Луна во Дворце

В ожидании окончательного вердикта дивана, мы все расположились в тени деревьев эндерун авлусу: подальше от зала аудиенций чтобы выказать хоть какое-то уважение после всего случившегося. По крайне мере большая наша часть: крымская делегация встала особняком и даже не пыталась приблизиться ни к матери, ни к нам с братом; сама Дул-Хасеки устроилась на подготовленных заранее подушках и окружила себя своими немногочисленными, но верными служанками. Беркант Орхан поначалу просто кипел от злости, но вскоре был увлечен Махмуд Османом в поединок с саблями чтобы выпустить обоим пар. А Валиде-султан, из-за пережитого стресса, стало плохо и её в покои увела целая делегация слуг во главе с Гёзде Йилдиз. Так что просто стоять остались только мы с Акгюль Кадирой.

Она думала о чём-то своём, скрестив руки на груди и наблюдая за тем, как скрещиваются сабли Орхана и Османа, а я, не зная куда себя деть, просто стояла опустив руки и устремив взгляд в небо, переваривая всё случившееся уже в спокойной обстановке. Мне не давало покоя то, как смотрел на всё случившееся в зале аудиенций Альтан Дамир. То, как он произнёс слово «жена». Те его слова должны были показать, что он поддерживает меня. И они показали. Вот только показали они это всем остальным, но не мне. В них не было души. В них не было ничего. Одна пустота, что было совсем неудивительно после всего того яда, что вылили в султанские уши и всех наших ссор. Однако...

- Будь внимательней - Беркант вновь ударил по рукам Махмуда тупым концом сабли. Звук вышел громким, чем привлёк всеобщее внимание и разогнал все мои мысли как стайку надоедливых мошек.

- Ух - успел лишь выдохнуть юноша перед тем, как упасть на землю от потери равновесия.

- Не тренируйтесь с тем, кто не может научить вас чему-то новому, шехзаде - раздался женский голос и от кучки крымцев отделилась молодая девушка в скромных одеждах служанки Улу-хани.

- Ты кто? - в довольно грубой форме поинтересовался Махмуд и поднялся на ноги, неловко отряхнув свои одежды.

- Моё имя - Мейрам, шехзаде - улыбнулась девушка - если позволите, я бы хотела потренироваться с вами.

Мальчишка скорчил гримасу:

- Ты - девушка, - констатировал он очевидное - а я не опускаюсь до подобных низменностей, как сражение со слабым полом.

- Хорошо - просто ответила Мейрам, успевшая почти вплотную подойти к двум шехзаде, а уже в следующий миг, сделав вид, что возвращается к своим, выхватила у несопротивляющегося Берканта саблю и под изумленным взором окружающих плашмя ударила юношу по руке, в которой он держал своё оружие.

Осман ахнул, сабля упала на землю. Бостанджи ринулись вперед, но мальчишка, краснея до кончиков ушей, взмахнул свободной рукой: «Стой!»

- Да, кто ты, вообще, такая! - возмутился шехзаде, быстро поднимая свою саблю с земли.

Служанка улыбнулась, подняла оружие и направила кончик клинка на Махмуда:

- Если победишь, то расскажу.

Неслыханная дерзость. Однако крымцы не спешили останавливать девушку. А Майсара лишь с интересом уставилась на свою служанку.

- Хорошо, будь по-твоему - Осман встал в боевую позу - начинай.

- Уже, - Мейрам сделала три стремительных шага, клинок взвыл. Сабля шехзаде взметнулась в воздух и упала у ног Орхана. - Рука - продолжение сердца, шехзаде. А ваше... - она ткнула эфесом ему в грудь, - ...бьется слишком громко.

Он зарычал, схватил оружие, и на этот раз в его глазах вспыхнул не смущенный мальчишка, но янычар, увидевший бунт.

- Ладно, попробуем, - Махмуд вздохнул, и в этом вздохе растворились остатки гордыни. Пальцы сжали эфес сабли с новой решимостью - будто клинок стал тяжелее от внезапного понимания.

Сталь запела. Удары сыпались как град: Мейрам атаковала стремительными взмахами, будто рисовала в воздухе невидимые знаки. Осман отступал, прикрываясь клинком, пока девушка не совершила головокружительный пируэт - лезвие коснулось его шеи, холодное как зимний ветер с Босфора.

- Вы невнимательны, - её улыбка напомнила кошку, прижавшую лапой мышку.

- Знаю, - Махмуд закрыл глаза, и капля пота скатилась по его виску. - Мне это... повторяют как мантру.

- Тогда лечите не симптомы, а болезнь, - Мейрам отступила на шаг, сабля описала в воздухе полумесяц. - Начните с...

Она не договорила. Внезапный выпад - клинки встретились звоном, высекая искру. Осман парировал, затем контратаковал, и в его движениях вдруг проступила хитрая ритмичность, словно он разгадал танец противницы.

- Так? - Его улыбка вспыхнула, как масляный светильник в темноте - теплая, живая, с озорной искоркой.

- Вы всё время притворялись, шехзаде, или только сейчас прозрели? - Мейрам прищурилась, ловя дыхание.

- И то, и другое, - он воткнул саблю в землю, оставив дрожать рукоять подобно стреле, воткнутой в мишень. - Теперь твоя очередь. Кто ты?

- Не выиграли - не узнаете, - девушка ловко подбросила клинок, поймав его за обух, и вернула ошеломлённому Орхану. - Да и имя я назвала.

- Служанка? - Осман наклонился, будто пытаясь разглядеть тайные знаки на её ладонях. - С таким умением обращаться с ятаганом?

- Вы проницательны, шехзаде.

- И всё же... - он шагнул ближе, голос стал тише.

- Не выйдет - усмехнулась девушка - не со мной...

- Мне тоже необходимо сразиться с тобой...

Голос прозвучал как удар тамбурина в тишине храма. Султан вышел из-за колонн, и солнечный луч скользнул по его парчовому кафтану, превратив золотые нити в жидкое пламя. Мейрам замерла, будто превратилась в соляной столп из древних преданий. Даже ресницы не дрогнули - только серебряные бубенчики в косах звенели от учащённого дыхания.

- ...чтобы узнать, - Альтан остановился в шаге, положив руку на рукоять кривого ятагана, сделаную из нефрита, - откуда у служанки умения, достойные кызылбашского мастера?

Мейрам опустила голову, и тень от её челки скрыла лицо - лишь капля пота упала на плиты, оставив тёмное пятно. Улу-хани метнулась вперед со льстивой улыбкой, которую, к сожалению, под тонким яшмаком было трудно разобрать.

- повелитель - запела она и одежды её взметнулись на ветру алым шлейфом - простите за дерзость мою служанку! Я её совсем избаловала, отчего она совсем отбилась от рук...

Но султан остановил её жестом. Перстень с александритом бросил ядовито-зелёный блик на щеку Мейрам, когда его пальцы впились в её подбородок.

- Молчи. - Голос Дамира звучал мягко, как шелк, скользящий по лезвию. - Ты подаришь её мне, Майсара? - Его пальцы сильнее сжали подбородок девушки, заставив вздрогнуть. - чтобы расплатиться со мной за свою дерзость?

Воздух сгустился, как сироп. Майсара замерла, её ноготь с позолотой впился в ладонь.

- Она ваша, - прошептала Улу-хани, и в глазах её мелькнуло что-то, напомнившее мне кошку, выронившую мышку в воду.

°*****°

Мир словно песочные часы истории перевернулся вновь за какие-то считанные месяцы, едва Мейрам облачилась в шелк титула гёзде. Отъезд крымской делегации во главе с Беркант Орханом оставил за собой шлейф шепота, будто османские ветры унесли не просто гостей, а осколок былого могущества. Двор замер, словно перед грозой: даже мраморные львы у трона, казалось, стиснули пасти, чуя перемены.

Но истинный ураган бушевал в гареме. Я, как тень прежней власти, и Пинар Айзада - некогда живая жемчужина в диадеме султана - стали призраками прошлого. Её, ещё совсем недавно подарившую династии второго шехзаде, забыли стремительнее, чем увядает роза, брошенная под копыта коня. Дитя, еще вчера бывшее её щитом, теперь лежало в колыбели, словно амулет, потерявший магию.

И уже не по вине, вернувшейся из ссылки Хасеки, что решила вновь давать наложницам абортивные средства под видом чая и лечебного отвара. Нет, не зелья в чашах наложниц сгущали воздух, а нечто иное - невидимое, как дыхание джиннов. Эпидемия, пожирающая всех: калф с лицом, покрытым багровыми язвами, визирей, захлебывающихся собственной кровью у карт военных походов. Смерть танцевала сарабанду, выбирая тех, кто осмелился противиться крымскому восхождению Орхана и тех, кто не угодил новой фаворитке. Слуги шептались, что это месть духов степей - или перст Аллаха, указавший на гордыню Порты.

Альтан Дамир... О, как горько было слушать доклады Исхан Юсуфа! Султан, чьи утренние молитвы когда-то будили муэдзинов, теперь являлся на диван с глазами, красными, как закат над Босфором. В его покоях витал дух забвения - прокисшее вино, сожжённые свитки указов, шепот наложницы с губами, сладкими от мальвазии. Я застала их за пиром в ночи: он, опьянённый до безумия, рвал виноградные гроздья над головой девчонки, чей смех звенел, как разбитый кувшин.

- Ты губишь империю ради смуглых бедер! - крикнула я, и эхо понесло эти слова по коридорам, будто сорвавшийся с цепи ветер.

Но султан лишь засмеялся, швырнув в меня косточкой финика. Его пальцы, обвитые жемчугом Мейрам, сжали кубок так, будто это была держава - а в ней лишь дрожали капли вина.

Уходила я, чувствуя, как её улыбка - острая, как ятаган - режет спину. Гнев мой кипел, как расплавленный свинец в горниле, но руки были пусты. Даже слёзы высохли, став прахом на ветру перемен.

А за окнами, в чёрном небе, кружили коршуны. Ждали.

Тем же вечером, не найдя Айзаду в её покоях, я направилась к Тан Джайлан. Аромат жасмина из бронзовых курильниц смешивался с запахом старого пергамента в её канцелярии. Кетхюда-хатун, перебирая свитки с отчётами, подняла на меня усталый и удивленный взгляд:- Хасеки в хаммаме. Судя по запаху розовой воды, всё ещё надеется на ночной визит...

Не дослушав, я уже шла по мраморному коридору, где свет масляных ламп дрожал в позолоченных нишах. Чичек Бейза, дрожащими руками подав мне шёлковый пештемаль и серебряный ковшик, осталась у дверей харарета - давний страх перед Айзадой заставил её вцепиться в резную колонну.

Пар, густой и обволакивающий, словно дыхание джинна, окутал тело горячим шёлком, заставив кожу задрожать от контраста прохладного мрамора под ладонями. В парильне, под куполом, где лазуритовые звёзды мерцали сквозь дымку, будто глаза незримых духов, Пинар возлежала на чебек-таши, подобная изваянию богини. Её служанки - тени в позолоченных накидках - метнули на меня взгляды, острые как ятаганы, но исчезли по взмаху моей руки, словно дым от ароматических палочек. Дверь в согулук захлопнулась, оставив в тишине лишь звон цепей небольших бахурниц.

- Баш-Хасеки? - Хасеки, полулёжа на чебек-таши, и виду не подала, что удивилась моему приходу, но я точно могла сказать об обратном, как и об её насторожённости, возникшей стоило мне только появиться - что привело вас сюда в столь поздний час?

- У меня встречный вопрос, - я опустилась напротив, и раскалённый камень под пештемалем обжёг кожу, будто напоминая: ты на чужой территории. Серёжки-бубенцы зазвенели резко, нарушая тишину, - словно предупреждая: осторожнее. - Насколько помнится, ты избегала хаммама после заката. Боялась, что Султан позовёт, а ты - в пару, с распаренным лицом и волосами, пахнущими травами, а не амброй?

- Ключевое слово: боялась, - губы Айзады искривились в подобии улыбки. Она подняла изумрудные глаза к куполу, где конденсат стекал по лазуриту, как слёзы. - Теперь сердце Повелителя захватила крымская лисичка. Заколдовала так, что даже щели для сомнений не оставила. В отличие от тебя, Упрямая Лунная Душа. Помнишь, как шептались, будто он готов был ради тебя сжечь даже Коран?

- О, видит Аллах, то была не любовь, а одержимость, которая чуть не погубила целую империю в критический момент - я провела рукой по влажному мрамору, ощущая под пальцами шрамы старых трещин. - А твоя лисичка околдовала его не чарами. Вином. Маджуном из крымских трав, что кружит голову сильнее опиума.

Пинар повернула голову. Капли пота, словно жемчужины с разорванного ожерелья, скатились с лебединой шеи на плечи, блестящие перламутром влажной кожи. Аромат розовой воды смешался с горьковатым дымком бахурниц, где тлели зерна укропа против дурного глаза.

- И ты, узнав о крымской лисице в опочивальне падишаха, дрожишь, как перепелка в когтях ястреба? - её смех звякнул о мраморные стены, как медная чаша об пол. - Боишься, что новоявленная фаворитка вырвет корни власти из твоих рук? Но разве не ты носишь в жилах кровь чингизидов и крымской знати? - Пальцы с хной, узорчатой как крымская вышивка, коснулись моего запястья. - Её род восходит к пастухам с Чатыр-Дага, а твои предки пили кумыс из ханской чаши...

Мое отражение в медном тазике вздрогнуло, когда я резко одернула руку. Вода с лепестками граната расплескалась, нарисовав кровавые блики на каменной поверхности. Переведя взгляд на эти красные лужицы, я тут же пожалела о своём порыве, ведь целью моего прихода в хаммам было вовсе не поддержание вражды, зародившейся в тот самый миг, когда меня назвали султанской фавориткой ещё под старой, лживой, личиной.

- Я беспокоюсь о том, что станет с империей. Если султан сопьётся и в народе его окрестят пьяницей. Сколько бы раз не упоминались мои корни, фактом остаётся то, что я никогда не была на своей родине и воспитывалась я здесь, во дворце, под крылом Султана Дамир Мурат Хана.

Она замерла, словно ящерка, прижатая солнечным лучом к раскалённому мрамору хаммама. В её глазах, зелёных, как ядовитый сок молочая - того самого, что няньки капают плачущим младенцам, чтобы горькая правда жизни не вырвалась из их губ слишком рано, - мелькнуло нечто. То самое, что видела я в зрачках ручного гепарда из султанского зверинца перед прыжком: вспышку дикости, промелькнувшую между золотыми ресницами, словно кинжал, блеснувший под шёлковыми складками халата. Пар вился над чашей с красной водой, где плавали лепестки граната, а где-то в нише позвякивал медный кувшин, наполняемый невидимой рабыней.

- Зачем ты пришла ко мне, Баш-Хасеки? - голос Айзады рассыпался стальными бусинами по мраморному полу, отражаясь эхом от купола, расписанного лазурными звёздами. Её пальцы с силой сжали край пештемаля, вышитого серебряными нитями - С Фирузой ты шепталась в тени кипарисов, как голубка с птенцом. Клялась возвести её сына в ранг шехзаде... - она резко вдохнула - ...хотя знала, что это отодвинет твоего Мехмеда на два шага дальше от трона.

Я позволила себе улыбнуться, ощущая, как капли пота скользят по обнажённой спине. Где-то за ширмой звякнули серебряные бубенцы - должно быть, банная служанка поправляла в сугулуке бахурницу с амброй, чей дым вился сизыми змейками вокруг колонн.

- Когда-то давно, ещё в детстве, я слышала, что султанские наложницы называют друг друга сёстрами, - я вздохнула, подперев ладонью подбородок, и на мгновение умолкла, с наслаждением слушая тонкий звон серебряных бубенцов в своих серьгах. - И сегодня я пришла сюда, чтобы мы наконец отринули нашу ненужную вражду и стали наконец теми самыми сёстрами.

Хасеки вновь рассмеялась. Её смех звенел, как разбивающийся хрусталь шаха - прекрасный, но готовый поранить.

- О-о-о, - с усмешкой протянула Пинар и вслед за мной подперла подбородок кулачком. Взгляд её упал на моё оголённое плечо, на котором виднелся старый шрам от стрелы, пущенной Акгюль Кадирой - А можешь мне, пожалуйста, напомнить, какие у тебя отношения со своими сводными сёстрами?

В ответ на усмешку я улыбнулась довольно дружелюбно, про себя при этом отмечая, какой хороший выпад сделала султанская любимица: уколола точно в цель. Да так, что и не каждый на моём месте смог бы понять, приняв всё за чистую монету.

- Ах, Айзада, - произнесла я, медленно проводя пальцами по шёлковому краю своего пештемаль. - Мои отношения со сводными сёстрами - это совсем другая история. В конце концов, здесь, во дворце, мы все в одной лодке. И я верю, что настоящая сестра - это не та, с кем ты связан кровью, а та, кто поддержит тебя, когда это действительно нужно.

Айзада приподняла бровь, явно не ожидая такой философской отповеди.

- Или ты считаешь, что я не права? - добавила я, глядя ей прямо в глаза.

- Время покажет, - уклончиво ответила она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

Я удовлетворенно улыбнулась. Этот раунд остался за мной.

°*****°

Должна признаться, я соврала Пинар Айзаде. Но лишь в одном - будто трепещущие свечи в гаремных покоях тревожатся о судьбе империи. Истина же пряталась в складках моего шёлкового энтари, пропитанного ароматом страха: Мейрам была не просто пешкой. Она оказалась тем самым кинжалом с ядом в ножнах, который моя мать годами точила в тайне от всех. Заговор, о котором мы с Исханом Юсуфом шептались при свете масляных ламп, перебирая архивные свитки, теперь пустил ростки - извилистые и липкие, как корни мандрагоры под тронным залом.

Но даже я, привыкшая к театральным жестам родни, замерла на следующее утро, когда в мои покои ворвался запах гранатовых духов. Мейрам стояла на пороге, бледная как лунный свет на мраморном полу, её ногти впились в дверной косяк - десять алых полумесяцев на полированной древесине. Прошла всего одна ночь с тех пор, как я застала их с султаном за непотребством и завела непростой разговор с Айзадой...

- От вашей великой любви, о которой все в гареме говорят с придыханием, ничего не останется! Так и знайте...

Солнечный зайчик, пробивавшийся сквозь ажурные ставни, дрожал на её щеке, словно золотая слеза. О, эта глупая девочка! Разве можно было всерьёз верить, что задание Майсары Хатун - просто соблазнить повелителя? Нет, они вложили в неё нечто большее: искру настоящего чувства, чтобы пламя обожгло даже меня.

Я рассмеялась от всей души. Так, как давно уже не смеялась - чисто и искренне, позволяя мелодичным нотам моего веселья разлететься по мраморным залам дворца, где эхо подхватило их и унесло в коридоры, заставляя служанок замирать с кувшинами в руках. Слова Мейрам - этой нахальной служанки, оставленной моей дорогой кузиной во дворце в качестве подарка султану, - в попытке посильнее ударить по гордости, лишь позабавили меня и нисколько не задели. Её тщетная попытка казаться грозной напомнила мне котёнка, выгнувшего спину перед тигрицей.

- О, моя дорогая, - произнесла я, сидя на диване у открытого окна, откуда доносился шепот фонтана, и медленно покачивая веером из слоновой кости, чьи ажурные узоры отбрасывали кружевные тени на моё лицо, - в гареме не может быть той великой любви, о которой все так страстно мечтают в своих грезах. Всё это - одна сплошная ложь, сотканная из шёпота свечей и теней, играющих в догонялки на стенах наших покоев. Здесь правит лишь власть, интриги и холодный расчёт. Любовь - лишь сладкая иллюзия, которой мы кормим себя, чтобы не сойти с ума от этой золотой клетки.

Она попыталась перебить, но я щёлкнула пальцами, и служанка-нубийка бесшумно закрыла дверь снаружи. Браслеты на моём запястье звякнули, как кандалы, разрывая тишину.

- Я могла бы сказать, что ты ещё так молода и наивна, моя дорогая. Однако именно тебя выбрали мои мать с кузиной для привлечения внимания султана, пока они сами сеют семена раздора, так что я не думаю, что ты так глупа, как хочешь казаться. Но и не так умна, как о тебе думают мои родственницы.

Я сделала паузу, позволив аромату жасмина, плывущему из сада, обволакивать каждое слово.

- И не стоит отнекиваться. Ты ведь пришла сегодня ко мне и с порога заявила такие громкие слова не только потому, что я застала вас с султаном вчера за... непотребствами. - Я намеренно растянула последнее слово, наблюдая, как её щёки заливает краска. - Ты пришла сюда, чтобы показать такую глупость, как влюблённость в султана, и чтобы выступить на публику. Чтобы все услышали и ни в чём тебя не заподозрили.

Мейрам отступила на шаг, её пальцы вцепились в складки платья, будто ища опоры.

- Вот только я догадалась, - продолжила я, вставая и приближаясь к ней так близко, что увидела, как дрожит её ресница, - и это твой самый худший кошмар. Потому как я не на стороне Айсулу Данары Султан и Майсары Хатун. И если ты не расскажешь мне о том, что они задумали, сейчас, потом не вини меня за жестокость.

Она выпрямилась, пытаясь скрыть страх под маской презрения:- Вы не посмеете меня тронуть. Вы уже далеко не в том положении, когда султан исполняет ваш любой каприз. Это место заняла я. И я вам ничего не расскажу.

В её голосе лопнула струна - фальшивая, как позолота на дешёвом кубке. Я провела веером из слоновой кости по её щеке, холодной, как мраморная плита в усыпальнице:- Милая, ты забываешь: в этой клетке даже попугаи умеют повторять чужие секреты. А я... я умею вырывать их с корнем.

Мейрам ответила лишь надменным взлётом подбородка, бронзовые серёжки-полумесяцы яростно закачались в такт шагам. Дверь с резным алеппским узором захлопнулась за ней, оставив в воздухе шлейф амбровых духов и дерзкое пренебрежение этикетом. Я, не удостоив беглянку упрёком, позволила себе лишь кривую усмешку - пусть думает, что одержала победу. Пальцы машинально расправили складки парчового феранже, когда я вернулась к окну, где жасминовый ветерок играл с золотой бахромой занавесей.

Диван, обитый дамасским шёлком, принял меня в свои прохладные объятия, а взгляд утонул в калейдоскопе дворцовой жизни: евнухи в алых фесках сновали меж клумб, словно кровавые капли на изумрудном бархате сада. Где-то там, за стенами из резного сандала, Великий Визирь в этот самый момент, наверное, склонялся над картами заговора, торопясь выполнить обещание раскрыть заговор за три дня. Срок истекал с заходом солнца, а я всё ждала, будто девочка у моря, всматриваясь в горизонт в надежде увидеть парус спасения.

Странное дело - годами я подозревала, что мать, словно искусный ювелир, сплетает нити заговоров в ослепительное ожерелье власти. Но когда пришла пора услышать подтверждение от других, горло сдавил ледяной обруч страха. Глупая надежда, словно упрямая бабочка, билась под рёбрами: а вдруг Мейрам внезапно смягчится, откроет истину, и я успею встать между матерью и пропастью? Может, хватит слов, выговоренных дрожащим голосом в полумраке её покоев, чтобы остановить этот безумный карнавал?

Но судьба, эта слепая пряха, дернула ниточки иначе. Фаворитка унесла тайну за порог, а три дня спустя Исхан Юсуф, склонив свою лохматую и как обычно ничем не покрытую голову, положил передо мной ларец с письмами, что перед этим предоставил на обозрение всему Дивану. Чернильные строчки, будто скорпионы, жалили глаза: Данара Айсулу Султан действовала в одиночку. Ни следов сговора с Мейрам, ни намёка на участие Майсары Хатун. Пальцы сами сжали пергамент, пока ум лихорадочно складывал пазл: только Эсин Кютай Султан, чьи руки привыкли к вышивке, а не к подлогам, могла столь искусно подделать улики.

"Нелепо!" - хотелось закричать. Эта жеманная кукла, десятилетиями щебечущая о модах и поэзии? Эта тщеславная женщина? Но факты, как ядовитые зёрна граната, выстраивались в чёткую мозаику: Дул-Хасеки, чей ум острее ятагана, никогда не оставила бы сообщников в живых свидетелях. Не позволила бы себе утонуть, не приковав к ногам гири из тел слуг.

А мать... О, мама! Ты, которая учила меня распознавать заговоры в узорах ковров на своём примере, как могла так глупо попасться? Отправляясь в Крым вслед за сыном, позволила схватить себя, как воришку? И бросить в темницу, в руки сына своей давней соперницы?

Ответ ворвался вместе с северным ветром, сорвавшим мой платок из серебряных нитей. Жемчужины, похожие на слёзы, закатились под резной сундук, а их тихий перезвон утонул в гулком эхе пустого помещения. Я замерла, наблюдая, как солнечный луч, пробившийся сквозь решётчатое окно, дробит кроваво-красные розы на персидском ковре, превращая их в шахматные клетки. Мы стали фигурами в этой игре: ты - ферзь, оттеснённый к краю доски, я - конь, запутавшийся в собственных движениях, а Эсин, похоже, оказалась пешкой, внезапно ставшей королевой. Но чья рука двигает фигуры? Тени на стенах словно насмехались, а правда, как хамелеон, меняла цвет с каждым вздохом. Догу Ага пытался отговорить меня от визита в темницу, утверждая, что с моим статусом нельзя поступать так необдуманно и резко. Но это меня мало волновало, и я оставила его с Чичек в покоях, продолжив свой путь к Дул-Хасеки в сопровождении одного Юсуфа.

Коридор гарема, обычно наполненный шепотом и ароматом амбры, встретил нас ледяным молчанием. Великий Визирь шёл позади, его кинжалы в ножнах из крокодиловой кожи отбивали мрачный марш: чик-чик, чик-чик, словно отсчитывая последние мгновения перед казнью Мы спускались в преисподнюю по винтовой лестнице, где ступени, стертые поколениями осужденных, скользили под ногами, как чешуя исполинского змея, свернувшегося в вечном ожидании. Факелы, шипя от сырости, лизали стены, оставляя на камне кровавые рубцы, а мой кафтан из дамасской парчи, отяжелевший от влаги, цеплялся за выступы, будто невидимые руки пытались удержать меня от рокового шага.

Решетка темницы, почерневшая от времени и отчаяния, скрипнула, словно кости древнего стража. Воздух врылся в легкие едкой смесью ржавчины, гниющей соломы и страха - того особого страха, что въедается в кожу, как чернильная клякса. И там, в клетке, где даже пламя факела меркло, будто затравленный зверь, стояла она. С нее сорвали парчу и серебряные браслеты, но не смогли отнять главного - царственной осанки, от которой съеживались даже крысы, шуршащие в щелях. Ее глаза - два обсидиановых клинка - вонзились в меня прежде, чем я успела опустить веки.

- Дочь моя, - прозвучало из тьмы, и я узнала этот голос - все тот же, что некогда разгонял ураганы в гареме. - зачем ты пришла?

Я впилась пальцами в прутья, ощущая, как холодный металл вгрызается в ладони:- Зачем? - вырвалось у меня, слово, острое как шип граната. - Лучше скажи, зачем плела паутину заговора, что привела тебя в эту яму?

Тень улыбки скользнула по ее иссохшим губам. Взгляд, черный как смоль, устремился к сводам:

- Ты когда-нибудь задумывалась о нашей незавидной судьбе, дочь моя? Как так вышло, что, будучи дочерью законной супруги султана, ты не носила этот громкий титул «султан»? Как будучи крымчанкой оказалась рождённой на землях осман? Твой отец умер, но прошёл какой-то жалкий месяц, за который я не успела оплакать своего почившего мужа, как меня выдали замуж за Султана Дамир Мурат Хана и насильно увезли за море. Для всех них это было милостью, честью и волей Аллаха, коль я приглянулась высокому и могущественному гостью, способному по мановению руки оборвать нити нашего существования. Я противилась, пыталась не раз сбежать, но каждую мою попытку жестоко пресекали. Им не было дела до моих чувств. В конечном итоге тебя взяли в заложницы чтобы усмирить меня и подчинить как норовистую кобылу. Но хоть я и склонила голову, но не смирилась. Прямо Султану сказала, что если останусь в гареме, рад этому никто не останется...

Сердце сжалось, будто ледяной рукой, а в ушах зазвенело от прилива крови:

- Так вот почему ты запрещала вмешиваться в дела Мелек Дилары Султан... - голос сорвался, став хриплым от ярости. - Хотела увезти нас с Орханом подальше от дворца... Изолировать от других детей... Вся эта кровавая воронка - твоих рук дело?

Мать провела ладонью по рукаву своих лохмотьев, будто по роскошной ткани, расшитой золотом. Она словно наслаждалась моим смятением, её ноготь, обломанный и желтоватый, царапал грубую ткань с таким изяществом, будто перебирал жемчужные нити. Её тень, искажённая светом факела, скользила по сырым стенам темницы, превращаясь то в хищную птицу, то в извивающуюся змею. Здесь запах плесени смешивался с ароматом её любимого масла, горьким, как полынь, и сладковатым, как разлагающаяся роза. Капли конденсата падали с потолка, оставляя на её щеке чёрные дорожки, словно слёзы самой темницы.

- Ты выросла умной женщиной, Мерием Айжан, хоть и поступаешь порой очень глупо, - кивнула мать, и в уголке её рта заплясала тень улыбки. Её голос, словно шёлк, пропитанный ядом, обвивал горло. - Поначалу мне и усилий почти не надо было прикладывать... Лишь подтолкнуть к обрыву. - Из своей камеры она окинула взглядом коридор темницы, видимо, убеждаясь, что кроме неё, меня и Исхана рядом никого нет. Взгляд её лишь на мгновение задержался на Великом Визире, скользнув по его парчовому кафтану, расшитому звёздами Османской династии. Словно размышляя, не лишний ли он здесь, прежде чем произнести следующие слова: - Достаточно было лишь подмешать к своим маслам каплю яда, чтобы избавиться от своего пленителя. Жаль только, что дети мои выросли не столь послушными, какими мне бы хотелось... Но, с другой стороны, так стало даже лучше...

Я стиснула прутья, пытаясь разглядеть в этой исступленной женщине черты той холодной, недоступной матери из детства. Ту, чей взгляд заставлял дрожать даже евнухов. Ту, что запрещала плакать на людях.

- Что ты с Майсарой планировала сделать, используя Мейрам? - едва разлепляя губы, поинтересовалась я, страшась услышать ответ. Слова повисли в воздухе, смешавшись с дымом факелов. - Или эту тайну ты унесёшь с собой в могилу?

- Мне уже нечего скрывать, - Данара Айсулу вновь посмотрела на мужчину за моей спиной. Её пальцы сжали прутья, суставы побелели, будто кости прорвали кожу. - Меня и так уже подставили. Подумать только, подставили собственные дети и женщина, которую я когда-то могла назвать своей подругой. - Она горько усмехнулась, и в этом звуке зазвенели осколки разбитых зеркал гарема. - Я плела паутину тридцать лет! Сеяла хаос и разрушения, чтобы увидеть Османскую империю подшей прахом под копытами крымских коней! А мой сын... - голос вдруг дрогнул, выдав трещину в ледяной маске, - как мой Орхан воссел бы на трон чего-то нового. Но он предпочёл стать тенью султана. Тенью!

Спина налилась свинцом, когда я отпрянула от решётки и неожиданно для самой себя наткнулась на твёрдую грудь Юсуфа. Его ладонь легла мне на плечо - тяжёлая, как доспех, но пальцы сжались почти нежно. Где-то в глубине коридоров упала капля, и эхо разнесло её звон по каменным сводам, будто отсчитывая последние удары сердца перед казнью. Визирь молчал, но его молчание гудело, как натянутая тетива.

- И ты не пожалела бы собственных внуков?

Взгляд матери метнулся ко мне, и в грудь словно бы воткнулись два острых кинжала. Её глаза, цвета воронёной стали, вспыхнули:

- Скажи мне, моя дорогая дочь, сколько раз я говорила тебе не связываться с Альтан Дамиром? Ты не вняла материнским предостережениям, так чего ты хочешь теперь, пожиная плоды своих решений?

Тишина обрушилась густой пеленой, липкой, как древесная смола, затягивающая дыхание. Где-то в глубине подземелья скрежетнул ржавый замок, словно чьи-то зубы сжались в предсмертной агонии. Ветер, пробирающийся сквозь щели, донес крик совы - хриплый голос ночи, вещающий о конце. Исхан придвинулся так близко, что его дыхание, пахнущее гранатовой кожурой и холодной сталью, обожгло мой висок.

- Твоя мать забыла упомянуть, - прошептал он, и слова, едва коснувшись губ, растворились в воздухе, - что Мейрам не пешка. А крымские беи... - он сделал паузу, давая мне услышать скрип кожаных ножен за его спиной, - их согласие куплено кровью.

Сердце замерло, будто кто-то выхватил его из груди. Даже мать застыла, её ноздри дрогнули, вдыхая воздух, внезапно наполнившийся запахом миндаля - предвестником цикуты. Тени в камере зашевелились, словно живые существа, готовые наброситься на нас.

- Ты... - прошипела она, впервые потеряв над собой контроль. Её рука рванулась сквозь решётку, цепляясь за складки моего энтари, но Великий Визирь был быстрее. Лезвие с гравировкой «Нет силы, кроме Аллаха» рассекло воздух, и лоскут парчи с вышитым полумесяцем остался в её руке, будто окровавленный трофей. Сталь тихо запела, отражая тусклый свет факелов.

- Время историй окончено, Данара Султан, - произнёс он, и в его голосе зазвучала мелодия, которую пели плакальщицы на похоронах падишахов. - Султан требует знать: где письма с печатями беев? Где карта подземелий под Топкапы?

Мать отступила вглубь камеры, смеясь. Её смех звенел, как разбитый фарфор, и эхо подхватило его, превратив в хохот джиннов, запрятанных в стенах. Тени вокруг неё заклубились, словно пытаясь скрыть её от наших глаз.

- Ищите, - прошептала она, прижимая лоскут к груди, где билось сердце, израненное предательствами. - Ищите в пепле сожжённых библиотек. В зрачках ослеплённых поэтов. В песне соловья, которому я вырвала язык... - её голос становился всё тише, словно утягиваемый в бездну, где шепчутся духи забвения...

Гул шагов прервал её. В коридоре замелькали огни - факелы стражи, бросающие кровавые блики на сырые камни. Их тени плясали на стенах, сплетаясь в узоры, напоминающие руны рока. Час её суда пробил. Но в последний миг, когда солдаты схватили её за руки, оставив синяки на бледной коже, она крикнула мне слова, от которых замёрзла кровь:

- Спроси у своего визиря, что нашли его люди этим утром!

- Что они нашли? - выдохнула я, едва бостанджи, сопровождающие мать, скрылись за углом и эхо их шагов стало приглушённым. Голос мой дрожал, как паутина на ветру, а ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы кровавых отметин. Взгляд упрямо цеплялся за поворот, где исчезла её фигура, будто пытаясь вернуть время вспять.

- Это не важно... - он отвел взгляд, и в этом жесте я прочла правду страшнее любой лжи.

- Что? - мой голос сорвался в крик, эхо которого билось о стены, как сумасшедший мотылёк, разрывающий крылья о шипы.

- Тело Михман Анаса... - его слова падали, как камни в колодец. - У Эндеруна. Тот же яд. Тот же почерк.

От его обреченного ответа, я почувствовала, как земля уходит из-под ног, обнажая пропасть. В ушах зазвенело, будто тысячи цикад пели погребальную песнь, а сердце забилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди, как птица из клетки.

Михман не был официальным шехзаде, но султан признал его своим сыном и воспитывал во дворце наравне с остальными. Его смерть, пусть и скрытая из-за незаконнорожденности, оставила глубокий след. Убийцу, даже если она была обвинена несправедливо, едва ли пощадят...

Прежде у матери был шанс выйти после суда живой. Да, пускай лишённой всего и изгнанной из столицы, но живой. Теперь же о такой вероятности не могло быть и речи.

Исхан резко развернул меня к себе, закрыв ладонью рот прежде, чем у меня успел вырваться вопль. Его пальцы, шершавые от старых шрамов, пахли железом и миррой. Глаза, всегда такие непроницаемые, словно озера подо льдом, теперь горели, как угли в жаровне. В них читалась боль, смешанная с решимостью, будто он уже видел свой конец в зеркале судьбы.

Его ладонь была тёплой, почти обжигающей, но я чувствовала, как холод проникает в душу, сковывая её кристаллами страха. Слова матери эхом отдавались в голове, превращаясь в ледяную лавину, сметающую последние опоры разума.

- Тише, - его шёпот был тёплым шёлком на израненной душе. Рука Юсуфа сомкнулась на моей талии, прижимая к груди, где под парчой билось сердце, знакомое с войной. В складках его кафтана пахло полынью - травой, что кладут на глаза умершим. - тише... не накликай ещё большей беды на свою голову.

Но я знала - это только начало. Змеи в этом дворце уже подползали к нашим пяткам, пряча яд в шелках придворных улыбок. А плохие новости, хоть я уже и понимала, что матери не удастся уйти живой от последствий своего отчаяния, ещё только вились над нами, как стервятники над полем битвы.

И предчувствие моё меня не обмануло. Стоило только Исхану вывести меня из темницы и оставить в моих покоях на попечительство Догу Аги и Чичек, как в двери вновь распахнулись и на пороге показался Альтан Дамир с маской безразличия на лице. За ним, словно тени из кошмара, возникли Гёзде Йилдиз с паутинкой серебряных нитей в светлых волосах и Акгюль Кадира, чьи ногти, окрашенные хной в цвет запекшейся крови, сжимали веер с шипящими змеиными головами вместо рукояти.

Они пришли лично чтобы посмотреть на мою реакцию от известия о том, что помимо матери к казни был приговорён и Орхан Беркант, успевший уже отбыть в Крым в сопровождении нашей с ним кузины, крымских беев и пары палачей. Однако я не подарила им и капли представления, на которое султанские сёстры надеялись, прийдя ко мне вместе с братом-повелителем. Нет. Я не стала реветь перед ними, как это случилось перед Великим Визирем в коридоре темницы.

Однако допустила слабость и дыхание моё сбилось в тихий всхлип, который я тут же поспешила приглушить ладонью. Эта слабость пробудила в Альтане прежние чувства. Рука его, та самая, что подписала смертный приговор моей крови, дрогнула в порыве внезапного сострадания. Он шагнул ко мне, но я отпрянула, спиной врезавшись в резные панели стены.

- Зачем? - совладав с собой, я превратила своё горе в злость - в чём вина Орхана?! Он ведь никогда бы не пошёл против вас и не допустил бы, чтобы кто-либо ещё пошёл против вашей власти! Я, как ваша жена и его сестра, тому гарант! Я добровольно вызвалась стать вашей заложницей! Так за что же вы так, ради Аллаха скажите, со своим же братом поступили!?

Молчание повисло тяжелее парчи на его плечах. В его глазах, цвета зимнего неба, отразилось мое лицо - искаженное болью, но не сломленное. Что-то мелькнуло в том взгляде: трещина в броне? Миг сомнения? Но султан лишь опустил руку, повернулся и вышел, оставив меня с сестрами.

Кадира зазвенела браслетами, словно цепями. Ее веер, расшитый серебряными змеями, коснулся моей пряди, как ядовитое жало.

- Султанша-неудачница, - прошипела она, и в голосе её заплясали искры ненависти, знакомой мне уже долги десятилетия - Уж лучше бы оставалась Хатун и вдовой какого-то никчёмного паши-изменника. Теперь ты узнаешь цену амбициям. Твоя мать сгниет в безымянной могиле, брат станет призраком, а ты... Ты будешь жить. До тех пор, пока нам не наскучит твоя комедия скорби.

Но ее слова тонули в гуле прибоя, накатывавшего на виски. Море, что когда-то пело мне колыбельные, теперь вымывало из-под ног последние камни. Оставался лишь пепел - холодный, живучий, готовый вспыхнуть от малейшей искры.

Гёзде Йилдиз стояла поодаль, изучая меня взглядом, каким сокольничий высматривает перебитое крыло у ястреба. Её поза, непринуждённая, как у кошки у мышиной норы, выдавала голод - жажду увидеть, как я разорвусь на клочья. Она, приложившая ко всему этому свою руку, ждала моих слез, мольбы, слабости. Вместо этого я заставила себя улыбнуться.

- Вы с матерью никогда не задумывались, - начала я, обращаясь к младшей сестре, чьи ресницы дрожали, как крылья мотылька у огня, - что гниль не в Айзаде, не во мне, а в вас? - Голос мой звенел, будто разбитый кувшин, из которого лилась ртуть. - Вы, султанши по крови, кичитесь родословной, словно павлины - хвостами, но что вы дали династии, кроме яда в чашах и кинжалов за спиной? - Палец мой вонзился в воздух, указывая на её жемчужное ожерелье, где каждая бусина была слезой чьей-то матери. - Ваша роскошь - саван для империи. Ваши интриги - крик пустоты, что гложет вас изнутри, как червь спелое яблоко. Вы думаете, что ваше положение делает вас лучше других, но на самом деле вы просто прячетесь за титулом, боясь показать своё истинное лицо.

- И знаешь что? - я сделала паузу, в упор глядя на Гёзде. - Рано или поздно правда выйдет наружу. Люди увидят, кто вы на самом деле за всем этим блеском золота и преувеличенной красотой.

Йилдиз побледнела под моим пристальным взглядом, но я уже отвернулась от неё, зная, что мои слова попали точно в цель, и обратила свой гнев уже на Акгюль, выглядящую уже не так уверенно, как прежде. Наверняка уже не раз успела вспомнить как уже в детстве я могла метко бросятся словами, стоит меня разозлить. Сейчас же они загнали меня в угол, точно зверя - в ловушку.

- Ну а ты? Назвала моего первого мужа каким-то никчёмным пашой-изменником? - Смех мой прозвучал, как звон разбитого стекла. - Неужели успела забыть, что именно он является отцом твоего ненаглядного Великого Визиря, за которого ты так страстно желаешь выйти замуж? - Её веер дрогнул, змеиные головы щёлкнули зубами. Я шагнула ближе, чувствуя, как жар гнева раскаляет щёки. - Жаль тебя разочаровывать, но все твои желания останутся в мечтах, ибо на такую как ты - избалованную и ранимую госпожу - он никогда не взглянет. А я, как его мачеха, никогда не дам своего согласия на ваш брак. То же касается и тебя, Гёзде. И даже если Султан когда-нибудь заставит взять одну из вас в жёны, то знайте, что вы никогда не сможете добиться хоть мимолётного его внимания: сердце его уже давно занято другой...

Последние слова повисли в воздухе, как дым от погасшего фимиама, окутывая комнату горьковатым ароматом мирры и тления. Ещё много всего я успела наговорить в порыве гнева и злости - о предательствах, спрятанных письмах, о яде в чаше, поданной не тому визирю. Слова лились, как вода через треснувшую дамбу, смывая позолоту с лжи, обнажая чёрные балки правды, прогнившие до сердцевины. И в дальнейшем о своих словах я не сожалела, даже когда узнала от Чичек и Джайлан, что Гёзде Йилдиз на следующий же день собрала все свои вещи и воспитанника и спешно отправилась во дворец своего мужа - подальше от дворца. А Акгюль... О, Акгюль устроила спектакль до конца. Её покои горели алым заревом, будто сама Геенна приоткрыла врата. Служанки рассказывали, что перед смертью она танцевала среди языков пламени в платье из китайского шёлка, выкрикивая проклятия, чьи слова плавились в жаре, как воск на погребальных свечах. Дым, вонючий и сладковатый, висел над гаремом три дня, а в пепле нашли обгоревший веер с изумрудными змеями - их зубы впились в собственную чешую, словно яд обернулся против хозяйки.