Луна во Дворце

Гарем в этот вечер дышал, как живое существо. Воздух, пропитанный ароматом миндальных сладостей и жасмина, вился клубами над мраморными полами, а стены, украшенные гирляндами тюльпанов, будто шептали: «Обновление...». Эти алые цветы, священные и острые, как клинки, напоминали о том, что даже в змеином логове можно найти красоту. Навруз - праздник, когда мертвое зерно прорастает, а старые обиды должны сгореть в кострах. Но здесь, под сводами Топкапы, огни горели иначе.

Стоя у резной решетки, я наблюдала за тем, как служанки расстилают ковры с узорами из шелковых нитей - золотых, как солнце, что завтра коснётся равноденствия. В центре сада на подготовленной специально площадке уже пылал костёр из сухих веток граната, и дым, извиваясь, тянулся к звёздам, словно унося с собой грехи прошлого. «Как наивно», - усмехнулась я про себя, ловя взгляд Валиде-султан. Её пальцы, унизанные кольцами с сапфирами, сжимали чашу с шербетом, но глаза, холодные как зимний Босфор, следили за мной. Она знала: Навруз - не время для примирений. Особенно теперь, когда стараниями сразу нескольких человек в гарем из своей ссылки вернулась Пинар Айзада, а мне они успели показать свои истинные лица, по которым я даже успела соскучиться.

Сазенде заиграли на струнах саза, и звуки, подобные журчанию ручья, заполнили пространство. Танцовщицы в газах цвета лунной пыли закружились, их босые ступни скользили по мрамору дорожек и сочной траве, оставляя следы, словно иноземные иероглифы тайных посланий. Гёзде Йилдиз, одетая в серебристый кемха*, шепталась с Акгюль Кадирой у фонтана, где плавали лепестки роз. Их сухой смех точно вторил настроению Эсин Султан.

- Баш-Хасеки, - позвала меня молодая уста, низко склонив голову. В её ладонях, дрожащих от волнения, лежало блюдо с проросшими семенами: рута, напоминающая серебряные нити, чечевица, похожая на рассыпанные янтарные бусины, и зёрна граната, алые, как застывшие капли крови.

По традиции, следовало выбрать наугад - будто сама судьба через пальцы должна была прошептать предсказание. Мои ногти, выкрашенные хной в цвет гранатовых цветов, замерли над злаками. Внезапно в памяти всплыло: точно такое же блюдо, ещё в детстве. Чёрное семя мака, холодное, как лунный камень, в моей детской ладошке. А наутро - тишина в гареме, и запах полыни, которым окуривали покои умершей икбал...

- это для нового года, - голос служанки прервал мои мысли. Она улыбалась, но глаза выдавали страх. - Выберете что-нибудь, чтобы урожай был щедрым, а болезни обошли стороной.

Я взяла росток, чувствуя, как его липкий сок тянется за пальцами, словно паутина прошлого. «Урожай... - мысленно усмехнулась. - Как будто мы крестьяне, а не пленники золотой клетки.» Но когда разжала ладонь - там лежало всё то же чёрное маковое семя, будто время замкнулось в кольцо. Не дрогнув, я подняла взгляд - и тут же заметила краем глаза, как в сад вошёл султан. Его чалма, расшитая алмазами-«слёзами Аллаха», бросала ослепительные блики, заставляя женщин замирать, словно мотыльки перед пламенем. За ним, едва поспевая, шла Айзада - её шёлковый ферадже переливался перламутром, а шаги были лёгкими, будто она уже носила не цепи опалы, а крылья фаворитки.

- Повелитель желает, чтобы Навруз запомнился! - голос Капы-агасы, словно удар тамбура, разрезал тишину сада. Слуги внесли медный поднос, от которого струился пар, словно джинны, освобождённые из кувшина. На нём дымилась «Мерджимек чорбасы» - суп, что столетиями варили к Наврузу в османских кухнях. Семь даров - семь ключей к милости Тенгри: чечевица (жизнь, пробивающаяся сквозь зиму), булгур (терпение, спрессованное в зёрнах), мясо ягнёнка (жертва, принятая небом), зира (щит от сглаза), уксус (очищение от коварства), мёд (сладость надежды), вода (чистота, что смывает ложь)...

А что скрывает седьмой? - пронеслось в голове. Айзада, уловив миг, поднесла к губам султана чашу. Булгур в бульоне переливался, как золотые нити, выпавшие из рук Валиде-султан. Её взгляд скользнул ко мне - в нём плясали искры триумфа. Она верила, что переиграла всех, подкинув флакончик яда в покои Фирузы. Как же дрогнут её ресницы, когда она узнает, что её возвращение - не победа, а ход в моей игре.

Ведь в Навруз даже змеи сбрасывают кожу, но лишь чтобы обнажить узоры, угодные небу. А чечевица в этом супе - как мы все в котле дворца: одна крупица всплывает, другая тонет, но ложка того, кто правит кухней, решает, кому гореть, а кому - стать украшением пира.

- ты веришь, что Навруз принесёт мир? - Джайлан возникла рядом бесшумно, как тень, сменив собой служанку. В её голосе звенела ирония, но пальцы сжимали ветвь цветущего миндаля так, что костяшки побелели.

- мир? - я повертела в пальцах проросшее маковое семя, чёрное, как зрачок джинна. Его росток, хрупкий и ядовито-зелёный, обвил мой мизинец, напоминая о той ночи, когда гарем погрузился в траурное молчание. - Нет. Но он принесёт новые шансы. - Семя упало в чашу с гранатовым шербетом, окрасив жидкость в цвет застарелой крови. - И новые жертвы.

Где-то за стеной гарема ударил барабан, и черепахи с прикреплёнными к панцирям свечами поползли по лабиринту садовых дорожек. Их панцири, инкрустированные перламутром, бросали блики на мраморные плиты, а горячий воск капал на камни, словно слёзы. "Чтобы тьма не смела править даже в тени дворца" - так гласила традиция и так прошептала я, замечая как свеча у ног Айзады гаснет, обволакивая её дымом-саваном.

Когда небо окрасилось в цвет гранатового сока, мы направились под крышу ташлыка, где воздух, густой от сотни жаровен, обволакивал кожу, как парная пелена. Тысячи свечей в хрустальных подвесках дрожали, словно звёзды, пойманные в ловушку. Запах уда из бахурниц смешивался с горечью увядающих тюльпанов - их лепестки, алые и обречённые, падали на ковры, будто капли из раны времени.

- матушка, посмотри! - Бану Махпейкер потянула меня к столу, где меж гор рубинового рахат-лукума возвышалось Древо Судеб. Восковые яблоки, подрагивающие от сквозняка, были обвиты лентами с именами шехзаде. Её пальчик, украшенный хной в виде паучка, ткнул в переплетение имён Мехмет Хакана и Махмуд Османа - серебряные нити сплетались в петлю висельника. Холодок страха прополз по спине, оставив след инея на коже.

Грохот цимбал разрезал воздух. Танцовщицы в прозрачных шарфах цвета лунной пыли вновь закружились, их косы, унизанные дирхемами, выписывали в воздухе тайные письмена. Одна, с родинкой у губ - точь-в-точь как у покойной Шебнем Нулефер, - поймала мой взгляд. Её улыбка, слишком смелая, обнажила зубы, острые как у хищницы. В следующее мгновение я заметила, как Айзада, не сводя с танцовщицы глаз, поднесла к губам веер - едва заметный знак евнуху. Завтра эту девчонку отправят в Эдирне. Или в могилу.

- матушка, а правда, что сегодня души предков пьют с нами шербет? - Махпейкер прижалась ко мне, пахнущая розовой водой и детской наивностью. Её глаза, огромные, как у газели, отражали пламя свечей - тысячи огоньков, танцующих в зрачках.

- правда, доченька, - прошептала я, наблюдая, как рабыни выносят поднос с яйцами, раскрашенными золотом. Каждое - словно глаз судьбы, слепящий и беспощадный. - Но только самые мудрые из них. - Взгляд мой скользнул по безупречным ладоням, и вдруг перед глазами встал образ матери: её руки, изуродованные шрамами от ножа суеверной наложницы, будто карта наших тайн. - Остальные... - я намеренно задержала паузу, пока Айзада проходила мимо, - ...слишком заняты, наблюдая за нами из тьмы.

Пиршество обрушилось на нас волной: плов с фисташками, гранатовые щербеты, голуби в виноградных листьях. Но настоящей драмой стал курник - пирог, внутри которого повара спрятали золотой динар.

- нашедший золотой динар получит милость повелителя! - провозгласила Валиде, и толпа уст набросилась на тесто, словно гиены на падаль.

Монету нашла черкесская наложница, но её торжество длилось мгновение - через час её увели в покои с температурой. "Случайность", - прошептали шелковые занавеси, но их вряд ли кто услышал, увлёченные праздником.

Когда детей увели спать, их смех ещё витал в воздухе, как рассыпанные бусины. Айзада подсела ко мне внезапно - словно змея, выскользнувшая из тени кипариса. Её улыбка была слаще щербета, но глаза, зелёные как малахитовый яд, выдавали холодный расчёт.

- приятно вернуться домой в столь... благословенный день, - пропела она, беря из серебряной пиалы засахаренный арахис. Зёрна хрустели под её зубами, будко кости мелких грызунов. - Но ещё приятнее сознавать, что теперь я чиста перед Аллахом и Повелителем. Как лист бумаги после хаттата*.

Я провела пальцем по краю хрустальной чаши, где гранатовый сок оставил кровавый след.

- по-твоему, раз тебя оправдали в отравлении, которого не было, теперь можно травить в открытую? - Голос мой зазвучал мягко, как шёлк над лезвием. - с момента твоего возвращения не прошло и дня, а к лекарям увели уже нескольких наложниц и, кажется, назавтра не досчитаются одной танцовщицы.

- что поделать, если за время моего отсутствия девочки окончательно отбились от рук - просто пожала плечами Хасеки, устремив свой взор на танцующих уже в своё удовольствие девушек - не только уст, но и джарийе, одалык и даже калф - к тому же ничего страшного и смертельного не произошло. Бедняжки лишь приболели на время.

- как у тебя всё просто - рассмеялась я, качнув головой, и звук этот заставил её пальцы сжать веер до хруста. - знаешь, а я ведь ещё утром, прося тебя помиловать, говорила Султану, что ты одумалась, что вынесла урок из своей ссылки. Но нет. Вижу, ты ни сколько не поумнела за эти месяцы, хотя стоило бы уже понять, что до добра твои увлечения не доведут. Когда-нибудь ты перепутаешь кувшины.

Пинар замерла, не донеся очередную сладость до рта. Скосила на меня свои изумрудные глаза, будто неверя, что с моего языка могли слететь такие слова.

- зачем тебе это? - только и смогла она выдавить из себя спустя время.

- о, ты думаешь, у нас с Валиде-султан царит мир? Что она не ненавидит дочку своей давней соперницы, с которой когда-то водила дружбу лишь бы приблизиться к Султану Дамир Мурат Хану? Девочку, которую прошлый падишах любил сильнее родных дочерей? - взглядом я нашла в толпе мать. Та сидела в полном одиночестве, не считая своих уже немолодых одалисок и Тулай - верной пейк, и мало кто осмеливался к ней подойти даже на десяток шагов - Как наивно с твоей стороны. Они терпели меня лишь потому, что я могла избавиться от тебя. Так терпят скорпиона в винограднике, пока он жалит их врагов.

- а ты куда умнее, чем я думала - султанская любимица медленно облизала губы, словно пробуя вкус поражения..

- а ты, несмотря на свои старания, теперь мне должна - отозвалась я и улыбнулась, глянув на неё - и помни, я знаю твой секрет, за который могут сослать в места куда пострашнее Старого Дворца.

Её пальцы вцепились в подол так, что шёлк затрещал.

- Посмотрим, - прошипела она, вставая. Но тень, упавшая от неё на мозаичный пол, дрожала, как крыло пойманной птицы.

Где-то вновь зазвенели цимбалы, возвещая начало танца с саблями. Но настоящая битва уже началась - в тишине между нашими улыбками, где каждое слово было ударом клинка, а молчание - ядом в кубке.

°*****°

Как оказалось в последствии, Пинар Айзаде не восприняла мои слова как нечто важное, а тот факт, что она осталась мне должна за что-то серьёзное. О, нет. Для неё это стало вызовом и прощальное "посмотрим" оказалось не пустой угрозой.

За каких-то пару месяцев все икбал - одна за другой - при странных и зловещих обстоятельствах лишились детей в своих чревах. Судьба каждой из них была словно вырвана из страниц мрачной легенды. Кто-то из наложниц предстал перед Аллахом вместе со своими нерожденными детьми, их последние вздохи были полны отчаяния и боли. Другие, не в силах вынести этой невыносимой муки, наложили на себя руки, оставив после себя лишь тень воспоминаний и безмолвный крик в пустоту.

Были и те, кто зачах буквально на глазах, превратившись в неприкаянных духов из страшных сказок Шахерезады. Их некогда яркие глаза потухли, кожа обтянула кости, а души словно покинули тела, оставив лишь пустые оболочки. В гареме стоял траур, густой и осязаемый, как тёмный туман. Воздух был пропитан запахом горькой полыни и слёз, которые, казалось, капали с каждого шепота и вздоха.

Слышался плач, тихий и непрерывный, как шелест дождя по оконному стеклу. Наложницы собирались в уголках гарема, их голоса переплетались в печальные мелодии, полные скорби и утраты. Некоторые, те, что лучше остальных справились со своей потерей, находили утешение в музыке, извлекая печальные ноты из струн своих сазов. Их пальцы, словно живущие своей жизнью, скользили по дереву, создавая мелодии, которые эхом разносились по коридорам, наполняя сердца оставшихся в живых ещё большей болью и тоской.

Гарем превратился в царство теней, где каждый шаг сопровождался воспоминаниями о потерянных детях и разбитых надеждах. Страх и тревога витали в воздухе, как невидимые призраки, напоминая всем о хрупкости жизни и непредсказуемости судьбы. В этой атмосфере печали и горя, даже самые стойкие сердца начинали сомневаться в будущем, предчувствуя новые испытания и беды, которые могли подстерегать за каждым углом.

- старшие служанки вспоминают старые россказни о тебе, мей-мей, и наложницы подхватывают их слова как ценные монеты - поделилась Тан Джайлан, придя в мои покои чтобы хоть на мгновение побыть в тишине - Аллах-Аллах, беда такая, а они нисколько не ищут успокоения. Вместо того чтобы молиться, расковыривают кровоточащую рану, будто хотят вырвать из неё жемчужину страдания. И Амана Ханым им в этом только помогает, нисколько не желая помочь нам с Гюль Агой в поиске проблемы.

Я мотнула головой, безмолвно прося Унгер-калфу не обращать внимания ни на сплетни, ни на бездействие Хазнедар. Слухи о том, что я приношу проклятия, всегда крутились вокруг меня, словно гиены вокруг умирающего костра. Когда-то я даже сделала их своим щитом: пусть боятся - так честнее. А Амана... Да, она всегда была такой. Её чёрные, как смоль, глаза светились лишь тогда, когда кто-то страдал. Чужое горе она собирала, как коллекцию янтарных бус, нанизывая на невидимую нить своего тщеславия. И заботилась она лишь о том, что сулило милость Валиде-султан - будь то сплетня или подброшенный кинжал.

А сама Эсин Кютай Султан? Она утонула в трауре, как в чёрных водах Босфора. Потеря нерождённых наследников сломила её, словно тростник под сапогом янычара. «Воля Аллаха», - шептала она, обнимая пустые колыбели, завёрнутые в парчу с вышитыми айатами. Лекари же, эти попугаи в белых чалмах, только твердили о «непостижимости Высшего замысла», не найдя яда даже в игле для вышивания.

- зачем искать виновных, если виновник уже известен? - вздохнула я на немой вопрос Джайлан, сжимая в пальцах коралловые чётки, холодные, как зубы мертвеца.

Она потупила взгляд, проводя рукой по вышивке на своём кушаке - золотые нити складывались в узор «слёзы Лейлы».

- У нас нет доказательств, мей-мей, - женщина покачала головой, её пальцы сжали край энтари так, что шелк затрещал, будто сухие листья под сапогом. - Без них даже ты, Баш-Хасеки, не свергнешь Хасеки, мать троих султанских детей. - В её голосе зазвучала сталь, отточенная годами службы. - Пинар Айзада давно замела следы. Теперь все уверены, что её подставили, а ты... - Она провела рукой по воздуху, словно стирая невидимые чернила, - ...роешься в пепле, как шакал в потухшем кострище. Ей не страшны свечи - только факелы. А у тебя... - Взгляд её упал на мои чётки, коралловые бусины которых теперь напоминали застывшие капли крови, - ...лишь воск, что тает под её взглядом.

- хорошо, я поняла тебя, - я сомкнула веки, чувствуя, как чётки впиваются в ладонь. Каждый коралл стал шипом, вонзающимся в память. - Скажи лучше, как там Фируза Акджан.

Кадын была седьмой. Седьмой свечой, зажжённой в ночи отчаяния. Её живот, круглый, как луна в ночь казни, уже опустел - роды начались на рассвете, когда тени ещё цеплялись за стены, хотя по прогнозам эбе должны были начаться только через несколько недель.

А ещё, вероятнее всего, именно она была целью Айзады за то, что решилась её подставить, выставив себя жертвой, коей, впрочем, она и была. Остальные икбал лишь попались под горячую руку и стали инструментом для отвода глаз.

- родилась девочка, - прошептала женщина, и в её голосе зазвучала горечь полыни. - Когда я уходила, эбе перерезали пуповину золотыми ножницами... Но Кадын... У неё началась горячка. Плачет, что видит тени в углах.

Дверь приоткрылась, впустив Чичек Бейаз. Девочка вошла, едва не уронив поднос с чашкой полной ещё теплого лекарства. Мы замолчали, будто её невинность была хрустальным кубком, который нельзя наполнить ядом. Пусть боится духов, а не живых, - подумала я, наблюдая, как она неуверенно замерла у дверей и посмотрела на Унгер-калфу так, словно ту обволакивает незримый морок.

- пожалуй, я пойду, - Джайлан поднялась, её тень на стене изогнулась, как клинок в руках ассасина. - Дела множатся, словно тараканы в амбаре.

Моя юная пейк обогнула направившуюся к выходу женщину по широкой дуге, осторожно поставила поднос на столик у дивана, на котором я сидела, и неожиданно призналась, когда двери за женщиной закрылись:

- она вселяет в меня страх.

Не ожидав таких слов от Чичек, я сначала мягко улыбнулась, а после нахмурилась и поинтересовалась, совсем не заметив как дрожит подаренный мной речной жемчуг в её волосах:

- почему?

- я... я не знаю... - девочка стушевалась, потупила взгляд, а пальцы сцепила в замок перед собой с виноватым видом - просто чувство такое... можно ли ей доверять?

- что за глупости - легкомысленно отмахнулась я - Джайлан служила мне ещё в детстве. Она мне как сестра, которой у меня никогда не было.

- но... я... - Бейаз оборвала себя на полуслове, резко вжав голову в плечи, будто пытаясь спрятаться в собственной тени. Её пальцы судорожно вцепились в складки платья, когда она, зажмурившись, низко опустила подбородок, - Впрочем, неважно. Султанша, умоляю, выпейте лекарство, пока оно не остыло.

Я кивнула, протягивая руку к фарфоровой чашке, от которой струился дымок, похожий на джинна, готового исчезнуть. Но едва кончики пальцев коснулись теплого фаянса, как дверные створки с грохотом ударились о стены. В вихре расшитого золотом кафтана в комнату ворвался Альтан Дамир. Воздух вдруг стал густым, как расплавленный янтарь. Пейк съёжилась, будно пытаясь провалиться сквозь узорчатый ковёр, а моё сердце сорвалось в свободное падение, разбившись где-то в районе живота. Даже не взглянув на застывших в дверях глав белых и чёрных евнухов с их каменными лицами, я поняла: Фируза Акджан не выжила.

- мерзавка! - его голос, шипящий, как раскалённое железо в воде, разрезал тишину. Широкие шаги отмеряли расстояние между нами, а я, словно загипнотизированная, следила за бликами на рукояти его кинжала. - Как смеешь травить наложниц!?

- Повелитель... - мой шёпот растворился в тяжёлом воздухе. Спинка дивана впивалась в лопатки - я даже не заметила, как вжалась в неё всем телом, словно пытаясь стать частью резного дерева. В висках застучало: прошлый раз, когда он врывался сюда так же, я три недели не могла сидеть из-за синяков на бёдрах. - О чём вы...

- для кого на этот раз приготовлено зелье? - рёв его заставил задрожать хрустальные подвески люстры. Но, встретив мой взгляд, он резко развернулся к Чичек, внезапно сменив гнев на ледяную вежливость: - Для кого вы с госпожой приготовили снадобье, девочка?

Бейаз съёжилась так, что казалось, её ярко-синий кушак вот-вот сдавит хрупкое тело до хруста. Но ослушаться султана было страшнее смерти. Подняв лицо, бледное, как лунный свет на мраморе, она прошептала:

- э-это лекарство госпожи... - её голосок задрожал, словно крылья мотылька, попавшего между ладоней - Она пьёт его сама... не позволяет пробовать даже для проверки на яд.

Алтан медленно повернулся. В его глазах, обычно холодных, как зимние звёзды, плясали отблески костра - не гнев, а нечто глубже: разочарование, выкованное годами предательств.

- так вот в чём дело... - я встала, распрямляясь, как клинок, вынутый из ножен. Шёлковые складки энтари зашелестели, словно предупреждая: осторожно. - Вы настолько не верите супруге, что допрашиваете ребёнка, надеясь, что страх заставит её говорить правду? Чичек, джаным, закрой двери. Иди к Гюль-аге и Аяз-аге - пусть научат тебя вышивать, пока взрослые решают дела.

Пейк метнулась к выходу, подол её шаровар мелькнул, как испуганный заячий хвост. Щелчок замка прозвучал громче дворцового колокола. Султан шагнул вперёд - его тень поглотила меня целиком, словно ночь, наступающая без сумерек.

- твоё лекарство? - поинтересовался он опасно тихим голосом, когда в комнате мы остались одни.

- да, моё - гордо подтвердила я и, прежде чем Дамир успел как-либо отреагировать, всё же взяла чашку и залпом выпила горькое лекарство до последней капли - в отличии от других я чту традиции!

- чтишь!? - он ударил кулаком по столику, заставив подпрыгнуть флаконы с духами. Один из них разбился, наполнив воздух ароматом роз и крови. - Традиции, где написано травить нерождённых!?

Я замерла, вдруг осознав: в его глазах я уже виновна. Неважно, что говорят факты - он хочет верить в мою измену.

- ради семьи... - начал он, но я перебила, вскинув руки. Браслеты звякнули, как кандалы.

- я тоже часть твоей семьи! - всё же сорвалась я, вспомнив давний наш разговор вечером того дня, когда его сестра пыталась меня утопить, а после мать протащила за ухо через весь гарем - ты сам сделал меня своей законной супругой! И с тех пор ты должен быть на моей стороне! Верить мне, а не бежать всякий раз с обвинениями! Я не буду лгать, что не отнимала ничьей жизни, но, Аллах мне свидетель, ядами я никого не травила! Это снадобье пили ещё прабабки ваших прабабок, чтобы рожать по сыну в десять лет! А если кого-то травят без причины - спросите у своей лани, что плачет в восточном крыле. Только не верьте её слезам - они слаще, чем шербет, и ядовитее, чем болиголов!

Он отпрянул, будто я плеснула ему в лицо кипятком. В звенящей тишине отчётливо слышалось шуршание шёлковых халатов за дверью - евнухи, прильнувшие ушами к резным панелям. Где-то вдали завыл ветер, предвещая бурю, что вот-вот грянет над нашими головами.

- ты... - Альтан Дамир сделал шаг назад, его лицо исказилось, словно он пытался скрыть боль. - Как ты можешь сравнивать себя с ней... Она - невинная жертва, а ты...

Я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает гнев, смешанный с горечью.

- кто я? убийца собственного мужа? Дочь своей матери, которую вы все теперь так боитесь? - едко поинтересовалась я, вздёргивая подбородок. - а она невинная жертва? Ты правда в это веришь? После всего, что произошло, ты всё ещё слеп к её играм?

Султан молчал, но его молчание было громче любых слов. В его глазах я видела борьбу - между верой и сомнениями, любовью и разочарованием.

- достаточно! - рявкнул он, резко повернувшись, так что полы его кафтана взметнулись, словно крылья хищной птицы. Пальцы судорожно сжали рукоять ятагана - привычный жест, выдававший борьбу между гневом и сомнением. - Я не желаю слышать эти бредни.

Он направился к выходу, но у самых дверей остановился, будто что-то вспомнив.

- ты остаёшься под наблюдением, - бросил он через плечо. - Если выяснится, что ты действительно...

Тишина после его ухода была густой, как смола. Я опустилась на диван, сжимая в ладонях подушку с вышитыми гранатами - символом плодородия, ставшим теперь насмешкой. В ушах пульсировало: «Если выяснится...» Что тогда? Ещё один удар, ещё одно обвинение? Или что-то хуже?

Внезапно дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Бейаз. Её лицо было бледным, но в глазах читалась решимость.

- Госпожа, - прошептала она, - я могу чем-то помочь?

Я слабо улыбнулась, чувствуя благодарность за её преданность.

- принеси мне чай, - попросила я. - И... узнай, как там Дамла Ханым.

Бейаз кивнула так резко, что жемчужные серёжки затанцевали у щёк. Её тень на мгновение задержалась на стене, искажённая игрой света - высокая, сгорбленная, будто старуха, несущая груз чужих секретов. Затем дверь захлопнулась, оставив меня в компании треска восковой свечи и тяжёлого аромата амбры.

Я закрыла глаза, прислонившись к прохладной стене с фресками, изображающими битву драконов. Пальцы сами потянулись к животу, плоскому и безмолвному. Доказать невиновность... Смешно. В гареме, где правда гибнет раньше, чем рождается, невиновность - лишь тень, которую можно пригвоздить к стене булавкой сплетен. Султан уже смотрел на меня вчера так, будто я держала кинжал у горла его нерождённых сыновей.

Как выяснилось позже, Альтан даже не попытался докопаться до истины. Расследование потонуло в аромате жасминовых курительниц и шепоте шелковых занавесок - все вину аккуратно сложили к ногам Аманы Ханым, будто подношение на серебряном подносе. Халатность при дворе, - объявили скорым эдиктом, но я чувствовала за этими словами едкий привкус миндаля - верный признак яда. Тень Унгер-калфы, чья мстительность расцвела пышнее придворных пионов, легла на события узорчатым кинжалом.

На совете при луне, где воздух дрожал от звона фарфоровых чаш, окончательно решили: бремя хазнедар стало неподъёмным. "Слишком много нитей в одних руках - гобелен власти рвётся", - произнесла Валиде, запуская пальцы в мерцающее ожерелье. Решение родилось как жемчужина в раковине - создать должность Кетхюда-Хатун*. И когда на рассвете султанский фирман скрепили тугрой* цвета застывшей крови, все узнали имя новой управляющей гарема.

- древо судьбы срублено топором рассвета, - голос Дамлы прозвучал резче, чем звон цикад в саду. Она сорвала чадру, и облако цветочной пыльцы закружилось в солнечном луче. - Твоя лисица вырвала клыками трон. - В её руках шелестел шёлковый свиток, цвета спелой хурмы - оттенок, что носили приговорённые к изгнанию.

Пергамент обжёг пальцы восковой печатью. "...дабы разделить бремя управления, кое ныне превосходит силы одной..." Буквы плясали перед глазами, смешиваясь с тенями решёток на мраморном полу. Джайлан. Хитросплетение, достойное паутины в углу султанской библиотеки - превратить личную месть в реформу, заставить саму Валиде склонить голову перед административной необходимостью...

Шахерезада коснулась моего запястья холодным перстнем:

- Видишь, как игла вдевает шелковую нить в самое ушко бури? Твоя Тан двадцать лет шила эту мантию из случайных вздохов и забытых обещаний.

Где-то за стенами гарема запели слепые муэдзины - их голоса, словно песок в песочных часах, сыпались сквозь решётчатые окна. Я закрыла глаза, и передо мной возникла Джайлан: её шёлковые шаровары шуршат, как змеиная кожа на горячем мраморе, а туфли с серебряными полумесяцами вышибают искры из ковра, сотканного из слепых пальцев рабынь. Каждый узелок там - застывшая слеза, каждый алый завиток орнамента - капля крови, впитавшаяся за три поколения унижений.

Амана Ханым в это время уже сидела, прижавшись спиной к стене, в каморке размером с погребальную нишу. Её ногти, ещё вчера украшенные хной в узор «глаз Фатимы», скоблили сургуч на фирмане, оставляя на пергаменте следы, похожие на царапины затравленного зверя. Алый воск крошился, смешиваясь с тушью фирмана, - казалось, сама судьба истекала с этих листов, как вино из проколотого бурдюка.

Комната пахла затхлостью старых свитков и горечью недопитого кофе. Единственное окно - щель под потолком - резало луч света на её лицо, превращая ресницы в клетку для тени. Здесь она когда-то принимала доносы, раздавала приказы, прятала в ларец из черепахового панциря ключи от двадцати дверей. Теперь же складки её чадры цеплялись за шершавые стены, как паутина за ветхие балки. Даже дыхание приходилось сдерживать - воздух был тяжёл, словно пропитан свинцом унижения.

*Кемха - так называли шёлковую ткань в Османской империи, из которой шили одежду. Это была разновидность шёлковых тканей, выполненных в технике блестящего атласа с рисунком.

*Хатат - имя, данное художникам, занимающимся каллиграфией, которые пишут с использованием арабских, персидских, османских или турецких букв с изогнутым карандашом, что означает, что они пишут красиво на арабском языке.

*Кетхюда-Хатун - управляющая гарема, отвечающая за воспитание и обучение девушек, приближенная Валиде.

*Тугра (тогра) - персональный знак правителя (султана, халифа, хана), содержащий его имя и титул.