Глава 41
1651
Рождение шехзаде, нового наследника, для империи всегда знаменательное событие. Особенно после череды несчастий, обрекшей весь дворец на долгий траур, когда казалось, будто сама судьба отвернулась от династии. И уж тем более - если дитя это подарила сама Пинар Айзада, султанская любимица, чьё влияние вновь росло с каждым днём, словно пламя, подпитанное маслом. Её второй сын, Кан Селим, стал не просто очередным наследником - символом надежды, живым доказательством того, что её звезда не угаснет.
По этому случаю устроили празднества, каких не видывал даже старейший из пашей. Ворота Топкапы распахнулись перед толпами: знать в парчовых халатах соседствовала с бродячими дервишами, акробаты кружились под куполами, а сказители воспевали младенца, чьё имя - «Безопасная Жизнь» - звучало как насмешка над хрупкостью дворцовых судеб. Гости пили шербет из золотых кубков, заедая его пахлавой, и славили милость Аллаха, даровавшего империи здорового наследника. Никто тогда не знал, что мальчик, вопреки зловещим шепотам гадалок, выживет - и станет живым укором для тех, кто ставил на его смерть.
Безопасная Жизнь.
Как же это забавно. Помню, как Чичек, дрожащая от страха после того, как её чуть не схватили у дверей покоев Айзады, прижалась к груди Догу Аги и шептала, что Пинар потешается над именем моего Мехмеда. «Достойный похвалы глава государства» - так его нарекли, словно предрекая трон, который по праву старшинства никогда ему не достанется. Тогда я клялась себе, что не опущусь до её уровня, не позволю яду насмешек отравить сердце.
А теперь я стояла в тени вековых деревьев, глядя, как слуги разносят подарки в честь выжившего Кан Селима, и слышала, как мои собственные губы шепчут: «Безопасная Жизнь...» - с горькой усмешкой. Ведь его мать, вознесённая до небес, топтала чужие судьбы, чтобы удержаться у трона. И разве я теперь лучше неё? Ведь даже мой смех - не просто злорадство. Это страх. Страх, что сын мой с рождением второго шехзаде у Айзады потерял возможность повторить судьбу Беркант Орхана и теперь обречён на судьбы других шехзаде. Тех, что стали жертвами закона фатиха.
Ветер играл с опахалами рабов, разнося обрывки музыки из садовых павильонов. Тени платанов ползли по земле, словно чёрные реки, и внезапно одна из них обрела форму. Со стороны кто-то приблизился. Остановился в десятке шагов и долго наблюдал в молчании, пока я не сочла это всё выходящим за рамки приличия и резко не обернулась к незваному визитёру.
- ты предательница, Ичли - или Мерием Айжан, как ты там себя теперь величаешь. - в голосе Османа было слышно отвращение, а лицо скривилось от презрения так, что мне захотелось в голос рассмеяться. - моя мать приютила тебя, возвысила над всеми. Только благодаря ей ты смогла встретиться с Повелителем. и как же ты за доброту отплатила? Воткнула нож в спину, в самое сердце попала.
- твоя мать возвысила меня? - я всё же не сдержалась и рассмеялась, но смех мой был холодным, как зимний ветер. - скажи мне, мальчишка, как обычная рабыня, купленная за тридцать акче на невольничьем рынке Каффы, могла меня возвысить? - Моё шёлковое энтари скользнул по мрамору, словно змеиная кожа, когда я сделала шаг ему навстречу, встала почти вплотную, глядя в его глаза с высоты своего небольшого роста. Но даже этого не большого роста мне хватило чтобы заставить этого юнца отступить к резной колонне. - Уж коль ты за столько лет не узнал, кто я такая, давай проясню: я - Мерием Айжан, дочь Баш-Хасеки прошлого Повелителя, Данары Айсулу Торе Султан и Мурзы Гаяна Ширина, воспитанница Султана Дамир Мурат Хана, племянница Крымского Хана Санджара Гирея и сестра Шехзаде Беркант Орхана, твоего дяди, которого ты в детстве так обожал, что не мог и дня провести без восторженных рассказов о нём.
Я говорила медленно, чеканя каждое слово, давая ему время осмыслить каждое звание, каждое имя.
- я не рабыня, чтобы меня возвышала другая рабыня, подарившая династии наследника. Я - Хатун от рождения, свободная женщина благородного происхождения. И с твоим отцом я знакома с самого детства, когда тебя, как и твоей матери, ещё не было и в помине.
Моя рука непроизвольно легла на рукоять кинжала, давнего подарка, скрытого в складках зиппы.
- Я - Баш-Хасеки не по прихоти какой-то там рабыни, а по праву, закреплённому фирманом султана Альтан Дамир Хана! Так что не смей, Махмуд Осман, говорить мне о предательстве. Ты не знаешь и десятой части того, что я сделала для этого дворца, для твоей семьи. И если кто-то и предал здесь кого-то, то это точно не я.
В моих глазах вспыхнул огонь, а голос зазвенел сталью:
- запомни это, шехзаде. И впредь думай, прежде чем бросаться обвинениями в сторону тех, кто стоит выше других не благодаря чьей-то милости, а по праву рождения.
- но это не помешало тебе, такой благородной госпоже, притвориться такой же рабыней как и моя мать. - выплюнул мальчишка - я даже поражаюсь, как твоя гордость позволила тебе прислуживать кому-то столь ничтожному как мы. Хотя, возможно, я что-то упускаю из вида и всё это ты затеяла лишь за тем, чтобы избавиться от нас с Эке, как сделала это с Фирузой Акджан, чтобы освободить путь для своих отпрысков.
- в этом мои руки чисты. Если ищешь кого-то, способного на такое жестокое преступление, обратись к своей матери. Она лучше меня знает, как избавиться от нежелательных людей.
Осман побелел:
- ты лжёшь..
- лгу? - Я повернулась к нему спиной, демонстративно медленно, зная, что этот жест ранит больше слов. - Тогда спроси у садовников, которые порой находят тела. Или у евнухов, что порой получают неожиданный бакшиш. - Шаг. Ещё шаг. Шёлковые туфли ступали бесшумно, но каждый отдавался в тишине, как удар сердца. - А теперь прощай, шехзаде. Возвращайся к своим урокам. Учись читать - может, однажды поймёшь, что в фирманах пишут не только имена, но и приговоры. А ещё лучше, вновь займись каллиграфией чтобы снова не попасть в просак с холодным вином.
- ты ещё пожалеешь! - зашипел он, но в его голосе уже не было силы - только детская обида. - клянусь, я...
- клятвы юнцов - что пузыри на воде, - бросила я через плечо, не останавливаясь. - лопнут при первом же ветре.
И ветер этот пришёл с севера.
Едва я миновала аллею платанов, где под сенью бумажных фонарей выступали приглашённые мастера, как медовый гул празднества сменился тревожным шёпотом. Воздух, пропитанный ароматом жасмина и нарда, внезапно сгустился, будто перед грозой. Во дворец, словно стая чёрных лебедей, вплыла крымская делегация - беи в собольих мантиях, от которых веяло морозной горечью полыни. Их сабли, обёрнутые в траурные шёлковые ленты, позвякивали в такт шагам, словно погребальные колокольчики. Впереди шла Улу-хани*, её чадра из серебряной парчи мерцала как лунная дорожка на чёрной воде, скрывая всё, кроме глаз - два ледяных осколка, вонзившихся в праздничную суету. За ней несли ларец с печатью покойного хана Санджара Гирея; резная нефритовая шкатулка дрожала в руках пажа, будто живая - символ власти, внезапно ставший бесприютным птенцом, выпавшим из гнезда.
- Хан скончался. Наследников нет, - голос Улу-хани прозвучал, словно удар гонга, заглушая музыку и озвучивая мои догадки вслух. - Крым ждёт слова Повелителя.
Пир замер. Даже фонтаны, казалось, замедлили свой бег. Альтан Дамир Хан поднялся с трона, и я увидела, как пальцы его вцепились в подлокотники - костяшки его побелели. Пинар Айзада, ещё минуту назад сиявшая у его ног с Кан Селимом на руках, вдруг стала бледной, как мраморная статуя. Её сын, «Безопасная Жизнь», теперь казался не символом надежды, а жалкой игрушкой перед лицом настоящей бури.
- празднества... - начал султан, но Майсара Хатун, моя кузина, которую я видела лишь раз в далёком прошлом, уже шагнула вперёд, голос её оказался сладок, как финиковый сироп:
- Повелитель, разве может печаль затмить радость от рождения шехзаде? - Она качнула головой, отчего серьги её тонко зазвенели в повисшей тишине. - Крым подождёт. Ваш наследник - дар самого Аллаха!
Но Аллах, видимо, отвернулся - где-то в галереях грохнула медная жаровня, рассыпав угли кровавым роем.
Я наблюдала, как султан колеблется: его взгляд метнулся от пустующей колыбели Кан Селима, где ветер шевелил покрывало с вышитыми барсами, к Улу-хани. Её беи уже перешёптывались, пальцами теребя рукояти кинжалов - степные волки, учуявшие слабость вожака. Идеальный момент.
- Майсара Хатун права, - внезапно сказала я, выступая из тени. Все головы повернулись ко мне. - Но разве не в милости Повелителя - соединить две радости? - Моя рука указала на крымцев. - Пусть Крым обретёт нового хана под сенью вашей мудрости... а рождение шехзаде станет двойным благословением.
Тишина вдруг стала какой-то тягучей.
Альтан медленно кивнул, но в его глазах - тех самых, что ещё час назад смеялись над шутками карлика - я прочла не благодарность, а подозрительность. Пинар Айзада сжала сына так, что жемчужное ожерелье на её груди треснуло, рассыпав бусины по ковру. Улу-хани склонила голову, но уголки её глаз сморщились - она узнала в моих словах старую игру кочевых родов, где дар всегда требует ответа.
- пусть так и будет, - проговорил султан, и его тень на стене внезапно показалась мне огромной, как джинн, вырвавшийся из лампы. - Завтра мы обсудим судьбу Крыма. А сегодня... - он махнул рукой, и музыканты, после мучительной паузы, заиграли вновь, но мелодия теперь напоминала плач - струны саза дрожали, будто боялись гнева духов.
Майсара бросила на меня взгляд, но я не смогла разобрать что он значит и лишь чуть наклонила голову. Спасибо, кузина. Теперь все видят: пока она льстит, я решаю. Пока Пинар держится за младенца - я держу нити власти. А Осман...
- Баш-Хасеки. - немного погодя, когда для крымской делегации вынесли стол и еду, голос Улу-хани заставил меня обернуться. Она стояла так близко, что я разглядела узоры на рукавах её чуждой одежды знаки степных кланов. - Ваши слова мудры. Но помните: в степи те, кто сеет ветер, часто гибнут от песчаных бурь.
- а я сею не ветер, - ответила я, проводя пальцем по узору на её рукаве - переплетение волков и звёзд, знак её рода. - Я рою колодцы. Чтобы жаждущие приходили к тем, кто даёт воду.
Она тихо рассмеялась, и её смех напомнил шелест ковыля.
- тогда спросите: почему я привела беев именно сейчас? - Её дыхание пахло полынью и чем-то металлическим. - Мы могли бы подождать, пока закончится это... трогательное празднество.
- чтобы султан увидел: его «дар Аллаха» родился в то же время, когда умер хан, которому он стольким обязан - прошептала я, поднимая кубок словно в тосте. - И задумался, не проклятие ли это. И чтобы народ, пирующий здесь сегодня, тоже задумался. Они живут сплетнями, и проклятие для них - настоящая напасть. Я полагаю, без моей анне здесь не обошлось.
Её глаза блеснули одобрением.
Праздник продолжился, но теперь он напоминал танцующего дервиша с перерезанным горлом - движения ещё плавны, но жизнь уже утекает песком. Где-то в дыму кальянов мелькнул Осман: его лицо, обычно бесстрастное как маска, было искажено яростью. Злись, змеёныш. Пока твоя мать дрожит над колыбелью, а степные гиены рыщут у трона - мой Мехмед будет учится. Учится молчать. Ждать. Выживать - пусть ему всего три года.
На следующий день зал дивана превратился в шахматную доску, где каждая фигура дышала ненавистью. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь ажурные решётки, рисовали на полу узоры, похожие на паутину. Крымские беи, словно стая воронов в чёрных кафтанах, выстроились у восточной стены. Их глаза блестели хищно - они знали, что принесли бурю в золочёную клетку Османов.
И пока Махмуд Осман подражал позе своего дяди Орхана, а Кадира с Гёзде и Эке, для которых дворцовая пантомима была диковинным спектаклем, прильнули к ажурной ширме, словно дети, разглядывающие праздничные сладости сквозь щель в ларце, я краем глаза ловила каждое движение Валиде-султан и Дул-Хасеки. Они возвышались за спинами свиты, словно мраморные кариатиды - безупречные, холодные, с глазами, застывшими в ледяных озёрах безмятежности. Стояли так, словно ничего вокруг не происходило и мир не трещал по швам, сшитым белыми нитками после победы над Илькином. Кажется, никто кроме меня одной не замечал, что султанской матери было не по нраву, что сын её вновь ведёт дела с крымцами, а моя собственная мать, как того и боялись дворцовые жители, сплела хорошую паутину интриг, где было непонятно какая нить к чему ведёт.
Улу-хани, облачённая в парчу цвета застывшей крови, скланилась так низко, что её головной убор с павлиньими перьями коснулся мозаичного пола. Её голос, сладкий, как финиковый сироп, лился под сводами:
- о солнце, затмевающее звёзды, прости пыль, что дерзнула пасть на златотканные ковры вашей радости... - Она распахнула ларец, и запах амбры - густой, удушающий, с подложкой гнили - пополз по залу, смешиваясь с ароматом розовой воды из фонтанов. - Но разве не вы, о мудрейший, учили: даже скала нуждается в дожде?
Я сжала веер так, что перламутровые пластинки впились в ладонь. Все ждали имени - очередного Гирея, пешки в игре между Стамбулом и Бахчисараем. Но Улу-хани выпрямилась, её браслеты-гадюки зашипели, ударяясь друг о друга:
- Крым жаждет видеть ханом Шехзаде Беркант Орхана Хазретлери!
Воздух сгустился, будто перед грозой. Даже пламя свечей в позолоченных шандалах замерло, не смея колыхнуться. Где-то в глубине коридоров упал поднос - серебряный звон прокатился, как предсмертный стон. А потом грянул гром. Визири, паши, муфтии - все закричали разом, их голоса сплелись в вой шакалов, делящих добычу. Лишь султан поднялся медленно, словно поднималась сама Судьба с трона из костей. Тень его тюрбана поползла по лицу Майсары, как чёрная повязка на глазах приговорённого.
- это... шутка? - спросил он тихо, но в шуме возмущённой толпы слова прозвучали громом, заставив грозных мужей притихнуть и опустить глаза как последние наложницы в гареме.
Улу-хани склонила голову, а я вперила взгляд в брата, косвенного виновника султанского гнева, который застыл в какой-то неестественной позе. Он словно бы хотел обернуться и посмотреть сквозь ширму на мать, которая наверняка приложила ко всему этому свою руку. В этом теперь даже он не сомневался. Как и я.
- в вашем брате, Повелитель, текут благородные крови чингизидов и османов - продолжила Улу-хани словно бы не заметив гнетущей и какой-то даже зловещей тишины, - к тому же его мать, Данара Айсулу Султан, пусть от рождения и носила родовое имя Торе, но была кузиной моего покойного отца, крымского хана Санджара Гирея и законной женой султана Дамир Мурат Хана.
- кровь... - султан произнёс так тихо, что слова растворились в воздухе, словно дым от погасшего светильника. Придворные, будто марионетки, наклонились вперёд, их шёлковые кафтаны зашелестели, как сухие листья под осенним ветром. - кровь моя - едина. - Он повернулся к Берканту, и в его взгляде вспыхнуло что-то древнее, звериное. Брат съёжился, будто превратился в того самого мальчишку, что когда-то дрожал в кладовой с зажатой в кулаке горстью засахаренных фисташек. - но разве не сказано: «Дерево, посаженное в двух садах, плодов не даст»?
Голос Майсары взметнулся, разрезая тишину, как клинок рассекает парчу:
- Повелитель, - её браслеты-змеи зашипели, ударяясь о каменный пол при поклоне, - степь помнит: волк, бегущий между стаями, становится вожаком обеих. - Она выпрямилась, и в её глазах заплясали отблески далёких костров. - Ваш брат - не саженец, а кипарис, чьи корни пьют из двух морей.
- Мой брат... - начал Дамир, но голос его рассыпался, как глиняный кувшин, ударившийся о мрамор. Хриплый шёпот повис в воздухе, и зал взорвался шепотом, словно стая скворцов, спугнутых выстрелом. Визири, сжимая рукояти кинжалов, метались взглядами между троном и Беркантом. Одни, краснея от ярости, тыкали пальцами в потолок с позолотой, крича о предательстве крови. Другие, те, что ещё вчера заискивали перед Дул-Хасеки, теперь льстиво кивали, припоминая старые договоры: «Гиреи - наши тени у чужого костра! Пусть шехзаде станет мостом между мирами!»
Вот только их мало кто поддерживал, и ни я, ни Данара Айсулу, не стремились принимать их сторону. Анне и вовсе молча стояла за ширмой и будто бы ожидала чего-то ещё. Так что, чтобы разрядить обстановку, Орхан вышел вперед под множеством взглядов, расправив плечи.
- я не искал этого, - голос его звенел, как натянутая тетива, - брат-повелитель должен знать: в моих помыслах нет и тени предательства. - Он резко обернулся к Улу-хани, и в его движении была ярость загнанного зверя. - Я не желаю власти, даже если её сулит мне песня степных ветров!
Майсара развернула свиток с театральным взмахом, будто обнажала меч. Алые печати Гиреев пылали на пергаменте, как свежие раны.
- кровь зовёт кровь, Повелитель. - Её пальцы сжали края свитка, будто горло врага. - Крым признаёт его... или объявит войну.
Тишина повисла, словесно сотканная из паутины страха и стали. Даже струи фонтанов застыли, превратившись в хрустальные слёзы, дрожащие в предгрозовом воздухе. Исхан Юсуф, шепнув что-то рядом стоящему Гюмчю - слова, острые как жало скорпиона, - выступил вперёд. Рубин на его сабле вспыхнул, будто глаз демона, следящего за жертвой:
- Падишах, если мы откажем...
- если откажем, - султан повернулся к Берканту, и глаза его опасно сузились, - мой брат останется тенью у трона. - Альтан медленно сжал пальцы в кулак, и солнечный зайчик от кольца с рубином полоснул по шее крымской посланницы, как кинжал. - А если согласимся... - Голос его стал шелковистым, опасным, как нож в бархатных ножнах, - ...то тень станет мечом. Мечом, - он бросил взгляд на ширму, где прятались все мы, и мать рядом со мной тихо хмыкнула, - что пронзит сердце того, кто забыл: османская кровь не терпит двойного дна.
Данара Айсулу вышла из-за ширмы, её шёлковое ферадже зашуршало, будто змея, сбрасывающая кожу. Веер в руках Эсин Кютай треснул, словно кость под сапогом.
- быть может, Повелитель и не страшится войны с обезглавленным ханством, - её голос лился, как мёд с лезвия, - но клятва, данная под стенами Эдирне... - Она подняла свиток, и султанская печать на нём заблестела, как золотая мушка на гниющем плоде. - ...разве не священнее зова крови? Крым сломал хребет узурпатору. А взамен просил жизнь сына... и один долг.
Беркант захохотал. Звук этот разорвал зал, как коготь - шёлковый полог.
- вы все... - он ткнул пальцем в мать, и его рука задрожала, как стрела в мишени, - как шакалы, воющие на луну, которую сами же окровавили! - Смех его оборвался, превратившись в шёпот, от которого вздрогнула даже Улу-хани: - Я не буду вашей пешкой. Ни в вашей игре, - взгляд метнулся к султану, - ни в её.
Майсара щёлкнула пальцами. Крымские беи в унисон рванули нагрудные плащи, обнажив татуировки - стая волков, впившихся в горло львам. Их рёв слился в единый вопль:
- КРОВЬ ЗОВЁТ КРОВЬ!
Альтан опустился на трон. Его лицо стало похоже на маску из слоновой кости - прекрасную, мёртвую, с глазами-изумрудами, лишёнными блеска.
- готовьте корабли, - прошептал он, и каждое слово падало, как капля свинца в воду. - Но помните: сеющий бурю тонет в её волнах первым.
Мне стало не по себе от настроения султана и зловещего тона, которым закончилось собрание. Я обошла султанских сестёр, жадно следивших за Великим Визирем, и вышла из-за ширмы вслед за анне. Голова моя была высоко поднята.
- Повелитель, - произнесла я, держа руки так, чтобы были видны мои кольца. Одно с жемчугом, подаренным Альтаном, другое с изумрудом, вручённым матерью как знак Баш-Хасеки. - Наш брат не станет мечом у вашего горла. - В тишине зазвенели кисти моих серег, будто вторя словам. - Клянусь кровью Ширинов и Чингизидов, что течёт в моих жилах. Клянусь честью жены, которой вы даровали титул Баш-Хасеки. Беркант Орхан - щит вашего трона, а не кинжал за пазухой.
- вы, Баш-Хасеки, - вмешался Осман, и его голос вызвал у меня желание поморщиться. Я едва сдержалась, чтобы не возразить, что он ещё не заслужил так со мной разговаривать. - Вы говорите так, только потому что хотите, чтобы ваш сын занял моё место.
- довольно, - оборвал султан сына, одним взглядом заставив его отступить. - Слова моей жены - вода, утоляющая жажду подозрений. Если она так говорит, я готов простить гостям их дерзость и даже дать своему брату Шехзаде Орхану своё благословение. Да будет мне свидетелем Аллах.
Когда двери, украшенные серебряными полумесяцами, закрылись за нами, я вдохнула воздух, пахнущий не свободой, а розовой водой фонтанов. Мать шла впереди, её пурпурная чадра колыхалась, как знамя. Орхан замедлил шаг, и я увидела, как Данара Султан коснулась его руки - движение ловкое, как у кошки, точащей когти о бархат.
- теперь ты свободен, - её шёлковый голос обвил шею брата, а ноготь, выкрашенный в цвет засохшей крови, оставил на его коже царапину.
- но чего стоит эта свобода, Валиде? - брат вырвал руку. Его глаза горели, как угли в пепле. - Сколько жизней вы уже погубили в стремлении её обрести и сколько ещё отнимите для достижения своих целей?
* Улу-хани - должность при крымском дворе, которую занимала женщина из ханского рода. Как правило, это была старшая сестра хана либо старшая ханская дочь.