Глава 43
1652
Горе впивалось в душу отравленными когтями, превращая сердце в комок черного льда - холоднее звездной бездны над опустевшим дворцом. Каждый вдох обжигал горло пеплом невыплаканных слез: я хоронила их в глубине души вместе с образами матери и брата, чьи имена теперь звучали на площадях как синоним предательства. Даже скорбь моя стала преступной - словно я сама носила в груди крамолу, которую следовало вырвать с корнем.
Одиночество обволакивало липкой паутиной. Супруг-повелитель своим указом о казни предателей воздвиг между нами стену из ледяного молчания, где каждый камень был вытесан его собственной рукой. Великому Визирю, рискнувшему провести меня к матери в сырую темницу, более не дозволялось переступать порог гарема чтобы навестить меня. Даже Тан Джайлан, всегда такая надежная, растворилась в делах Кетхюды-хатун, будто я стала чумным ветром. А Дамла... О, как я кричала тогда, выгоняя её, не в силах вынести щебет Шахерезады - этот невинный смех резал слух, будто нож по шёлку.
Только детские голоса звенели, не ведая о буре за стенами детской. Бану Махпейкер, шепчущая секреты фарфоровым куклам, и Мехмед Хакан, с важным видом водящий оловянных солдатиков по ковру-карте империи. Их смех резал слух сладкой фальшью - словно в опочивальне смерти зазвучала шарманка. Даже верные Догу Ага с Чичек Бейзой превратились в тени: их молчаливая преданность напоминала движение песочных часов, отсчитывающих часы моего безумия.
Безумия, что вырывалось наружу огненными вихрями. Баглама с перламутровым грифом треснула о мраморную колонну, рассыпав струны серебряными слезами. Свитки с султанскими стихами, пахнущие сандалом и амброй, вспыхивали синими язычками, обжигая пальцы дымом былых клятв. Земля в розовом саду жадно приняла потрескавшийся сафьяновый переплет - дневник девочки, что когда-то верила в сказки, стал пищей для корней китайской глицинии. И ни одной мольбы на их устах, ни толики ужаса в их глазах - лишь покорность, от которой еще горше сжималось горло.
Только когда дрожащие руки схватили спящую Ай, чья белоснежная шерсть ещё хранила едва уловимый запах его мускуса, мир вдруг накренился, словно древнее дерево под натиском бури. Чичек, всегда покорная, как садовый фонтан в безветренный день, внезапно рухнула на колени, прижимая к груди беззащитного зверька, а он, видимо что-то почувствовав, нисколько этому не воспротивился. Её губы задрожали, исторгая мольбу о пощаде, такую искреннюю и отчаянную, что даже камни, казалось, затаили дыхание.
Крупные слёзы катились по её щекам, падая на плотную ткань ференже, словно жемчужины с разорванной нити ожерелья. Она умоляла сохранить невинную жизнь, не губить священное создание, а лишь позволить унести его в султанский зверинец, где о нём позаботились бы с подобающим достоинством. А она сама, эта старая и вредная кошка, как живое напоминание о связи с мужем, никогда бы более не попалась мне на глаза.
При виде слёз Чичек, искренних и горьких, я словно очнулась от тяжёлого наваждения. Ноги подкосились, и я осела на пол, судорожно сжимая ткань одеяний у груди. Воздух будто загустел, превратившись в вязкую смолу, которая не давала дышать. Горло сжалось так сильно, что даже хрип не мог пробиться сквозь стиснутые зубы. Время замедлилось, превратившись в тягучую патоку, в которой тонули все звуки и движения.
В этот момент я осознала, как далеко зашла в своей ненависти и гневе, как близко подошла к черте, за которой нет возврата. И только искренняя любовь к беззащитному созданию смогла растопить лёд в моём сердце, пробудив давно забытые чувства сострадания и милосердия.
И с тех пор я перестала крушить фарфоровые вазы с гербом династии и рвать миниатюры, где он и я - два силуэта под алым балдахином. Вместо этого взяла пяльцы, ещё хранившие тёплый отпечаток пальцев матери. Первые стежки выходили кривыми, словно следы пьяного каллиграфа на бумаге, но постепенно игла затанцевала в ритме моего дыхания, превращая хаос в гармонию.
Иголка вонзалась в шёлк с тихим шелестом, будто шила дыры в самой ткани времени. Каждый стежок затягивал раны души туже, чем корсетное шитьё стягивало рёбра придворных красавиц из заморских историй. В клубах индиговой пыли, поднимавшейся от распоротых парчовых занавесей, я нашла странное утешение: крестики-дорожки упорядочивали хаос мыслей строже, чем янычарский устав.
Вышивая журавлей среди лотосов, я наконец-то поняла, почему Ширин заказывала серебряные нити из Дамаска, а Халима до рассвета засиживалась у лампады и всякий раз заставляла делать это и меня. Здесь, в переплетении узлов, жила особая тишина - не та гнетущая, что висела в покоях после его ухода, а мягкая, как шёпот шёлка на ветру.
Затворничество стало моей бронёй, моим убежищем от мира, который казался слишком острым и режущим. Словно шелкопряд, я плела кокон из серебряных нитей и персидских узоров, где за каждым витком судьбы скрывался «гирих» - геометрия, отрицающая саму возможность предательства. В шёлковых петлях тонули крики гарема: шёпотки о том, что «Баш-Хасеки уподобилась затворницам-ведьмам».
Слухи ползли по стенам, как плесень по сырому камню: «Ведьма заточена в башне», «Вышивает саван султану», «Собирает слёзы гурий для зелий». «Затворничество - мать мятежа», - шипели на кухнях, вспоминая легенду, как три поколения назад рабыня-ведьма утопила гарем в крови. Но их слова больше не обжигали, как раньше. Я будто нырнула на дно Босфора, где крики сверху доносятся приглушённо, будто песни с проплывающей лодки.
И всё же волны до меня добрались: ко мне пожаловала Пинар Айзада собственной персоной, пылая едва ли не праведным гневом. Её лицо, обычно холодное и надменное, теперь пылало от ярости. Как бы она ни старалась вернуть себе султанское внимание, все её попытки неизменно терпели крах. Её красота, некогда пленявшая многих, ныне казалась лишь маской, за которой скрывалась пустота. В её глазах читалась отчаянная борьба между гордостью и унижением.
Теперь она была готова принять моё предложение... А я... Спустя полгода с того момента, когда мы с ней говорили в последний раз, я уже не видела в этом смысла. Время изменило меня, как ветер меняет дюны - медленно, неумолимо, стирая следы прошлого. То, что раньше казалось важным - интриги, ревность, шепотки в тени кипарисов, - теперь рассыпалось, как песок сквозь пальцы. Даже месть казалась какой-то бессмысленной - ведь зачем тратить лишние силы на девчонку, которая вскоре спустится с небес на землю и разобьётся о камни действительности?
Зачем мне становиться названой сестрой этой истеричной Айзаде? Выкорчёвывать Мейрам, чьи тонкие пальцы знали толк не только в опаивании султана мукаддасским вином, но и в плетении дворцовых интриг?
С языка моего почти слетел отказ, но в последний миг я одёрнула себя и повнимательнее пригляделась к Хасеки. Пинар замерла в ожидании, её ноготь, окрашенный хной в цвет засохшей крови, нервно барабанил по предплечью, обтянутому несколькими слоями дорогой ткани, я ощутила сладкий привкус власти на языке.
Та была в явном отчаянии, раз пришла ко мне и едва ли не молила ей помочь избавиться от новой султанской фаворитки, которая лишь тем и славилась, что метала кинжалы в цель, будто играя в серенады. И губы мои растянулись в улыбке - горькой, как полынь, насмешливой, как эхо в пустом зале.
Мне было на руку назвать Айзаду сестрой чтобы в дальнейшем подставить её и в действительности воткнуть ей нож в спину. И уберечь своего сына от участи, которая постигла Орхан Берканта.
Сделав вид, что всё ещё раздумываю над её предложением, я провела ладонью по вышитой золотом подушке, ощущая шероховатость парчи. Пригласила Хасеки присесть рядом на диван, чьи ножки, изогнутые в форме змеиных тел, будто готовы были ожить и уползти в тень. Её рука, холодная и влажная, как мрамор фонтана на рассвете, дрогнула в моей - словно птица, попавшая в силки.
- Что ж, хорошо, сестрица, - прошептала я, и слова повисли в воздухе, как паутина, сотканная из полуправд и намёков. В её глазах мелькнуло облегчение - наивное, как у ребёнка, поверившего в сказку о вечной верности.
«Поверила...» - внутренний смех кольцом сжал горло. Она всё ещё видела во мне ту самую рабыню с потухшим взглядом, что когда-то подавала ей шербет. Не замечала, как тень от ажурной решётки на моём лице сплетается в узор, похожий на оскал.
- Коль мы пришли к единому мнению, - продолжила я, вставая так, чтобы свет от лампады упал на моё лицо, оставив глаза в темноте, - пригласи завтра Мейрам Гёзде в свои покои. Предложи ей прогуляться по городу под предлогом выбора мирры для султанской опочивальни. Если согласится... я проведу вас через Галерею Шёпчущих Стен и там, в городе, мы с тобой посмотрим, что можно будет предпринять.
Когда дверь захлопнулась с глухим стуком, будто захороняя последний шанс на милосердие, я вцепилась в пяльцы. Игла вонзилась в плоть у самого основания большого пальца - капля крови, алая и дерзкая, упала на вышиваемый лотос, превратив его в хищный цветок-мухоловку. «Предательство - это не нож в спину, - подумала я, - а игла, медленно ткущая саван». Узор «гирих» на шёлке теперь напоминал паутину с застывшей в центре жертвой. «Кто следующий?» - спросила я у совы, кричащей в саду, но ответом стал лишь скрип моих собственных зубов, сжатых в улыбке.
На мгновение мне захотелось, чтобы Мейрам отказалась от предложения Айзады. И на это самое мгновение мне захотелось никогда более не покидать пределов своих покоев, укрывшись от мира за тяжёлыми бархатными шторами. Однако я быстро отмела все эти мысли прочь, хоть и не особо надеялась на успех с первого раза, памятуя о том, какой себя показала новая фаворитка султана. Её змеиное обаяние и расчётливость не оставляли сомнений в её намерениях.
И каково же было моё удивление, когда я, стоя в компании Догу Аги в тайном проходе у входа в покои Пинар, услышала, как легко согласилась девчонка на предложение Хасеки, стоило той только заикнуться о том, что они могут выйти за стены дворца.
- Отлично, - отозвалась Айзада, и из голоса её пропала уверенность. Она не знала, что делать дальше, ведь я ей только предложила пригласить гёзде выйти в город. Её план рушился на глазах, как карточный домик от дуновения ветра.
Глянув на евнуха, стоящего подле потайной двери с горящим факелом в руке, я кивнула ему, давая немой знак, что он может открыть проход. Его массивная фигура напряглась, и он взялся за заржавевшие петли.
Дверь поддалась с трудом даже Догу Аге с его внушительными размерами. Петли заскрипели, словно жалуясь на вековую пыль и забвение. Камень заскрежетал о металл, и взору моему предстали покои бывшей султанской любимицы и две перепуганные женские фигурки у окна. Тени плясали на их лицах, создавая причудливые маски страха и удивления.
Пинар, довольно быстро отойдя от первоначального шока, встала и направилась в нашу с Догу сторону. Одета она была в простую уличную одежду, а в руках держала, как заметила я позже, химар - её пальцы слегка дрожали, выдавая волнение. Мейрам же застыла на месте, словно увидела призрака. Я даже не сразу поняла, что всё дело в моей внешности и свете одинокого факела, освещающего тёмный зев в стене.
- Пташка, у нас не так много времени, чтобы праздно рассиживаться на подушках, - подала я голос, когда Айзада остановилась в паре шагов от меня. Мой тон был холодным и властным, как зимний ветер.
- Вы не говорили, что с нами будет кто-то ещё, - бросила фаворитка с упрёком, обращаясь к Хасеки. - И как-то очень удачно забыли упомянуть, что этим кем-то будет Баш-Хасеки.
- Не забывай, где ты находишься, Мейрам, и перед кем. Титулы у нас не пустой звук, - отозвалась Пинар, и мне неожиданно захотелось рассмеяться. От любого другого эти слова прозвучали бы обыденно, но с её уст они прозвучали как насмешка, пропитанная ядом. - К тому же, нам, обитательницам гарема, ныне нельзя выходить в город. Только главной и законной супруге султана такое под силу.
На это наложнице нечего было ответить. Стиснув зубы до хруста в челюсти, она шагнула в зияющую пасть прохода, будто сама тьма втягивала ее внутрь. Ее плечи, еще недавно горделиво расправленные под шелками гарема, теперь ссутулились под невидимым грузом унижения. Когда Чичек набросила на Мейрам грубый химар, та вздрогнула, словно от удара плети - колючая шерсть впилась в кожу, оставив на шее багровую полосу, похожую на свежую петлю. Я наблюдала, как ее грудная клетка судорожно вздымается под тканью: короткие, прерывистые вдохи, будто глотки отравленного вина. Уличного воздуха. Вольного яда.
В узком проходе завыло, будто сама тьма затянула погребальную песню, засвистело сквозь щели, словно лезвие по кости, зашептало на языке, который забыли даже могильные черви. Каменные плиты под ногами, покрытые слизью веков, были испещрены царапинами - то ли рунами проклятий, то ли следами когтей, что царапали камень, пока не истлели в прах. Воздух пахнул железом и тлением, а тени извивались, как удавки, готовые затянуться на шее.
Мейрам споткнулась, вцепившись в мой рукав так, что шов треснул. Её ноготь - острый, как шип акциии - впился в запястье, и капля крови проступила сквозь ткань, алая и густая, словно расплавленный рубин. Она повисла на коже, дрожа в такт нашему дыханию, прежде чем упасть на плиты, где мгновенно почернела, будто её поглотила сама земля.
- Боишься? - я дыхнула ей в ухо сквозь химар и краем глаза увидела, как усмехнулась Айзада, надевавшая в это время находу яшмак. - Хорошо. Запомни этот вкус. Страх - единственные духи, что стоит носить в нашем мире.
- Не боюсь - упрямо отрезала наложница и в голосе её я услышала ту бесстрашную служанку улу-хани, что без стеснения на глазах у господ отняла саблю у старшего шехзаде и сражалась с младшим шехзаде с таким видом, будто её растили именно для того, чтобы унизить перед всеми наследника великой империи.
И всё же, когда показался солнечный свет - жидкий, как разведённое молоко, - Мейрам замерла. Её химар колыхнулся, и я увидела, как в глазах её вспыхнуло то самое: алчность, острая и прекрасная, как клинок. Она уже представляла, как будет выбирать ткани на Великом базаре, как купцы станут кланяться её кольцам. Не знала лишь, что я вижу дальше - её пальцы в пыли, цепляющиеся за край дренажной канавы, когда ярость толпы поднимет волной.
На улице ждала повозка из города - не транспорт, а насмешка. Клетка из гнилых досок, скреплённых кожаными ремнями, с колёсами, кривыми как спины рабов. Старая кобыла, шерсть в проплешинах от ударов плетью, била копытом по камням, будто отбивала такт погребальной песни. На облупленных козлах еле держался старик - глаза мутные, как забродивший айран, чалма съехала на ухо, а в бороде, спутанной в войлок, путались сухие травинки. Догу Ага присел рядом со стариком и о чём-то с ним тихо зашептался, пока мы втроём забирались в арбу, где пол был усыпан луковой шелухой, с видом, будто в стенах, из которых мы вышли нас не называли госпожами.
°*****°
Стихийный уличный рынок в двух кварталах от Капалы-чарши бурлил, словно гигантский котел, где кипела алхимия жизни. Воздух дрожал от гула, сотканного из криков ослов, скрипа телег, звона медных чаш водоносов и пересвиста сотен голосов, сплетавшихся в оглушительную симфонию. Ароматы кружили голову: терпкий иланг-иланг из глиняных курительниц, дымчатый запах жареного миндаля, уксусная кислинка перезрелых гранатов и сладковатая вонь верблюжьей шерсти.
Торговцы, будто дервиши в экстазе, размахивали руками с перстнями-печатками, их голоса взлетали над толпой: «Финики - слезы Аллаха!», «Ковры мягче, чем сны султана!», «Кинжалы, что режут ветер!». Под навесами из выцветшего шелка дрожали гирлянды медных кувшинов, отполированных до зеркального блеска, а на лотках, заваленных куркумой и сумахом, копошились мухи в янтарном меде.
Женщины в ференже, расшитых серебряными нитями, скользили меж прилавков, как тени. Их пальцы, украшенные хной сложнее персидских миниатюр, щупали шелка - будто ловили облака. Мужчины в кафтанах, пропахших овечьим жиром, спорили, хватая друг друга за рукава с вышитыми оберегами: «Клянусь бородой пророка, этот атлас выткан в Бухаре!». Дети, босоногие джинны в заплатанных шароварах, носились между ног, роняя сушеные абрикосы из краденых горстей. Их смех звенел, как цепочки на щиколотках танцовщиц, а следы босых пяток таяли на пыльной земле, словно письмена на воде.
- Ох, осторожней! - Мейрам едва удержала равновесие, когда в неё врезался вихрь из лохматого мальчишки и преследующей его девочки с ещё непокрытой головой. Её жемчужное ожерелье, выглянувшее из-под химара и ударившееся о глиняный кувшин с розовой водой, зазвенело.
- Извини, ханым! - голос мальчишки растворился за ковровой горой, где вялый персидский кот растянулся на шелках цвета увядшей розы. Тень сорванца метнулась по стене с синими «руками Фатимы», оставя на фреске трепет, как от прикосновения джинна.
- Эти чертенята - джинны, принявшие детские лики! - наложница, поправляя съехавшие химар и яшмак, догнала нас с Хасеки.
- Дети - ветви древа жизни, - Айзада провела ладонью по резной колонне, где в плетеных корзинах золотились курага и инжир. Солнечный луч, пробившийся сквозь дырявый навес, зажег в её глазах изумрудные искры. - Но порой ветви хлещут больнее плети.
Я втянула носом воздух, густой от запаха горячей халвы - где-то лили растопленную нугу на мраморную плиту. Толпа сомкнулась вокруг нас, как петля. В этом танце торга каждый акче вырывали с кровью, под аккомпанемент зурны нищих, игравших на гнилых ступенях караван-сарая. Внезапно рыночный гул разорвал вопль, острый как лезвие ятагана:
- Гнильё под видом сладости!
Переспевшая дыня с хлюпающим звуком шлепнулась у моих ног, обдав обувь и подол ференже липким соком. Через мгновение виновник шума, мужчина с лицом, обожженным солончаковыми ветрами, преградил мне путь. Толпа замерла, как перед началом казни. Даже торговец сладостями застыл с щипцами для пахлавы в руке.
- Ты обманул меня, шакал безродный! - заорал мужчина, тыча пальцем в старика за прилавком.
- Эфенди! - Догу-ага шагнул вперед, его бритая голова блеснула на солнце, пробивающееся сквозь зазор между навесами. Рука его рефлекторно потянулась к кинжалу за поясом, как и моя к кушаку, где был спрятан ханджар.
- Стой, - я подняла руку, преграждая путь евнуху. Голос мой прозвучал тихо, но с властностью, заставляющей замирать даже мух на липких финиках. - Дайте мне разобраться.
Разъяренный мужчина в потрепанном кафтане цвета выгоревшей полыни резко обернулся. Его лицо, изрезанное морщинами, словно русла высохших рек, исказила злоба, а глаза, желтые от постоянного вдыхания песка, сверкнули, как лезвия под солнцем.
- Ты чего, баба, в мужские дела лезешь? Иди со своими сёстрами куда шла...
- Объясните, что случилось, - я, не моргнув и глазом, приблизилась, и толпа инстинктивно расступилась. - Или в вашем роду не учили уважать женщин? Может мне стоит начать требовать на всю улицу возмещения за испорченную одежду и обувь?
Он сглотнул, взгляд метнулся к Догу. Тот, прислонившись к стойке с кувшинами из синего стекла, стал вертеть в руках кинжал с рукоятью из слоновой кости. Лезвие ловило свет, рисуя на земле дрожащий полумесяц.
- Да этот плут... - покупатель ткнул ногтем, обгрызенным до мяса, в сторону продавца, чья борода, седая как пепел костра, взметнулась от гнева. - Продал гнильё, закатанное в воск! Я ему пять акче отдал - последние!
- Врёт как сивый мерин! - Старик ударил ладонью по прилавку, и пирамида инжира дрогнула, обнажив нижний слой. Плоды, словно крошечные сердца, пульсировали темно-фиолетовым цветом. - я лично снял все плоды сегодня на рассвете!
- Молчи, шайтан! - мужчина рванулся вперед, но замер под тяжелым взглядом Догу. - Ты...
- Проверь, - кивнула я евнуху.
Тот, с важностью визиря, осматривающий казну, принялся щупать дыни. Его кольца с сердоликами - печатями гарема - впивались в кожуру, будто ища скрытую правду.
- Все плоды достойны султанского стола, - заключил он, вытирая руки о шелковый платок.
- Значит, лжец ты, - повернулась я к скандалисту. Солнце, пробивающееся сквозь навес, легло на моё лицо холодным пятном. - Или янычарам мало дани с честных людей?
Мужчина побледнел, будто из него высосали всю кровь. Его взгляд метнулся к переулку, где торговали рабами.
- Не твое... - он сглотнул, увидев, как Догу вновь небрежно поигрывает рукоятью кинжала, и сотни глаз устремлены на него. - Шайтан вас побери! - выкрикнул он и растворился в лабиринте рынка, как джинн в дыму..
- Спасибо, достопочтенная, - старик поклонился так низко, что едва не потерял тюрбан ставший от времени серым - Но завтра он вернется с дружками. И то уже будет не простой скандал с обманутым покупателем. Янычары придут уже не таясь.
Айзада подошла, и её тень, падая на глиняные кувшины, оживила на них древние узоры.
- И вы терпите? - её пальцы сжали амулет в виде руки Фатимы, где бирюза потускнела от прикосновений поколений. - Торгуете под взглядом смерти, как подвешенные в клетке птицы?
- Три султана сменилось, - старик плюнул в сторону минаретов, золотые полумесяцы на которых сверкали, как насмешка. - А простой люд все так же кормит дворцовых крыс. Видит Аллах, Султан Альтан Дамир Хан только говорит, что с его правлением пришёл мир. На самом деле он ничего не делает, заперевшись за своими стенами, пьянствуя и развлекаясь с крымскими девицами! А ведь янычары уже требуют крови, взывают к Великому Визирю предпринять соответствующие меры. Помяните мои слова, если так продолжиться и дальше, столицу охватит безумие, а янычары поднимутся против своего властелина.
Догу выпрямился, и кинжал в его руке вздрогнул, словно живой.
- Как смеешь! - его голос прогремел, как обвал в горах, но мой взгляд остановил его.
Я бросила на прилавок монету. Серебро, ударившись о дерево, запело тонким звоном.
- Правда колет глаза сильнее игл кактуса сабра, - сказала я, глядя, как старик хватает монету дрожащими пальцами. - Купи себе новый табурет, эфенди. Этот, - я ткнула ногой в табуретку, где ножка была скреплена веревкой, - скоро развалится.
Где-то за спиной завыл ветер, принеся запах гари. То ли горели мусорные кучи за рынком, то ли тлели первые искры бунта.
°*****°
- Скажи мне, Баш-Хасеки - прошептала Айзада мне на ухо. Мы отошли от лотка с благовониями, где Мейрам, увлеченно нюхала шафран, закатанный в восковые шарики. Голос спутницы звучал как лезвие, обёрнутое шёлком: - ты достаточно посмотрела, что можно сделать?
Я хмыкнула, окинув взглядом ближайшие прилавки и темные углы. Вокруг сновали люди, занятые своими делами и заботами. Под сводами арок, где гнездились голуби, тени сгущались, будто затаившееся зло. Торговец рахат-лукумом звенел щипцами, выкладывая сладости пирамидками. Старуха в рваном чадре торговалась за козлёнка, тыча костлявым пальцем в его дрожащий живот. Гул толпы плыл волнами, перемешиваясь с запахом жареного лука и конского навоза. Если бы нас захотел кто-то подслушать, у него это вряд ли бы получилось. Да и проследить за нашими передвижениями оказалось бы трудной задачей. Но не невыполнимой. Я чувствовала, что за нами следят, чувствовал это и Догу, нервно сжимающий рукоять кинжала.
Вот только если евнух считал, что на нас охотиться хищник, себя я добычей не ощущала.
- Всё уже сделано. Нам осталось только ждать. - ответила я, притворно поправляя серебряный браслет на запястье. В его гравировке - переплетение змей - отразилось искажённое лицо Догу. Его взгляд метался между нищими у фонтана, где медяки сверкали в грязи, как чешуя дохлых рыб.
- Правда? - Хасеки вроде бы спросила невинно, но слова её отдали желчью. Она не верила - Мне кажется, мы кружим, как слепые щенки вокруг выгребной ямы.
- Правда - кивнула я, сделав вид, что совсем не обратила внимания на её тон - просто будь на чеку. Скандалисты так просто не прощают женщин, что осмелились опозорить их перед целой толпой.
Пинар взорилась на меня так, словно увидела перед собой злого джина, но вскоре в её изумрудных глаза появилось понимание, и она так же в ответ хмыкнула, не став что-либо более спрашивать.
- И это всё? Мы уже возвращаемся? - Мейрам догнала нас с Хасеки у фонтана, где нищие ловили медяки зубами. - Не слишком ли рано? Смысл мы выходили в город, если ничего не купили?
Быть может, девчонку хорошо обучили под присмотром Майсары. Быть может, она была лучшей во всём необходимом для плана матери и кузины среди таких же красивых девочек-служанок. Однако молодость её и неопытность брали верх над всем, что пытались вбить в её чудную головку. Её надменность сильно раздражала, но тем не менее такое поведение хорошо играло мне на руку.
- Каждый лишний час здесь - игла у горла визиря, - я поправила химар, пряча лицо в тени ткани, и как бы невзначай свернула в переулок, который параллельно широкой улице вёл ко дворцу, но пользовался куда меньшей популярностью у горожан. Там уже не было лавок, проходящих мимо людей можно было пересчитать по пальцам рук, а солнце едва освещало дорогу, пробиваясь сквозь узкие щели между домами. - И если ты не успела что-то посмотреть или купить - то это только твоя проблема...
Договорить я не успела. Ветер, до этого лениво игравший оборками моего химара, резко рванулся в сторону, словно испугавшись лязга стали. Из чрева арки, ведущей к старому византийскому особняку, выскочил мужчина - тот самый хищник, которого мы с Догу Агой так ждали. Его кинжал, кривой, как коготь гарпии, блеснул зеленоватым отливом отравленного лезвия.
- Умри, ведьма! - хриплый крик слился со звоном стали, разрезая тишину переулка.
Время сжалось в янтарную каплю. Евнух дёрнулся, обнажая свой кинжал с такой скоростью, что лезвие казалось размытым пятном. Айзада притворно закричала, а я растянула губы в улыбке, когда передо мной возникла растерянная Мейрам. Её глаза расширились от ужаса, но было поздно - чужой кинжал вонзился ей прямо в сердце.
С каким-то запозданием раздался хлюпающий звук, и в воздух взвился тяжёлый запах меди, пропитавший воздух. Все взгляды устремились к медленно расплывающемуся кровавому пятну на тёмной ткани её одежд. Девчонка неверяще ахнула и, прежде чем упасть на пыльную брусчатку, метнула взгляд на Хасеки.
Мейрам могла бы уклониться от удара, могла с лёгкостью отбить клинок и сама убить нападавшего - это она давно доказала. Ещё когда был жив Орхан. Однако клинок принадлежал не ей - не её пытались убить. Толчок Айзады с одной стороны и удар с другой стали для неё полной неожиданностью, застигшей её врасплох. И погубившей.
Мгновение, тянущееся точно загустевший мёд, прошло, и время приняло свой обычный ход. Фаворитка сжалась на брусчатке, обхватив одной рукой живот, а другой схватившись за подол моих одежд. Убийца взревел, вскинул кинжал, с лезвия которого ещё капала кровь Мейрам, вот только сделать ничего не успел: Догу Ага оказался быстрее.
Не став использовать собственное оружие, за которое всю нашу прогулку цеплялся как за оберег, он перехватил нападавшего и голыми руками свернул тому шею с такой силой, что хруст позвонков эхом отразился от стен домов. И сделал евнух это так быстро, что мужик не успел издать и звука - только широко распахнул глаза, наполненные ужасом. А когда его отпустили, уже бездыханное тело рухнуло рядом с такой же мёртвой Мейрам, зацепив при падении край моего химара.
Но я не придала этому значения из-за раздавшегося позади крика прохожих, которые, словно призраки, появились из ниоткуда, привлечённые шумом.
- Госпожа... - голос Догу прозвучал глухо, будто из-под земли. Он стоял над телами, его тень, растянувшаяся до стены с облупившимися фресками, казалась великаном из детских кошмаров - Ваш химар...
Рука моя непроизвольно потянулась к голове. У лба пальцы наткнулись на непокрытые волосы и тут же сжали сползшую ткань химара. Я в страхе склонила голову, чтобы не дать свидетелям случившегося рассмотреть свои такие приметные белоснежные волосы, однако тщетно. За спиной уже слышались крики: «Серебряные волосы! Это же Проклятая Султанша!»
- В дворец! Сейчас же! - прошипела я евнуху и застывшей в ужасе от представшей перед ней картины в виде двух мертвецов Пинар. Время работало против нас, и каждый миг промедления мог стать роковым.