос дрожал от обиды и отчаяния. В глазах блестели слёзы, но она не собиралась отступать. Её младшая сестра тихонько потянула её за рукав и что-то прошептала на ухо.

"И кто вы такие, чтобы решать нашу судьбу?"

Вместе с тем встрепенулся Догу Ага, хоть и не понявший, что именно сказала девочка, но, видимо, уловивший враждебную интонацию:

- Аллах-Аллах! Следи за языком, девочка! Ты хоть знаешь, перед кем стоишь?

- De quoi parle ce bon Monsieur? - вмешалась младшая из девочек, не дав старшей и рта раскрыть. Голосок при этом она постаралась сделать нежным и мелодичным, хотя было очевидно, что горло у неё пересохло. В её взгляде читалась надежда и лёгкая настороженность.

"О чём говорит этот добрый господин?"

- Ce bon Seigneur dit que vous vous tenez devant l'épouse légitime du Sultan Altan Damir Khan - le Seigneur de l'immense Empire et de la terre sur laquelle vous marchez, - улыбнулся Юсуф, присев на корточки перед рабынями, точно он не был Великим Визирем человека, о котором только что говорил. Его голос звучал мягко, почти ласково, что резко контрастировало с его высоким положением. - Et c'est à ce bon Monsieur que vous devez votre vie.

"Этот добрый господин говорит, что вы стоите перед законной супругой султана Альтан Дамир Хана - Повелителя огромной империи и земли, по которой вы ходите." и "и именно этому доброму господину вы обязаны своей жизнью."

- C'est la raison pour laquelle vous devez bien me servir pour me rembourser. Mais d'abord et avant tout, vous devez bien apprendre tout ce qui vous est demandé, sinon vous n'aurez aucun avantage, - последние слова Айжан были довольно резки и безжалостны. Её голос прозвучал твёрдо, без тени сочувствия, словно она вдруг превратилась в другую женщину.

"Именно так, а потому вы обязаны хорошо мне служить, чтобы отплатить за доброту. Но, в первую очередь, вы должны хорошо обучиться всему, что от вас потребуют, иначе от вас не будет никакой пользы."

Великий Визирь бросил на неё короткий взгляд, в котором мелькнуло недоумение. Конечно: уж лучше так, чем та жестокая реальность, с которой бы девочки, окрылённые своей наивностью о рае на земле, столкнулись впоследствии. Но в глубине души Юсуф не мог не задуматься о том, сколько ещё судеб было искалечено в этих дворцовых стенах, и скольких ещё предстоит спасти - или погубить.

°*****°

Навещая Мерием Айжан неделю за неделей, месяц за месяцем, Исхан Юсуф стал замечать, что она всё меньше и меньше стала походить на поломанную и выкинутую за ненадобностью куклу. Её облик постепенно менялся, хотя до того, какой она была прежде, в молодости, ей было ещё очень далеко - возможно, уже за гранью достижимого.

Всё же и смерть брата с матерью, и предательство названной сестры, и поведение мужа, едва ли достойное приличных слов, и многое другое вкупе с тоской по детям не могли не оставить своего следа на душе хрупкой на вид женщины. Её сердце словно покрылось коркой льда, а в глазах часто мелькала тень горечи. Но, несмотря на это, с каждым приходом Великого Визиря бывшая Баш-Хасеки всё больше смеялась, а её глаза всё ярче сверкали - то неожиданным озорством, то неподдельным интересом, то истинным весельем.

Каждый раз она всё больше оживала и порой, отсылая всех слуг, доходила до откровенного ребячества: играла в снежки, прятки и догонялки, словно и не было никаких страшных двадцати лет, полных боли и потерь. Её смех звенел в коридорах дворца, ненадолго разгоняя тени прошлого.

Однако порой горести всё же догоняли Айжан, сколько бы она ни пыталась от них убежать. Порой она могла внезапно заскучать по своим детям, и тогда её лицо омрачалось, а в глазах появлялась глубокая печаль. Порой невзначай обронить что-то про свою любимую Карасу, которой ныне уже не было в живых, или про любимую прежде стрельбу из лука. Могла и при обсуждении достижений двух своих маленьких рабынь, которых поэтично назвала Эсен и Ханде, вспомнить о Тан Джайлан и их с ней проделках из детства. В такие моменты в её голосе звучала нотка ностальгии, а взгляд устремлялся куда-то вдаль, словно пытаясь уловить отголоски прошлого.

Но больше всего она сникала во время праздников, которые, словно бы назло, стали проводить во дворе Старого дворца, и на которых ей строжайшим образом было запрещено появляться. Аргументом для смены места празднования стало то, что территория Старого дворца была куда как больше Нового и, с учётом возросшего величия империи, якобы лучше подходила для торжеств.

Исхан Юсуф, как Великий Визирь с доступом ко всем документам, очень сильно сомневался в этом. Он предпочитал считать, что сделано всё это было Дамир Альтаном лишь с целью ещё больше досадить Мерием. В эти дни она точно серела: из неё пропадали все краски жизни. Движения её замедлялись, на лице появлялась каменная маска безразличия, в то время как глаза стекленели и будто замирали на одном месте. Она почти не говорила, а её взгляд становился пустым и отстранённым. Слуги её ходили едва ли не на цыпочках и старались лишний раз не попадаться хозяйке на глаза, чувствуя тяжёлую атмосферу, царившую в покоях.

Чтобы хоть как-то вдохнуть в Кадын жизнь, Юсуф - кто бы мог только себе это представить! - стаскивал со столов всевозможные сладости и тайком пробирался к ней в покои, чтобы преподнести эти сладости в дар. Глаза её каждый раз от этих его выходок округлялись и загорались восторгом: маленькая сладкоежка вопреки всему в женщине никуда не сгинула.

И её любовь к лимонному рахат-лукуму не умерла.

Однако даже такие радости не размывали её до конца. Айжан роняла всего пару слов в такие его визиты и чаще всего, жуя очередную сладость, смотрела в окно, куда-то в ясное небо. В эти моменты в её взгляде мелькала какая-то невысказанная тоска, словно она стремилась вырваться из оков своего прошлого. Порой было заметно, что она порывается сказать что-то ещё, но слова застревают в горле.

В какой-то момент Исхану это даже надоело, и он как бы невзначай однажды поздним вечером поинтересовался:

- Что бывшая Баш-Хасеки хочет сказать?

В воздухе повисла напряжённая пауза - словно сама судьба замерла в ожидании ответа. Тени в покоях будто вытянулись, подчёркивая драматичность момента. Айжан посмотрела на него, и в её глазах отразилась вся глубина пережитой боли и невысказанных чувств. Её взгляд был таким горьким, что у Исхана невольно сжалось сердце.

- Ты скучаешь по своему брату? - наконец произнесла она как-то совсем уж безжизненным голосом.

Вопрос её так огорошил мужчину, что ему потребовалось время, чтобы хотя бы осознать смысл сказанных слов. Он замер, словно статуя, и несколько мгновений просто смотрел на неё, пытаясь уловить малейшие оттенки эмоций в её лице.

- Орхан как-то сделал то же самое, что и ты делаешь уже не в первый раз, - продолжила женщина, и в её голосе проскользнула нотка горечи. - Помнишь? Тогда я только начала жить с вами во дворце Онур Али Паши, а он привёз мне вместе с Карасой кучу сладостей из дворца, словно бы я нуждалась в утешении посредством этих сладостей...

Исхан слегка наклонил голову, словно пытаясь вспомнить тот момент, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

- И ты нуждалась в этом утешении? - поинтересовался он, заглянув в её почти прозрачные глаза, в которых отражались отблески свечей. Его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась настороженность.

- Не знаю...

Мерием поджала губы и вновь устремила свой взор к окну, за которым мелькали отблески пышного празднества. За окном раздавались далёкие звуки музыки и весёлые возгласы, контрастируя с тяжёлой атмосферой в покоях. Она долго хранила молчание, прежде чем снова заговорить:

- Никак не могу понять, откуда ты берёшь силы на своё спокойствие и преданность, несмотря на то, что сделали с памятью о Божкурт Казане...

Её голос дрожал, и в нём слышались нотки отчаяния. Исхан невольно почувствовал, как в груди у него что-то ёкнуло.

- Когда я узнала о смерти Охрана, мой разум затуманился от горя. В какой-то момент мне даже казалось, что месть - моё единственное спасение. Но когда она свершилась, душа моя не обрела покоя. Всё стало только хуже, и теперь я заточена здесь, чтобы томиться вместе с осознанием всех своих ошибок... И думами о том, как могло бы всё сложиться, поступи я иначе в самом своём начале.

Заслушавшись этим тихим голосом, полным сожаления, Великий Визирь к своему удивлению даже не заметил, как непозволительно близко к нему приблизилась Кадын. Просто в одно мгновение она сидела на своём месте напротив него, а уже в другое оказалась рядом, да так, что их колени соприкоснулись.

- И как бы ты могла поступить в самом своём начале? - точно заворожённый поинтересовался он, не смея даже мельком подумать, к какому итогу может привести этот разговор.

Его взгляд невольно скользил по лицу Айжан, пытаясь прочесть в нём ответы на невысказанные вопросы.

- Я могла бы выбрать другой дворец, могла бы выбрать более спокойную жизнь, вдали от интриг и распрей султанского дворца. Могла бы и дальше притворяться мёртвой для всех остальных. Думаю, такой исход был бы лучше для всех.

Она вздохнула и протянула руку к кувшину, в котором, как чуть позже понял Юсуф по запаху, оказалось вино. Тёмная жидкость в кувшине отливала рубиновым светом в отблесках свечей, словно кровь. Он попытался было отобрать сосуд, но не успел - женщина сделала пару больших глотков.

- Ох уж эти «если» да «кабы», - Кадын усмехнулась и, прежде чем всё же отдать мужчине кувшин, сделала ещё пару больших глотков. - Тогда я была слишком наивна. Думала, что смогу там, среди кучи других наивных девиц спрятаться так, что меня никто не найдёт, и я смогу спокойно прожить под защитой дворцовых стен остаток своих дней.

Приняв кувшин из рук Мерием, Исхан бездумно качнул его пару раз и, недолго думая, под пристальным взглядом женщины также сделал пару глотков. Только когда алкоголь обжёг ему горло, он понял две вещи: вино было чересчур крепким даже для него, и что вина в сосуде оставалось крайне мало на момент передачи из рук в руки.

- Айжан... - неверяще протянул Великий Визирь. - Побойся...

Всё это время она пила вино вместо, как Юсуф думал, шербета. И только благодаря неверному свету жалкого десятка свечей и густому аромату благовоний из бахурниц, который прежде Баш-Хасеки на дух не переносила, ей удалось скрыть и запах алкоголя, и свои покрасневшие от выпитого щёки.

- Что? - отозвалась Айжан, и мужчина едва её узнал. Её голос звучал непривычно резко, будто в ней проснулась какая-то новая сила.

- Полагаю, я попросту выросла из того утешения, которое, в пору моей юности, использовал мой брат...

- И ты решила искать утешения в вине?

- У меня есть другой вариант, - ответила Мерием с едва заметной улыбкой, в которой сквозила горечь. - Но не думаю, что...

Нахмурив брови, женщина резко себя оборвала, точно боясь, что сказанные вслух слова непременно окажутся правдой. Мгновение она сидела неподвижно, задумчиво глядя куда-то вдаль, а её пальцы нервно теребили край платья. Уже в следующее мгновение она стремительно сократила оставшееся между ними пространство. Да так, что у Исхана разве что успела мелькнуть мысль в голове, что окончанием незавершенной фразы могло быть...

"Тебе понравиться"

Чужие разгорячённые губы коснулись его собственных. В нос ударил пряный аромат выпитого Кадын вина, а на кончике языка ощутился сладкий привкус, словно мужчина сам попробовал все те сладости, что принёс сегодня с праздника. На мгновение всё это, вкупе с лично выпитым крепким вином, вскружило Юсуфу голову - он едва не поддался порыву. Лишь в последний момент ему удалось себя одёрнуть.

Заставить себя отстраниться оказалось задачей трудной, а взглянуть в этот момент в глаза Айжан - едва ли посильной. Так что, не найдя лучшего решения, мужчина уткнулся лбом в чужое плечо и плотно закрыл глаза в попытке перевести дыхание.

- Ты была права, считая, что... это может быть ошибкой... - пробормотал Исхан, не удержавшись от того, чтобы обхватить руками женскую талию. - Ведь даже после ссылки в Старый дворец ты продолжаешь быть султанской женой.

- Так забавно, - хмыкнула Мерием, и Великий Визирь ощутил, как её пальцы замерли над его макушкой. - Помнится, когда я была замужем за твоим отцом, ты сам хотел меня поцеловать. И что теперь? Отказываешься?

- Тогда мы были молоды, и подобная ошибка могла снискать прощения... - отозвался он, умом понимая, что ни о чём подобном и речи не могло идти. Ибо тогда Айжан являлась женой его отца. А для него с Казаном была мачехой. Такое даже в мыслях представить было немыслимо - нарушение всех законов чести и приличий.

Юсуф почувствовал, как кровь прилила к щекам, а сердце забилось быстрее. Пальцы Айжан всё ещё зависли над его макушкой, словно в ожидании ответа, который мог изменить ход их разговора - и, возможно, судьбы.

- Теперь же... Я ведь самолично отдавал тебя замуж за Султана, - произнёс мужчина, и в его голосе прозвучали нотки горечи и сожаления. - Как могу я теперь помышлять о том, что противоречит клятвам и долгу?

Кадын слегка наклонила голову, словно изучая его лицо, пытаясь прочесть в нём то, что он не решался высказать вслух. Пряный аромат вина всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с тонкими нотками благовоний и едва уловимым запахом восточных специй. Тени от свечей плясали на стенах, отбрасывая причудливые узоры, которые словно подчёркивали зыбкость и неопределённость их положения.

- Долг и клятвы - это якоря, которые удерживают нас в тисках прошлого, - ответила она неторопливо, будто взвешивая каждое слово. - Но разве сердце не имеет права на свободу выбора? Разве мы живём лишь ради соблюдения правил, забывая о том, что значит быть живым, чувствовать?

Исхан тяжело вздохнул, ощущая, как противоречивые чувства разрывают его душу. С одной стороны - неумолимые законы чести и долга, с другой - трепетное желание, которое он тщетно пытался подавить. Его руки невольно сжались в кулаки, выдавая внутреннее напряжение. На лбу выступили мелкие капли пота, а в глубине глаз мелькнула тень борьбы.

- Ты знаешь, что это невозможно, - сказал он наконец, стараясь придать голосу твёрдость.

- Может, именно эти «устоявшиеся порядки» и делают нас рабами собственных страхов? - произнесла Айжан тихо, но отчётливо. - Впрочем, неважно. Пусть будет по-твоему. Но тогда скажи мне, почему у тебя до сих пор нет ни одной жены? Только учти, что я не поверю твоим словам о том, что ты не заслужил ещё подобной почести. Такие слова может сказать любой мужчина, но не ты, Великий Визирь, склоняющий голову только перед Султаном.

Руки её всё же опустились на макушку мужчины, и чужие пальцы тут же скользнули в его всегда лохматые, хоть и стянутые в хвост кожаным шнурком, волосы.

- Также я не поверю в слова, что во всей империи не нашлось подходящей для тебя жены. В своё время за возможность выйти за тебя замуж боролись целых две султанские сестры.

Исхан вновь закрыл глаза, пытаясь унять бурю эмоций. Он понимал, что слова Мерием задевают самые глубокие струны его души, но разум упорно твердил о долге и чести. И ещё эти провокационные вопросы... Отвечать мужчине на них не хотелось от слова совсем. Как и сознаваться, что догадки бывшей Баш-Хасеки не так уж далеки от истины.

Атмосфера в комнате накалилась до предела. Тени от свечей дрожали, словно предвещая бурю, а воздух казался густым от невысказанных чувств. Каждый вздох, каждый шёпот будто наполняли пространство невыразимым напряжением.

Не выдержав муки желания, мужчина всё же поддался порыву и уже сам накрыл чужие губы своими в глубоком поцелуе. В этот миг все правила и обязательства утратили значение - остались лишь трепет желания и сладость запретного плода.

Поцелуй становился всё жарче, и Юсуф уже не замечал, как они повалились на мягкие подушки. Он не замечал и того, как ловко они смогли избавиться от всех слоёв одежды, нисколько не заботясь о том, что в любой момент в покои могут войти слуги. Они знали: в этот день, когда султан отмечает свой очередной праздник во дворе Старого дворца, никто из слуг - даже две её юные рабыни - не осмелится близко подойти к запертой в своих покоях госпоже и нарушить её столь хрупкий покой.

Осознанность происходящего к Великому Визирю пришла лишь в тот момент, когда тонкие пальцы Айжан пробежались по его шрамам. Многие из них она уже видела, когда помогала ему обработать раны... Тогда, кажется, в прошлой жизни. Но с тех пор утекло много воды - на его теле появилось ещё больше шрамов. Их вид вызвал в светлых глазах Айжан мгновенную вспышку ужаса и страха.

Исхан наклонил голову в попытке скрыть от женского взгляда свои старые раны, однако вместо этого и сам наткнулся на почти сливающийся со светлой кожей старый шрам на плече Мерием. Кажется, он помнил историю его появления, но до того не хотел вдаваться во все эти подробности удара в спину, что просто прильнул губами к белому пятну на оголенной белой коже.

Айжан шумно выдохнула и, не дав ему шанса подольше задержаться на своём плече, притянула Юсуфа для очередного поцелуя. Её голос прозвучал хрипло:

- Давай не будем вспоминать о прошлом...

Великий Визирь с ней лишь молча согласился, углубив их поцелуй. Его руки скользили по её телу, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждый изгиб, каждую линию. Забывшись на мгновение, он навалился на Кадын всем своим телом, и в этом движении было и желание, и отчаяние, и безмолвное признание того, что сейчас для него не существует ничего важнее, чем она.

Их дыхание слилось в едином ритме, а сердца бились в унисон. В комнате царил полумрак, лишь изредка нарушаемый трепетным светом свечей, да отсветом запускаемых в небо фейерверков. И в этом полумраке, в этом сплетении тел и чувств, казалось, растворились все преграды и сомнения.

Но где-то в глубине души Юсуфа всё ещё жила мысль о долге, о чести, о том, что они нарушают не только правила, но и собственные убеждения. Однако сейчас эти мысли казались далёкими и нереальными, словно призраки прошлого, неспособные нарушить магию момента.

Айжан обвила руками его шею, притягивая ближе, будто боясь, что он вдруг исчезнет. В её взгляде читалась и страсть, и тень тревоги, и отчаянная надежда на то, что этот миг никогда не закончится.

И в этом вихре чувств и желаний они забыли обо всём на свете, отдавшись во власть момента.