Глава 38
1649
Время летело стремительной птицей, да так, что оглядываясь я не узнавала себя. Во мне будто исчезла тяга к прекрасному и возвышенному: я не помнила когда в последний раз брала в руки музыкальные инструменты, когда в последний раз открывала свой сборник стихов, а когда стреляла из лука и пускала Карасу вскачь. Сердце моё уже не трепетало от чарующих сказок Дамлы Ханым. Не замирало от чутких стихов Альтан Дамира.
На мне стало появляться всё больше тяжёлых украшений. Всё больше золота, хотя раньше я терпеть его не могла. Фески с тонкими жемчужными нитями сменились высокими хотозами с массивными конструкциями из драгоценных металлов и редких самоцветов.
Я больше стала ценить дорогие подарки, мне приятна была лесть из чужих уст. Встречи, тайно устроенные Исхан Юсуфом, с пашами и визирями, что прежде пытались обивать материнские пороги лишь бы получить слово поддержки или совета, стали для меня традицией. А столы, заваленные важными документами и различными письмами - обыденностью.
Каждое свободное мгновение я посвящала работе, хотя во времена первого замужества стремилась наслаждаться отдыхом и развлекаться. Мой голос, когда-то нежный и мелодичный, стал твёрдым и решительным. Я научилась говорить так, чтобы меня слушали не только визири, но и сам султан, когда дело не касалось гарема.
Но самое удивительное, что я не жалела об этих переменах. Власть оказалась сладким ядом, который медленно, но верно проникал в мою кровь, меняя всё внутри. Я стала той, кем всегда могла быть - сильной женщиной, способной влиять на судьбы тысяч людей.
И мне всегда хотелось большего. Неважно, чего именно: власти, влияния, работы или богатства. Хотя, по сути, одно влекло за собой другое. Чем больше у меня было работы, тем больше власти и влияния приносили мне мои решения. А чем больше было моё влияние и власть, тем больше богатства мне приносили, желая получить хоть каплю моего внимания.
Однако я не могла открыто выражать своё желание и стремление. Женщинам не разрешалось участвовать в политике, и, хотя мне и позволили делать определённые вещи, открыто проявлять интерес перед падишахом было недопустимо - это противоречило бы всем моральным нормам и могло привести к серьёзным проблемам, сведя все мои речи к пустозвону.
Так что, хоть время стало для меня столь ценным, что я не хотела тратить его попусту, мне приходилось себя одёргивать. Заставлять расслабиться, отдохнуть. И, как бывало раньше, просто насладиться моментом, каким бы он ни был.
Особенно тяжело было в султанских покоях, где я, лёжа на смятых простынях в ожидании подступающей дрёмы и чувствуя, как последние отголоски страсти утихают в теле под мерное сопение Альтана где-то за спиной, в полумраке смотрела на бардак, устроенный нами в пылу сначала работы, а после - страсти.
На низком мраморном столике у кровати печально высились пара кучек, в которые превратилась гора непрочитанных посланий когда мы, увлечённые жадным поцелуем, повалились на кровать. Некоторые письма так и вовсе очутились на полу, едва не пропав в тёмной щели под кроватью. Рядом с ними сиротливо лежали свитки с отчётами о состоянии казны, карты провинций и списки налогов.
Второй стол, побольше, у окна, был завален документами, касающимися военных дел, которые, казалось, султана в последнее время вовсе не интересовали - настолько большим был там слой пыли. А ведь там были донесения с границ, планы укреплений и списки вооружения, что ждали своего часа.
На полу, рядом с роскошным ковром, украшенным золотыми нитями, валялись несколько книг с законами и бумаг с указами. Один из листов, с печатью визиря, лежал поверх кучи, выделяясь и демонстрируя замысловатый почерк советника.
В углу комнаты примостился небольшой столик для письменных принадлежностей. Там тоже царил беспорядок: пролитые чернила засохли на столешнице и чистых листах дорогой бумаги, перья были разбросаны, а песочница с песком, предназначенным для просушки документов, оказалась опрокинута, оставив причудливые узоры на деревянной поверхности нетронутой чернилами и мраморном полу.
Воздух в комнате был наполнен ароматами благовоний, которые горели всю ночь в серебряной бахурнице на каминной полке. Их дым, смешиваясь с запахом старых пергаментов и свежей бумаги, человеческого пота и страсти, создавал особую атмосферу, оставляя после себя послевкусие, которое я для себя не могла пока определить.
Всё это было так притягательно и в то же время недосягаемо.
А ещё так отвлекало...
Хотелось остаться подольше в этом мгновении, но я продолжала считать время в нежелании тратить больше, чем тратила обычно.
Проснулась я резко, от чувства неправильности и осознания, что половина кровати, на которой спал султан успела остыть. А открыв глаза и приподнявшись на локте обнаружила, что тот сидит уже полностью одетым за накрытым к завтраку столом.
Совершенно сбитая с толку, ведь просыпалась и уходила я ещё до пробуждения Дамира, я поняла нехитрую истину: кто-то ночью задвинул бархатные портьеры, которые, на моей памяти, никогда не трогали, и утренние лучи солнца робко пробивались сквозь них, наполняя покои мягким светом, что бывает в предрассветные часы.
- о, ты проснулась - оторвавшись от записной книжки, в которой что-то в задумчивости писал и заметив моё пробуждение, подал голос мужчина и подал знак присоединиться к нему за столом.
На мгновение меня охватила паника, ведь это утро пошло не по обычному распорядку и мне срочно необходимо было попасть в свои покои и принять лекарство. Однако отказать я была не в силах, так что пришлось подняться и, накинув на гёмлек ферадже, присесть на подушку напротив Альтана. А после ещё и под его пристальным взглядом отпить айрана да взяться за варёные яйца, хотя взгляд цеплялся за маленькие кусочки рахат-лукума, принесённые на серебряном блюдце к кофе султану.
Когда я разделалась с первым яйцом, он удовлетворённо кивнул и протянул мне раскрытую записную книгу. Там стройными строками, хоть и с множеством исправлений и пометок, было написано стихотворение:
О, красавица, подобная луне, ты светишь ярко в моих глазах,
Приди ко мне, как месяц в небе, и стань моим солнцем в этой ночи.
Твои волосы - как звездный венец, что украшает небеса,
Твои губы - как лепестки роз, что манят своим ароматом.
Ты - мечта, ставшая явью, ты - страсть, ставшая пеплом.
Твой стан стройнее кипариса, а кожа нежнее шелка,
Твоя улыбка - словно рассвет, что пробуждает мир ото сна.
О, будь же моей, красавица, подобной луне, стань моим раем на земле!
- что скажешь? - как бы невзначай спросил Дамир, когда я оторвала взгляд от страницы и взглянула на него. Его глаза блестели в полумраке комнаты.
- это очень лестно, Повелитель - отозвалась я, возвращая книгу - но я не до конца понимаю, что всё это значит: почему закрыты окна, почему мой завтрак вопреки всему принесли в ваши покои... И зачем вы даёте мне почитать свой ещё незавершённый стих, хотя сами не любите, когда кто-то читает ваши черновики.
Альтан медленно отложил записную книжку и посмотрел мне прямо в глаза:
- а что, если я просто хотел увидеть, как ты читаешь мои строки? Как твои губы произносят эти стихи...
Голос его звучал низко и вкрадчиво, совсем как прошлым вечером перед тем как в покоях воцарился сущий бардак. Совсем как и в другие разы, когда султан пытался меня соблазнить. От этого звучания мышцы мои тут же напряглись. Я внутренне собралась и уже было открыла рот, чтобы сказать, что идея вернуться на постель с утра не самая лучшая, когда тихий смешок меня остановил. Заставил выгнуть бровь.
- глупая. - внезапно произнёс султан, напомнив мне себя из воспоминаний о заброшенном саду Валиде-султан - я просто хотел, чтобы ты побыла со мной подольше. Я давно не слышал как ты изливаешь душу на багламе. В последнее время ты такая отстранённая, в глазах нет былого блеска.. И в целом ты выглядишь уставшей. Скажи честно, я возложил на твои плечи слишком много работы?
- нет, что вы, это никак не связанно с порученной мне работой... - начала я и опустила взгляд, мучительно долго, казалось, думая над тем, что лучше было бы сказать, однако размышления эти Дамир прервал, мягко приподняв мой подбородок двумя пальцами.
Вот так просто, перегнулся через столик и приподнял пальцами мой подбородок. Его прикосновение было нежным, но в нём чувствовалась властность, та самая, что заставляла трепетать сердца всех обитательниц гарема.
- конечно же нет, во дворце Онур Али Паши у тебя должно было быть куда больше обязанностей, - столь же неожиданно согласился он, внимательно вглядываясь в моё лицо. - я вижу, как ты вновь злишься на меня из-за Пинар Айзады, но в этот раз мудро сдерживаешь свой гнев и берёшь на себя больше обязанностей, чем необходимо, лишь бы избежать новой ссоры.
- меня радует лишь одно во всей этой ситуации: помимо Айзады, дитя вам в этом году подарила ещё и Фируза Акджан, - произнесла я, стараясь не вдаваться в подробности. Я подняла глаза к потолку, словно в молитве. - наконец-то бедняжка получила хоть какой-то титул и больше не будет ютиться с сыном в тесной комнате фавориток.
- есть правила, Мерием, и у меня были связанны руки. Её сын родился вне гарема и есть...
- вот оно как? - вскинула я бровь в наигранном удивлении, довольно грубо перебив султана - то есть, вы можете держать наложницу при себе, когда её сын уезжает в санджак, и жениться на чужой вдове, которая к тому же приходится вам сводной сестрой, но как только речь заходит о признании собственного сына законным наследником - у вас вдруг руки оказываются связанными?
Реплика эта прозвучала настолько язвительно, что мне самой стало не очень приятно. Альтан же лишь медленно опустил веки, вероятно обдумывая ответ, который не привёл к очередной ссоре.
К его счастью, ответить он не успел - резкий стук в дверь прервал разговор. В следующий миг, словно вихрь, в покои ворвался Хранитель Покоев. Не потрудившись дождаться разрешения войти, он с грохотом распахнул тяжелые створки и, чеканя шаг по узорчатому ковру, провозгласил:
- диван начал собираться, стоит поспешить!
Его слова эхом отразились от расписных стен, а сам Хранитель, не задерживаясь ни на мгновение, развернулся и исчез за дверью так же стремительно, как и появился. Я лишь успела заметить его смущенный взгляд и легкую ухмылку, промелькнувшую на лице.
Подобная бесцеремонность была настолько несвойственна для положения Хранителя Покоев, что я застыла в изумлении. Во времена правления Султана Дамир Мурат Хана каждый придворный старался двигаться с особой осторожностью, боясь вызвать султанов гнев.
- Энвер приходится мне молочным братом, - огорошил меня муж, нарушив затянувшуюся паузу.
- молочным... братом? - переспросила я, все еще не отойдя от изумления. В моей памяти тут же всплыли обрывки давних событий. - то есть это его избивал тогда Озкан Илькин...
- ты видела... и помнишь, хотя столько лет прошло... - Дамир явно растерялся не меньше моего. - впрочем, чему я удивляюсь? Ты наверняка видела множество таких случаев, оттого и знала, что меня поколачивают...
Его слова повисли в воздухе, наполняя комнату тяжелыми воспоминаниями о прошлом, которое, как оказалось, никуда не исчезло, а лишь затаилось под слоем времени.
°*****°
Эсин Кютай Султан всегда вызывала во мне тихое отвращение, словно привкус прогорклого миндаля, который не вымыть даже розовой водой. Даже в туманных осколках детства, когда мать ещё пыталась поддерживать с ней видимость приязни, её присутствие отзывалось ледяным скребком по спине. Помню, как её смех - высокий, дребезжащий, будто битое стекло по мрамору - заставлял меня прятаться за складками материнского феранже. А её скандалы! Вечные истории о пропавших жемчужинах с тюрбана, сплетни, раздуваемые в дворцовых коридорах до размеров урагана, истерики из-за пятна на шелках, которые заставляли слуг и наложниц дрожать, как осиновые листья.
Став Валиде-султан, она и вовсе превратилась в карикатуру на власть. Её тронные наряды, шитые золотом по парче, напоминали броню - но не для битв, а для маскарада, где единственным оружием стали ядовитые взгляды и шепотки в уши падишаха. Гарем? Она и гаремом-то не правила - скорее, играла в куклы, перекраивая судьбы девушек капризными взмахами руки. Всё пыльное бремя обязанностей свалила на Аману Ханым, свою тень в сером шелке, которая лишь глубже сгибала спину под грузом приказов.
Всякий раз, когда что-то выходило из-под её контроля, её охватывало нескрываемое раздражение. Однако годы и высокое положение научили её держать эмоции под контролем - вместо громких сцен она предпочитала действовать исподтишка, используя тонкие, но весьма эффективные угрозы, от которых пробирал ледяной холод.
Моё разоблачение она молча стерпела лишь потому, что Гёзде Йилдиз до того пообещала матери, что я в силах скинуть Пинар Айзаду с насиженного места султанской любимицы. Однако время шло, а Айзада не только продолжала быть султанской фавориткой, но и титул Хасеки получила, что окончательно подорвало терпение Эсин Кютай Султан. На очередной встрече в её покоях, где присутствовали мы с Гёзде, Валиде-султан прямо выразила своё недовольство моими способностями и отдала прямой приказ избавиться от надоевшей ей наложницы.
Прикусив губу и проглотив возражения - ведь кто станет слушать мои доводы о тонкой игре? - я, словно провинившаяся дочь перед разгневанной матерью, вынуждена была подчиниться, чтобы не испортить собственное положение. Вспоминать гнев Эсин Султан, который я испытала в детстве, совершенно не хотелось.
И хотя мне был известен один из главных секретов Айзады, способный отправить её в Старый Дворец, использовать его для прихоти Валиде-султан я не собиралась. Этот козырь я берегла для решающего момента, кропотливо выстраивая свою игру. Делиться им с теми, кто привык действовать импульсивно, было бы верхом глупости. К тому же, и её попытки отравить меня, и этот секрет легко можно было опровергнуть, избавившись от улик.
Первым делом, стремительно покинув покои Валиде-султан, я направилась к Фирузе Акджан, попутно отправив Догу Агу к Исхан Юсуфу с сообщением о своём отсутствии на предстоящих тайных встречах с визирями и пашами.
Новоиспечённая Кадын идеально подходила для моей цели: всем в гареме было известно о её натянутых отношениях с султанской любимицей. Пинар Айзада не раз публично унижала и даже била Фирузу, которая к тому же скрывала свою беременность до самых родов. Никто не удивится, если с Акджан случится беда вскоре после рождения ребёнка.
Бледное лицо молодой наложницы, её дрожащие руки и потупленный взгляд лишь усиливали впечатление беззащитной жертвы. Ароматы её духов, смешанные с запахом страха, витали в воздухе каждый раз, когда Айзада появлялась поблизости. Страх и ненависть между ними были настолько осязаемы, что даже евнухи старались держаться подальше, когда эти две женщины оказывались рядом.
Мой план был изящен, как клинок ятагана: подтолкнуть Фирузу к обвинению, которое заставит даже слепых евнухов узреть злобу Айзады. Но судьба, словно насмехаясь, подкинула зрелище поинтереснее.
Прильнув к щели двери, я увидела, как Пинар, с лицом, искажённым ненавистью, вцепилась в горло Кадын. «Думаешь, дочь спасёт тебя? - шипела она, прижимая жертву к резной стене. - Султан даже имени не дал этой девчонке! Столько времени уже прошло, а он вас даже не навестил! Даже про твоего ублюдка он позабыл!» Фируза, бледная как лунный свет на гаремных куполах, хрипела, цепляясь за рукава расшитого золотом энтари Хасеки.
- Айзада! - я ворвалась, громко хлопнув дверью. Шёлковые занавеси взметнулись, обнажив лицемерие гарема: слуги замерли, как вековые деревья в саду Топкапы, боясь гнева обеих фавориток. - разве достоинство Хасеки позволяет драться, как уличной торговке?
Пинар отстранилась от Акджан, будто только что не душила её, а просто по-сестрински обнимала. Её пальцы, украшенные рубиновыми перстнями с гравировкой в виде османских тюльпанов, оправили сбившиеся одежды и невзначай поправили нефритовую заколку в волосах - новый подарок султана, который как я заметила, намного уступал в искусности и элегантности шпильке, подаренной мне Юсуфом ещё во дворце своего отца.
- ваша забота трогательна, Баш-Хасеки, - голос её звенел, как разбитый хрусталь. - но я лишь... напоминала Кадын о её месте во дворце.
- раз так, может и мне напомнить тебе о твоём месте, Хасеки? - изогнула я бровь.
- в этом нет необходимости. - холодно отозвалась султанская любимица, бросив взгляд на слуг, замерших у дверей подобно статуям в саду Топкапы. - я уже собиралась уходить.
Она вышла из покоев, под недоуменные взгляды евнухов, с высоко поднятым подбородком. Её шёлковое энтари шуршало, как змеиная кожа, оставляя за собой шлейф мускуса. Фируза, осев на ковёр с вытканными садовыми розами, прижала ладонь к покрасневшему горлу. Её глаза, широко раскрытые, следили за дверью, будто ожидая, что тень Айзады снова заполнит проём, подобно джинну, вызванному из латунной лампы.
- хочешь преподать ей урок? - я опустилась рядом, расправив складки парчового энтари так, чтобы золотое шитьё, изображающее переплетение кипарисов, ослепило её. Взмах руки - и слуги растворились, словно дым от наргиле в ночном воздухе. - или ты предпочтёшь, чтобы эта гиена и дальше рвала твоё мясо до костей?
Она взяла мой платок с вышитыми тюльпанами - символом династии. Пальцы её, украшенные скромным серебряным кольцом с сердоликовой печаткой, дрожали, повторяя танец теней от масляных ламп в бронзовых подвесках.
- наверное... - неуверенно ответила Кадын, её голос прерывался, как струны саза, порванные в порыве страсти. - я уже ни в чём не уверена, султанша. Не уверена даже в смысле моей жизни...
- у тебя двое детей, Фируза. - мои пальцы коснулись её запястья, чувствуя частый пульс под тонкой кожей. - они - твои луны в ночи гарема. Без тебя их поглотит тьма забвения. Ты должна бороться. Зубами вырывать для них место под солнцем султанской милости.
Флакон с чёрной амброй яда, выуженный из кармашка в кушаке, расшитом серебряными нитями, появился в моей ладони, как джинн из легенд Шехерезады. Стекло, холодное и гладкое, отражало блики от мозаичных окон.
- одна капля вызовет лихорадку, две - паралич речи. А три... - я провела ногтем по стеклу, оставив царапину, подобную следу от когтей хищной птицы. - но тебе хватит и одной. Каждое утро, в настойке из гранатовых цветов.
- вы хотите, чтобы я... отравила её? - голос Акджан оборвался, как нить жемчуга, рассыпавшегося по мрамору пола.
- наоборот. - мои пальцы сжали её запястье крепче, чувствуя, как под кожей бьётся жизнь. - ты будешь пить. Медленно. Пока все не уверятся, что Хасеки сводит счёты с соперницей. А когда Султан прикажет искать отравителя... - я улыбнулась, наблюдая, как в её глазах, цвета тёмного мёда, загорается понимание, смешанное с ужасом.
Она взяла флакон, словно это была змея, готовая ужалить. Дрожь в руках выдавала страх, но подбородок упрямо поднялся - материнский инстинкт пересилил слабость.
- а если... если я ошибусь с дозой?
- ты не ошибёшься. Ради детей. - мои слова повисли в воздухе, наполненном ароматом розовой воды.
Фируза кивнула, её глаза были полны решимости. Она знала, что другого выхода нет. В гареме, где интриги плетутся искуснее, чем шёлковые ткани, где доверие - роскошь, а предательство - обыденность, иногда приходится идти на крайние меры ради выживания.
В ответ я улыбнулась легко весьма непринуждённо, накрыла ладонями пальцы Кадын, что сжимали едва ли не до белых костяшек стеклянный флакон с ядом.
- будь внимательна и не смей говорить кому-либо об этом яде. Все должны увериться, что ты - жертва. В противном случае тебя обвинят в попытке оклеветать Хасеки. Одно неверное слово и ты попадёшь в немилость, будешь влачить жалкое существование со своими детьми и от этой грязи уже никогда не отмоешься.
На этом мы с ней распрощались и я вышла в коридор, где меня в полумраке дожидался Догу Ага. При виде меня, он поклонился:
- разумно ли ей доверять, госпожа? У Кадын нет хребта, она боязлива и совсем неразумна. Вдруг она не вынесет и огласит во всеуслышание о вашем плане?
- о, поверь мне, у этой наложницы есть хребет и ей только что дали шанс избавиться от своей мучительницы. Она сделает всё как надо, в этом сомнений у меня нет. - я оглянулась и посмотрела на евнуха, что следовал за мной, отстав на шаг, точно тень - лучше скажи, как там Чичек? Сегодня ведь её по настоящему первый день в роли Пейк, а меня весь день в покоях не было.
- на удивление, девочка хорошо справляется - улыбнулся Догу - правда не все одалиски воспринимают её всерьёз. Артачатся в основном те, что были присланы Валиде-султан.
- вот и отлично - кивнула я, устремив свой взор на темнеющий зёв коридора впереди - когда садовник выпалывает сорняки, ему нужен предлог... а не оправдания.
°*****°
Первое утро зимы в Ташлыке встретило гарем непривычным оживлением. Едва алебастровые купола окрасились в персиковый отблеск зари, как во Двор Фавориток хлынул пестрый поток торговок - их расшитые золотой нитью чадры сливались с перезвоном браслетов, а за спинами носильщики сгибались под тяжестью ларей, откуда выглядывали шёлковые языки китайского атласа, лисьи меха с севера, мерцающие жемчугом индийские ожерелья. Даже воздух дрожал от ароматов: терпкий запах недушёных тканей смешивался с амброй, привезенной караванами из Дамаска.
Для султанш и кадын возвели шатёр из парчи на мраморном возвышении, где ковры из Шираза стелились в три слоя, словно пуховая перина. Слуги в одеждах цвета граната расставили низкие диваны, утопающие в шёлковых подушках с вышитыми судьбами - здесь каждая петля серебряной нити рассказывала о победах прежних падишахов. На перламутровых столиках застыли фигурные наргиле, вазы с хурмой, прозрачные как слеза шароны с гранатовым шербетом. Жаровни, куда бросали щепотки ольховой смолы, окутывали пространство дымчатыми кольцами, а в резных бахурницах тлел аравийский уд - его сладковатый дымок обвивал запястья женщин, словно невидимые браслеты.
Мы, отгороженные от толпы частоколом евнухов и тяжёлыми тканями шатра, наблюдали, как торговки разворачивают свой театр. Одни, припав на колено, расстилали перед нами ковёр-самолёт из Бухары, где среди завитков арабесок прятались сказочные птицы. Другие, щелкая чётками из янтаря, нараспев описывали достоинства турецкого бархата: «Соткан при свете полной луны, о великие, - шептали они, - чтобы красота ваша не меркла даже ночью». Каждую диковинку подавали на подносе, выкованном ещё при деде падишаха - его потёртые края хранили память о тысячах таких же утрат, когда жемчужины скатывались в карманы фавориток с тихим звоном.
Даже ветерок, пробиравшийся сквозь ажурные решётки, замер у порога, будто сам воздух приник к губам рассказчиц. Шёпот тканей звучал громче человеческих голосов: вот шёлк, выкрашенный в шафрановых озёрах сорок лунных циклов; вот кашмирская шаль, где каждый узелок - не просто узор, а застывшая слеза молитвы, вышитой пальцами, знавшими лишь тьму. Солнечные блики скользили по перламутровым пуговицам, и казалось, сам гаремный сад, притихший за стенами, прислушивался к этим историям.
Но люди были глухи. Ослеплённые блёстками бирюзы и холодным блеском серебра, они жадно перебирали ткани, словно пытаясь ухватить удачу за полу роскошного платья. Одни давились смехом, другие - яростно торговались, оставляя на парче следы потных пальцев. Даже слуги, обычно чуткие к малейшему взмаху ресниц господ, сегодня словно пропитались общим безумием.
Мне не было дела до суеты прибывших в гарем торговок с их безделушками - паши и визири умудрялись доставлять куда более изысканные диковинки. Прильнув к шелковой подушке у ног Валиде-султан, я первой уловила, как яд начал свое черное дело в жилах Фирузы Акджан. Ее пальцы с хной в форме миндаля вдруг замерли над кисеей, будто наткнувшись на невидимые шипы. Бледность разлилась по ее лицу, как молоко, пролитое на пергамент, а взгляд устремился в пустоту, сквозь удушающий туман амбры и розовой воды, сквозь шепот шелков и приглушенный смех одалисок.
- госпожа, посмотрите - перья цапли вплетены в кисею! Говорят, султан обожает этот оттенок... - а шепот собственных служанок Кадын, кажется, и вовсе не разобрала, проигнорировав и тот факт, что служанки преподнесли ей эту кисею едва ли не под самый нос.
- госпожа, вы только взгляните! - не унималась одалык, и торговка, что преподнесла свой товар матери султанской дочки в надежде, что та заплатит побольше, чем другие фаворитки, поддержала её словами о каком-то благоухании кисеи.
Но Фирузу уже лихорадило и резкий запах у неё под самым носом лишь усугубил ситуацию. Довольно грубо оттолкнула от себя надоедливую служанку, женщина подскочила на неверные ноги, чем привлекла к себе внимание всех находившихся на возвышении людей.
- Фируза-джаным... - в голосе Эсин Кютай прокралась трещина, будто фарфоровая ваза перед падением. Лишь Акджан удостаивалась ласкового «джаным» из уст старой змеи. - что с тобой?
- простите... - голос Фирузы рассыпался, как сухие лепестки. Она сделала шаг, и ее ноги заплелись в невидимые сети. - мне нужно... В покои... Мне не хорошо...
Ее веки дрогнули, зрачки исчезли под перламутром белесых глаз. Только быстрые руки евнухов, похожие на щупальца ночных духов, успели подхватить падающее тело прежде, чем оно коснулось мрамора, холодного, как посмертная маска.
- лекарей! - три голоса слились воедино: Джайлан Калфа, Эсин Султан и Амана Ханым.
Звон монет, шелест тканей, смешки за зеркальными ширмами - все растворилось в гробовой тишине. Лишь шорох сандалий одалисок, метавшихся, как перепуганные ящерицы, нарушал застывший ужас.
Лекари явились с быстротой, достойной шайтана, их шелковые халаты взметнулись, словно крылья испуганных птиц. Пальцы, холодные как сталь зимних кинжалов, скользнули по пульсу, а ноздри, дрогнув, втянули горьковатый аромат пота. Вердикт прозвучал четко, рассекая тишину, словно удар ханжара по шелковому полотну:
- госпожа, это яд.
Слова их взорвали ташлык, разбросав искры паники. Торговки, пестрые сороки в расшитых бисером чадрах, залопотали, прижимая к груди свертки с товарами, будто те могли защитить от гнева дворца. Одна, с лицом, бледным как лунный серп, рванула к резной двери, но споткнулась о подол, вышитый собственными руками - словно страх сплел невидимые путы вокруг ее ног. Эсин Кютай замерла, будто превратилась в одну из фресок, украшавших стены: одна, хоть и не самая сильная, из её пешек, взращенная годами шепотов и подарков, теперь лежала на мраморном полу. Амана, Акгюль Кадира и Гёзде Йилдиз метали вокруг взгляды, словно птенцы, выпавшие из гнезда, их пальцы судорожно сжимали складки одежд. Лишь Пинар Айзада оставалась невозмутимой статуей, но ее глаза, потемневшие до двух малахитов, скользнули с бледного лица Фирузы ко мне - будто знала, что всё это наша затея с Кадын затея.
Тишину разорвал голос Тан Джайлан, звонкий, как удар хрустального бокала о камень, и такой же холодный, как осколки льда на рассвете. Её почти чёрные глаза сверкнули стальным блеском, а кольца с янтарём на руках вспыхнули в лучах закатного солнца, словно маленькие факелы.
- всем вернуться в покои и не выходить! - её голос эхом отразился от мраморных стен, заставляя сердца замирать от тревоги. - джарийе и калфы - к стенам! Немедленно!
Кызлар-агасы, не теряя ни секунды, подхватил инициативу Унгер-калфы:
- задержать всех торговок до выяснения всех обстоятельств! - его голос, прокуренный годами службы, разносился по двору. - личным евнухам не отходить от своих госпож ни на шаг! Слуги Фирузы Кадын помогите лекарям отнести свою госпожу в лазарет! Остальным занять места по краям проходов и следить за выполнением приказов!
Стража, облачённая в алые кафтаны, мгновенно пришла в движение. Джарийе, шурша льняными одеждами, бросились к стенам, их напудренные лица побелели от страха. Калфы, нахмурив брови, начали выстраивать девушек в ровные шеренги, их руки нервно теребили чётки из слоновой кости.
В воздухе повисло напряжение, тяжёлое, как предгрозовое небо. Служанки перешёптывались, их глаза испуганно бегали по сторонам, а пальцы нервно теребили края шерстяных елеков. Торговки, окружённые стражниками, стояли в центре двора, их корзины и свертки с товарами опрокинулись, рассыпав по земле драгоценности и ткани.
Джайлан, недвижимая, словно изваяние, высеченное из самой ночи, продолжала наблюдать за исполнением своих приказов. Взгляд её, острый как отравленный клинок, рассекал пространство, не упуская ни дрожи ресниц, ни сплетения пальцев в складках одежд. Она напоминала паучиху, замершую в центре узорчатой паутины, где каждое дрожание нити - предвестник гибели. Даже дыхание казалось преступным под этим всевидящим оком. Лишь когда последние шёпоты стихли, а воздух напружинился, словно тетива, Унгер-калфа медленно повернулась, словно ночная сова, чей поворот головы предвещает когтистый бросок. Её прищуренные глаза, узкие как лезвия, впились в Эсин Султан - не взгляд, а жало, готовое пронзить добычу.
- Валиде, каковы будут ваши дальнейшие указания? - голос Тан прозвучал, словно удар хлыста по шёлку. Она стояла, слегка склонив голову, но в изгибе губ таилась едкая усмешка. Пальцы её теребили край яшмового пояса, будто перебирали невидимые чётки злословия. Каждое слово струилось, как масло, обжигающее ядом: насмешка над промахом матери султана была столь искусной, что даже придворные змеи позавидовали бы её изворотливости. Говорила она с тем сладковатым шипением, что оставляло на коже мурашки, - точь-в-точь как Данара Айсулу, чьих мнимых интриг бояться даже сейчас, десятилетие спустя.
- пусть султанши также вернутся в свои покои! - Эсин Кютай выступила из тени шатра, и казалось, будто сама тьма расступилась перед её гневом. Голос её, низкий и раскатистый, напоминал гром перед бурей. Светлые глаза, обычно холодные как горные озёра, теперь пылали, отражая отсветы дрожащих факелов. Каждый шаг звенел тяжёлыми складками парчи - не шествие, а наступление. - торговок - на допрос. Их корзины перетрясти до дна! А служанок Кадын - обыскать так, чтобы каждая бусина с их ожерелий заговорила!
Валиде-султан продолжала говорить что-то ещё, отдавая указания уже Хазнедар и Гюль Аге, но мы, повинуясь приказу, молча направились к выходу из ташлыка, через Двор Фавориток, а затем - во Двор Султанш. Там, словно тени, мы, не произнеся ни слова друг другу, разошлись по своим покоям. По какому-то негласному правилу султанских сестёр даже не взглянули друг на друга, не кивнули на прощание, хотя Айзада, улучив момент, когда Гёзде с Кадирой оторвались вперёд, взглянула на меня насмешливо, отчего в сердце моё закралось подозрение, что она подготовила мне какую-то гадость.
Я ответила улыбкой, отточенной за годы этой изощрённой войны. Пусть думает, что её паутина невидима - я-то знаю каждую нить. Мы, как две шахматные королевы, давно изучили друг друга: её ход - подбросить отравленный платок в корзину с бельём для стирки, мой - подменить его через служанку; её намёк - будто укол булавкой в толпе во время утреннего саляма, мой ответ - шёлковый шарф, случайно затянувшийся на её шее у зеркала хаммама.
К тому же Фируза оказалась куда осторожнее, чем я предполагала - раз яд подействовал только сейчас, спустя столь длительный срок, она наверняка позаботилась избавиться от всех улик задолго до сегодняшнего утра. Возможно, даже растопила остатки в медном мангале, где грелись евнухи у входа в хаммам. Так что, как бы ни старалась Пинар вывести меня и Акджан на чистую воду, мне нечего было опасаться - все её попытки будут тщетны.
То, что вскоре ко мне в покои ворвался Альтан Дамир, меня нисколько не удивило, хоть и ранило и так истерзанное частыми ссорами сердце. Его шаги гулко отдавались в тишине, словно удары наковальни, а взгляд, острый как клинок, пронзил меня прежде, чем он успел заговорить.
- сначала Пинар Айзада жалуется, что её пытались отравить, теперь Фируза Акджан падает перед всеми без чувств с явными признаками отравления! - едва ли не прорычал султан, приближаясь ко мне, застывшей посреди комнаты. Запах амбры, тяжёлый и дурманящий, витал в воздухе - тот самый аромат, что всегда сопровождал его. Теперь же он казался удушающим.
- и вы, повелитель, считаете, что это я за всем стою? - выгнула я бровь, сжимая пальцы в складках платья, чтобы скрыть дрожь. Голос звучал ровно, будто выточен из льда. - а если и я заявлю, что меня так же пытались не раз отравить?
- скажу, что ты пытаешься отвести от себя подозрения, - бросил он, и в его словах прозвучала не злоба, а усталость. Будто мы оба застряли в бесконечном круговороте обвинений, из которого не было выхода.
- так вот какого вы обо мне мнения, после своих же слов о том, чтобы я дала вам шанс вернуть моё доверие? - спросила я, но даже собственные слова показались пустыми. Его молчание стало ответом. Расправив плечи, я добавила, впуская в голос сталь: - хорошо. Раз вы мне не верите, то можете обыскать мои покои. Но с условием, что и другие покои султанш будут осмотрены.
Альтан кивнул, и уже через мгновение я, словно сторонний наблюдатель, следила за тем, как беаз-аги под предводительством Капы-агасы переворачивали каждую подушку в моих покоях, вскрывали ларцы, рылись в книгах. Аяз Ага то и дело бросал на меня косые взгляды, словно надеялся уловить тень вины. Я же оставалась спокойной, так как знала, что они ничего не найдут: все яды, какие хранились в моих покоях, давно вернулись к своей хозяйке.
С тем же равнодушием я наблюдала из коридора за тем, как евнухи осматривали покои возмущённых султанских сестёр. Возмущённые крики, звон разбитой посуды, шёпот служанок - всё слилось в единый гул. Только когда дело дошло до покоев султанской любимицы я проявила интерес. Вместе с остальными я зашла в комнаты Айзады и старательно сдерживая усмешку, ждала когда слуги найдут яды.
- что это? - внезапно воскликнул один из евнухов, вытаскивая из-под резного сундука ларец с тёмными склянками.
- яды. Множество различных ядов. А вот это - чёрная амбра. - тут же определил один из лекарей, вытащив из ларца определенный флакон и взглянув на Эсин Султан - именно её следы найдены у Фирузы Кадын.
Пинар побледнела, её пальцы вцепились в рукав Валиде-султан, но та отстранилась, будто от прикосновения змеи.
- Валиде... - голос Хасеки дрожал, как осенний лист на ветру.
- олчи! - прошипела женщина, разглядывая флакон, где на дне остались капли густой жидкости. - мерзавка, как ты только посмела?
Айзада застыла, словно превратилась в изваяние. Её губы шевелились, но звуков не было - лишь тихий стон отчаяния. Валиде-султан медленно подняла глаза, и в них отразилось не горе, а холодное удовлетворение.
- довольно оправданий, я их за последние годы наслушалась достаточно! - бросила она султанской любимице - немедленно собирай вещи. Ты отправляешься в Старый Дворец вместе с дочерьми. И пусть Аллах смилостивится над теми, кто осмалится перечить моей воле.
Этих слов хватило, чтобы понять: моё дело здесь окончено, я доказала на что способна. Шёлковые занавеси с шуршанием расступились передо мной, а тяжёлые двери покоев захлопнулись, словно гробовая крышка. Шелковые туфли беззвучно скользнули по мрамору, но едва я миновала резные колонны террасы, за спиной послышался звон подвесок на поясе - кто-то намеренно выказывал свое присутствие.
- поговорить бы с тобой, сестрица. - голос Кадиры прозвучал так, будто она пробовала на язык прокисший щербет. - или ты, как всегда, предпочтешь бежать, оставляя за собой шлейф... недоразумений?
- будешь, как и прежде, обвинять меня во всех своих несчастьях? - я замедлила шаг, вглядываясь в её лицо, испещрённое морщинами злобы. - или на сей раз придумала новую сказку?
- о, это не обвинение, - фыркнула султанская сестра, играя перстнем с гранатом, что сверкал кровавым отсветом. - а констатация факта. Ты отравила Фирузу Акджан, чтобы подставить Пинар Айзаду. Неужто думала, следы уксуса в халве не распознают?
Я вздохнула. Некоторые люди никогда не меняются. Они не учатся на ошибках и готовы десятилетиями утопать в своей глупости, лишь бы не признать, что когда-то ошибались.
- если ты решила угрожать из-за своей пташки, - я нарочито медленно обвела взглядом галерею, на которую мы только что вышли, - то спешу разочаровать: Кадын сама отравила себя, лишь бы избавиться от издевательств Айзады. Мне остаётся лишь порадоваться, что всю грязную работу сделали за меня и Валиде-султан осталась довольна.
Акгюль хмыкнула, её пальцы судорожно сжали веер из павлиньих перьев. В тишине коридора треск сломанной кости прозвучал оглушительно.
- никогда не понимала Эсин Султан и Гёзде, - прошипела она, бросая обломки на мраморный пол. - их рвение сместить Айзаду... Зачем убивать, зачем куда-то отсылать, когда можно бросить тень и обречь на забвение и прозябание в гареме, прямо у себя под боком? Как по мне, уж лучше бы она осталась, чем ты вертелась здесь, как шакал у трона!
- как жаль, - прошептала я, провожая взором брошенные на пол обломки веера - что ты так и не научилась отличать паутину от шелка.