Глава 36
Утреннее солнце поздней весны ласково грело спину, но ещё больше радости мне приносил свежий ветер. Пока Караса мчалась вперёд, он бил мне в лицо и играл с прядями волос, выбившимися из-под фески, даря ощущение полёта. Воздух был напоен ароматом цветущих яблонь и диких трав.
И уже не имело значения, что мы безнадежно отстали от Орхана и Думана: моя кобылка была уже стара и попросту не могла соперничать с молодым жеребцом, который заменил брату Рюзгяша. Его стремительная рысь давно скрылась за поворотом, оставив нас наедине с пением птиц и шелестом листвы. Но, признаться, я и не стремилась состязаться с Беркантом, как это бывало раньше, хотя уговор наш за несколько дней до того как раз заключался в том, чтобы посмотреть, кто быстрее доберется до обозначенного места и больше подстрелит дичи.
После стольких лет, проведённых вдали от брата, я просто наслаждалась нашей прогулкой за пределами дворца и всей его суеты. Мы давно не были так близки, и теперь, когда судьба вновь свела нас, я ценила каждую минуту этого путешествия. А ещё, что немаловажно, обществом самого шехзаде: возмужавшего, но нисколько не повзрослевшего молодого человека, который, как и прежде, мог часами рассказывать о своих приключениях и мечтах о будущем. Его глаза по-прежнему горели тем же задором, что и в детстве, а смех звучал так же звонко, несмотря на уже солидную бороду.
Караса перешла на шаг, и я, поправив выбившиеся пряди, улыбнулась брату. В этот момент я поняла, что иногда самые важные победы заключаются не в состязаниях, а в простых моментах, когда ты можешь просто быть рядом с теми, кого любишь.
Обратив внимание, когда мы остановились в условленном месте, на мой полный стрел колчан, он насупился:
- Абла, сначала ты притворяешься мёртвой, затем становишься дворцовой служанкой, после ты, не послав нам никакой весточки, выходишь замуж за Повелителя и в свидетелях у тебя твой пасынок, а теперь ты ещё и отстраняешься от меня, - брат говорил это с такой серьёзностью, что мне было трудно сдержать улыбку.
Чтобы не выдать себя, я пыталась отвести взгляд, так и норовящий зацепиться за незнакомые прежде черты хорошо знакомого лица. И в какой-то момент, к превеликому счастью, наткнулась на слуг шехзаде, которые, пока мы скакали вперёд, собирали подстреленную дичь за своим господином и теперь складывали всё в одну тележку. Их пристальные взгляды, хоть и скрытые под опущенными ресницами, не укрылись от моего внимания.
- а дальше-то что? - продолжал сетовать Орхан - мы с анне внезапно узнаем, что ты нас и семьёй больше не считаешь?
- прости, прости, мой дорогой кардешь - столь пристальное внимание слуг напрягло меня и улыбка так и рвущаяся растянуть губы, увяла, не успев расцвести. Однако виду я не подала и решила подыграть - как мне загладить свою вину перед тобой?
В качестве «наказания» за мою оплошность мой брат предложил устроить ещё одно состязание в стрельбе из лука. На этот раз - во дворцовом саду, по мишеням. Никаких возражений на этот счёт не принималось: Беркант сразу же отправил пару слуг на конях подготовить всё к нашему прибытию.
Остальных слуг мы оставили с распоряжением направить всю собранную дичь на благие цели, чтобы обеспечить нуждающихся людей мясом, а также необходимым для одежды мехом и пухом. И хотя всё это - лишь капля в море, и этих запасов едва ли хватит на нескольких человек, важен был сам посыл - чтобы другие не обвинили Орхана в праздном поведении - и призыв к другим поступить так же, а не выбрасывать туши животных как ненужные вещи сразу после охоты, как это сделали совсем недавно, по рассказам Юсуфа, некоторые чиновники, чем вызвали некоторое недовольство простых людей и волнение в городах и поселениях.
Кроме того, как мне показалось, мы оставили слуг с явной целью избавиться от ненужного внимания, поскольку шехзаде, как только мы вышли на дорогу ко дворцу, не пустил своего молодого жеребца вскачь и несколько раз осадил его, чтобы Каркаса могла идти наравне с ним.
- скажешь, к чему было это притворство? - Орхан явно хотел поговорить и я не стала тянуть с вопросом - или мне самой высказать свои предложения?
Молодой человек шумно вздохнул и поднял взгляд к небу, точно мог там отыскать какой-то ответ.
- Кютай Эсин Султан не доверяет нам. Никогда не доверяла, если так подумать. Даже с учётом того, что мы, имея больше сил, отказались взять власть в свои руки и помогли брату-повелителю занять трон и принять титул Султана. И не доверяет Валиде-султан настолько, что большая часть моих и, вероятнее всего, уже половина материнских слуг - её соглядатаи. - он перевел взгляд на меня и как-то устало улыбнулся: - после того, как вскрылось, что ты жива и теперь султанская жена, слуги эти словно превратились в пастушьих собак и докладывают своей госпоже о каждом нашем шаге.
- и потому ты ведёшь себя как незрелый юнец. - я в ответ прищурила глаза и усмехнулась. - усыпляешь их бдительность и отводишь от себя их через чур пристальное внимание ерундой чтобы им это наскучило и они оставили тебя в покое.
- именно. - довольно серьёзно кивнул Беркант на мои слова, сказанные не всерьёз - и анне просит тебя поступать так же и не привлекать к себе излишнего внимания в гареме.
Я издала короткий смешок. После долгой разлуки мы с матерью так и не поговорили, и молодой человек, узнав об этом, почему-то решил стать связующим звеном между нами и главным агитатором нашего примирения. Иногда он доходил до того, что откровенно лгал, глядя мне прямо в глаза.
Не знаю, как матери, но мне его настрой не нравился, и я всякий раз стремилась высказать брату всё, что думаю по этому поводу.
- просит она меня. Чтобы начать просить, ей следовало бы поговорить со мной сразу после того, как отдала своё кольцо и титул. - не осознавая этого, я до белых костяшек сжала поводья в руках.
Очнулась только когда кольца - с жемчугом на одной руке и с изумрудом на другой - пережали мои пальцы так, что кровь перестала к ним поступать и появилось лёгкое онемение.
- думаю, тогда наша беседа не вызвала бы столько подозрений у Кютай Эсин Султан, как вызвала бы сейчас, вздумай мы с анне всё обсудить - я выдохнула, решив не углубляться в подробности и не омрачать себе и брату этот прекрасный день. - В любом случае, пока нет причин для беспокойства. Сейчас я нужна Валиде-султан, чтобы сбить спесь с Айзады, и она пока не трогает меня. Она даже проявляет заботу. Конечно, в своей особенной манере и в той мере, в какой она вообще способна быть доброй к людям, но всё же.
- и ты делаешь хорошие попытки, - с намёком похвалил меня Орхан, на горизонте уже виднелись дворцовые стены. - Вот только с этой лисой всё сходит как с гуся вода.
Признаюсь, меня удивило, что брат догадался о моей интрижке с ложной беременностью Пинар, ведь я не посвящала его в свои планы. Впрочем, если так подумать, я и не ожидала от него ничего иного. Он ведь видел, как когда-то давно я с лёгкостью обводила султанских дочерей вокруг пальца, не успевали те и глазом моргнуть.
- о, поверь, я ещё не начинала, чтобы делать хоть какие-то попытки.
Беркант хмыкнул, но более ничего не сказал: в этот миг мы подъехали к султанским конюшням и нас окружили слуги. Одни забрали нашей коней под уздцы, другие принесли воды освежиться, а третьи: сообщить о готовности мишеней и снаряжения в саду, а так же об установленном рядом навесе и поданном туда завтраке.
Я не могла есть по утрам - кусок в горло просто не лез - и даже ранняя конная прогулка за стенами дворца не могла повлиять на это. Однако шехзаде оказался столь голодным, что решил отложить устроенное им же состязание по стрельбе из лука, так что мне осталось лишь присесть рядом и наблюдать, потягивая обжигающе горячий чай - как тот потчевал варёными яйцами с каймаком, фруктами и лепёшками с медом, запивая всё это крепким кофе из маленькой чашечки.
Иногда мы перебрасывались предложениями ни о чём: о погоде, о настроении, о природе. И об Махпейкер.
В какой-то момент мне надоело это занятие и я принялась осматриваться по сторонам. Наблюдать за тем как дворец окончательно просыпается. Как евнухи принимаются ухаживать за садом. Как вдали, у построек дворца, младшие джайрие в сопровождении калф идут на занятия, а несколько старших направляются помогать в султанский зверинец. Как слуги чистят засаженные кувшинками бассейны, в которых когда-то купались наложницы. И как дети султанской семьи идут на учёбу в Эндерун.
Чуть позже я заметила какое-то движение у входа в гарем, но из-за расстояния и того, что в это время закончил завтракать Орхан, я не смогла разглядеть, что там происходит. Я не стала переживать по этому поводу - да и не интересно мне это было - и без задней мысли забрала у одного евнуха лук, а у второго - колчан со стрелами.
Стрелять мы начали одновременно. И стрелы наши, рассекая воздух, попадали точно в цель: ни одна из них даже близко не оказалась с чертой среднего круга. Брат задал высокую планку, ниже которой опускаться не хотелось и я, подгоняемая азартом, стремилась её переплюнуть. Но только стремилась, потому как спустя треть колчана я отвлеклась.
Я должна была понимать, где нахожусь, и быть готовой к тому, что мне может не понравиться, но реальность подкралась незаметно, и осознание этого сильно ударило меня по голове. Рука моя дрогнула, и стрела угодила в край мишени, когда на краю моего зрения появилось движение, привлекшее моё внимание ещё за столом.
То была настоящая процессия, во главе которой по гравийной дорожке шёл султан, держа за руку свою любимицу. Он даже не взглянул в нашу с Беркантом сторону, но Айзада, казалось, специально искала нас среди деревьев. Она искала мой взгляд, чтобы потом гадко улыбнуться, прижаться к Альтану и что-то нежно прошептать, глядя ему в глаза с выражением искренней любви и преданности, коей она точно не испытывала.
Всё это длилось не дольше мгновения и вся процессия, заключающаяся в основном из слуг, сопровождающих своих господ на утренней прогулке, довольно быстро исчезла за цветущими кустами олеандра. Однако я ещё долго смотрела им вслед, размышляя как за считанные месяцы Пинар смогла вернуться на прежнюю вершину после ложной беременности и громких обвинений со стороны Валиде-султан в том, что девушка в открытую всем врала для привлечения внимания к своей персоне... Да и о многом другом, связанном с Хасеки.
- да-а-а - протянул в какой-то момент шехзаде рядом со мной, отвлекая от тяжелых мыслей - Абла, от тебя подобного результата я не ожидал. Думаю, мне следует рассказать об этом матушке, чтобы она навестила тебя и подтянула твои навыки стрельбы из лука.
А вот и повод для визита матери чтобы наконец мы поговорили.
Брат своего добился. Его не в чем даже обвинить.
- о, это было бы чудесно - отозвалась я больше для окружающих нас слуг, чем для самого Орхана, так и сияющего от своей затеи.
В этот момент мне даже вспомнился стих, записанный мною, кажется, десятилетия назад:
Пей все, что ты хочешь, в этом саду роз.
Все равно, что они говорят!
Наслаждайся своей жизнью на всю катушку.
Все равно, что они говорят!
О моя жестокая любовь!
Неужто для тебя мои слезы будто капли росы?
Все забавляет тебя, моя цветущая роза.
Все равно, что они говорят!
О ты, кто прекрасней всех,
я твоя любовница, я твоя покорная рабыня
И да будет так до Судного дня.
Все равно, что они говорят!
Моя соперница обольщает тебя:
мол, иди ко мне, приляг со мной!
Ты говоришь НЕТ? О! Это так много для тебя!
Все равно, они что говорят!
И вдруг мне стало даже немного смешно - горько и иронично одновременно. Неожиданно для себя я осознала, что возникший при виде султанской процессии и поведения Айзады мандраж, был не чем иным, как самая настоящая ревность. Та самая ревность, которую я столько раз презирала в других, считая себя выше подобных слабостей.
Вот так, в один миг, я опустилась до уровня обычной молоденькой рабыни-иностранки, которая, не зная ни местных порядков, ни обычаев, живёт в мире собственных иллюзий и грёз, тщетно пытаясь убедить себя в их реальности. Моя гордость, моё самообладание, всё то, что я считала своими главными достоинствами, рассыпалось как карточный домик при первом же серьёзном испытании.
А ведь ещё совсем недавно я считала себя умнее в этом плане, полагала, что мой жизненный опыт и мудрость помогут избежать подобных ловушек. Я смотрела свысока на тех, кто позволял эмоциям управлять разумом, кто терял достоинство из-за мимолетной страсти или минутной слабости. И вот теперь я сама оказалась в той же ловушке, из которой когда-то поучала других находить выход.
В этот момент я отчётливо поняла: нет никакой разницы между высокородной дамой и простой рабыней, когда дело касается сердца. Все мы одинаково уязвимы перед властью чувств, все мы способны на глупость и самообман, все мы можем потерять голову от одного взгляда или улыбки. И это осознание было одновременно и горьким, и освобождающим.
°*****°
Какого же было моё удивление, когда вечером того же дня в двери моих покоев постучался евнух с известием, что султан желает провести время со мной и ждёт одну меня в своих покоях на ужин.
И моё разочарование, когда Альтан даже не вспомнил о Махпейкер, пока я как бы невзначай сама не упомянула её в нашем обсуждении прошедших с нашей последней встречи дней. А их прошло куда как больше, чем мне хотелось.
Я смотрела на молодого человека, едва отвлекающегося от еды на мой рассказ, и не могла понять откуда взялся этот незнакомец. Куда делся тот человек, что, позабыв о своей любимой наложнице, пытался вывести меня из себя в присутствии своих министров; подкидывал в гарем свои стихи обо мне; играл как влюбленный мальчишка со мною в загадки, не имея возможности сказать о своих чувствах прямо, и делал ещё кучу всего, чтобы добиться моей взаимности.
А ещё: что заставило его невзлюбить собственную новорожденную дочь.
Он изменился в тот самый день, когда родилась Махпейкер. И сколько бы я убеждала себя, что накручиваю себя на ровном месте, но обмануть сердце не так-то просто. Особенно, когда я собственными глазами видела, как отрешился султан, приняв из рук радостных служанок маленькую султаншу. Это хрупкое создание со светлыми, почти белыми, волосиками, что мирно посапывала в коконе одеял и пелёнок.
Как видела и то, что попавшая в немилость султанша вновь получает ту любовь, которой, по моему мнению, едва ли была достойна...
Ах, я была бы куда спокойнее, возвысь он своим внимание какую-нибудь другую наложницу. Вообще любую девушку в гареме. Даже Фирузу до статуса Баш-Хасеки. Мне ведь достаточно было бы наших бесед в ночном саду, защиты от ужасов внешнего мира и той близости, что дарит наслаждение...
Но увы.
За своими размышлениями я не заметила как мы закончили ужинать в полном молчании и перешли на диван у окна. Опомнилась я лишь когда Дамир взял со столика рядом с этим диваном записную книгу в переплёте из крашенной в яркий алый цвет кожи, в момент когда слуги, пришедшие забрать обеденный стол, скрылись за закрывшимися дверьми.
В эту книгу по своему обыкновению султан записывал свои стихи, за тем исключением, когда в его руки попадал мой сборник, чего уже давно не случалось. Как не случалось уже давно того, чтобы Альтан читал мне вслух свои стихи.
Потому я, стоило только заметить эту книжицу, внутренне подобралась, прогнала прочь из головы все мысли и приготовилась внимать стихотворным строкам.
Повелитель же, глянув как выпрямилась моя спина, добродушно усмехнулся и прочистил горло, прежде чем начать своим особым - низким и бархатным - тембром голоса:
В небесах, где Луна светит ярко,
Созданье лунное тихо живёт.
Сердце моё наполнилось страстью,
К тебе, дитя Луны, я обращаюсь.
Твои глаза, словно звёзды сияют,
Твоя улыбка наполняет светом ночь.
Ты - моя мечта, моё вдохновенье,
Отдайся наслаждению, позволь любить тебя.
Пусть лунный свет нас окутает нежно,
В объятиях страсти мы растворимся.
Вместе мы станем единым целым,
Наслаждение подарит нам Луна.
Первые строки я слушала затаив дыхание, но после, осознав одну нехитрую истину, испытала разочарование. И разочарование это с каждой новой строкой только росло в моей груди. Оно возмущало и душило, и вместе с собой поднимало на поверхность обиду.
Жгучую обиду и один лишь вопрос: зачем он это делает? Зачем читает как прежде стих, но посвящает его другой, хотя мог прочитать, если так уж вышло, один из своих старых стихов? Я бы не обиделась, и Дамир это прекрасно знал ведь мы не раз уже вспоминали старые строки, произнесённые в лунном свете больше десятка лет назад...
Когда молодой человек закончил и взглянул на меня в ожидании моей реакции, где я бы восхитилась стихом, мою грудь уже разрывало от возмущения и разочарования, так что вместо того, чтобы поделиться своим мнением о строках, я довольно резким и саркастичным тоном зачитала Альтану последние строки вспомнившегося совсем недавно стиха:
Лейла, отдайся наслажденью,
предайся любви, чей прекрасный лик, как луна...
Прочь сомненья, ты проведешь свою жизнь в радости.
Все равно, что они говорят!
Взгляд султана мгновенно стал холодным и пронзительным, словно два осколка льда, которые не отрываясь смотрели на меня, не позволяя прочесть их выражение.
- что такое? - только и произнёс он будничным тоном, точно из вежливости спрашивал о погоде, стоя посреди улицы в дождливый день.
- что такое? - повторила я, удивленно вскинув брови. На мгновение мне показалось, что я сама всё придумала и в стихотворении не было никакого тайного смысла.
Просто стихотворение о лунном создании.
Но это лишь на мгновение. Взгляд Дамира говорил сам за себя: в нём не было ни недоумения, ни непонимания. Лишь кристальная ясность сознания, знающего, что он сейчас прочитал.
И после этого он ещё спрашивает что не так?
- ты читаешь стихи не о той луне, вот что такое! - я разозлилась ещё больше, и, вероятнее всего, виной тому уже были далеко не стихотворные строки.
- а ты никак ревнуешь? - в ответ молодой человек приподнял бровь - от кого-кого, а от тебя подобного я никак не ожидал. Ты ведь единственная, кто, зная о всех без исключения сложностях жизни во дворце, добровольно согласилась на такой уклад жизни. И для чего же? Для того, что бы тут же начать нарушать все его основы? Я мог закрыть глаза на то, что будучи свободной госпожой ты решила сделаться служанкой; мог оставить без внимания твоё нежелание называться собственным именем и принимать соответствующий титул; мог принять твою фамильярность, но всему есть свои приделы, Мерием. И они заканчиваются в тот самый миг, когда ты без моего ведома и позволения покидаешь стены дворца, встречаешься там с посторонними мужчинами, лично привозишь от туда себе служанок, а после ещё и показываешь мне столь открытую ревность.
Слова Альтана возмутили и ранили меня столь сильно, что я вскочила на ноги в нежелании сидеть подле него, и на мгновение лишилась дара речи. Я просто не могла поверить, что на меня обрушатся подобные обвинения. И от кого?
- посторонними мужчинами? С каких пор пасынок и брат стали в нашем понятии посторонними, а старые евнухи - мужчинами? - выпалила я, но тут же отмахнулась - Ох нет, прошу прощения, повелитель не должен забивать подобным голову, ведь у него так много других забот. Так много, что он и упомнить не может о каких-то незначительных прошениях своей бесполезной жены, неспособной подарить ему наследника.
Я попыталась защититься, но вышло всё очень ядовито. Было видно, что слова мои, в отличие от его, не возымели никакого эффекта, кроме того, что султан ещё больше разозлился. Его глаза сверкнули гневом, а желваки заиграли на скулах.
Мы много ещё чего наговорили в пылу ссоры друг другу за этот вечер. Высказали всё, что накопилось за прошедшее с тех пор, как я оказалась заперта в покоях гёзде, время. И обидного, и осуждающего. Каждое слово, словно острый клинок, рассекало воздух между нами, оставляя невидимые, но болезненные раны. Наша беседа превратилась в обмен ядовитыми репликами, где каждый удар был рассчитан на то, чтобы причинить как можно больше боли.
Дамир говорил с надрывом в голосе, его слова сочились презрением. Я отвечала ему тем же, не щадя ни его самолюбие, ни достоинство. В тот момент мы оба забыли о приличиях и о том, кем были и кем являемся теперь.
Когда я выбежала из султанских покоев, едва сдерживая бурю противоречивых чувств, то нос к носу столкнулась с переполошившимися евнухами. Взволнованный Капы-агасы и явно удивлённый Хранитель Покоев застыли чуть в стороне от них и входа. Последний тут же скользнул мне за спину, в комнаты, откуда доносился приглушённый грохот падающих предметов. В это же время Аяз Ага открыл рот, намереваясь что-то спросить, а беяз-ага, приведший меня сюда по приказу султана, сделал шаг вперёд и отделился от стайки остальных евнухов, явно намереваясь проводить меня обратно в гарем.
Я их всех проигнорировала, стрелою, после секундного промедления, пролетев мимо собравшихся на громкие крики слуг. Глаза щипало от подступающих слёз, а щёки и шея горели нестерпимым жаром гнева. Мне было невыносимо ощущать на себе чужие взгляды в этот момент.
Ещё хуже было сознавать, что кто-то может заговорить со мной.
Я боялась, что если это случится, то просто рассыплюсь на тысячу осколков.
И окончательно пойму, что совершила непоправимую ошибку. Что стоило прислушаться к давним словам матери. И никогда не позволять себе сблизиться с Альтан Дамиром, чтобы не испытать это мучительное разочарование от того, как сильно могут измениться люди, которых ты когда-то знал.
Каждый шаг отдавался болью в груди, а в ушах всё ещё звучал его голос, заставляя сердце сжиматься от горечи. Я бежала прочь, не разбирая дороги, лишь бы скрыться от всех этих любопытных глаз, сочувствующих взглядов...
И от осознания, что действительно вспылила на пустом месте из ревности как необразованная наложница, что наговорила много чего лишнего, и теперь не знала куда себя деть. Как мне после этой ссоры, перешедшей все рамки, подойти к Альтану и взглянуть в эти его холодные голубые глаза? Как принести извинения, когда в голове крутились его последние слова, каждое обидное замечание, что словно острые осколки разбитого зеркала, впивались в сознание, заставляя сердце сжиматься от боли?
Я чувствовала себя униженной и растоптанной, как будто прошла через жестокую битву, где единственным оружием были слова, а единственной жертвой - моя гордость. Каждое воспоминание о ссоре отзывалось острой болью в груди, а щёки до сих пор горели от стыда при мысли о своих необдуманных словах.
Мне не верилось, что я смогу вновь переступить свою гордость. Что забуду обиду и буду вести себя так, словно ничего и не было. Казалось, что прежняя близость с Альтаном навсегда утрачена, и теперь между нами пролегла пропасть из взаимных обид и недопонимания.
Уже у дверей в свои покои мне неожиданно стало интересно, как с подобным грузом справлялась Айзада и всякий раз и виду не подавала, что что-то не так. Её невозмутимость и умение держать себя в руках казались мне теперь не просто искусством, а настоящим мастерством выживания в этом дворце, где каждое слово могло стать как лекарством, так и ядом.
Я тяжело опустилась на подушки, разбросанные по всей комнате, чувствуя, как усталость от пережитого навалилась всей своей тяжестью. В воздухе витал аромат сандалового дерева и редких благовоний, которые мне привозили из самого Кабула*.
Да, я знала о жизни в гареме больше всех прочих наложниц. Знала, как следует себя вести и как плести интриги так, чтобы никто о них не прознал. В этом мне равных не было. Однако все мои знания заканчивались на том, как вести себя с шехзаде на равных. И оттого я, в отличие от других, не знала, как себя вести с султаном не в качестве падчерицы от любимой жены, а главной жены. Особенно столь непростого султана как Альтан.
Мне ведь попросту негде было этому научиться, а Альтан поначалу только потакал, из-за чего всё вылилось в то, во что вылилось: в недовольство и обиду.
В этот момент я поняла, что мне предстоит долгий путь к примирению, и что это будет не просто извинение, а настоящее перерождение себя, чтобы научиться держать эмоции под контролем и не повторять прежних ошибок. Я должна стать той, кто сможет быть не просто подругой детства и женой султана, но и его достойным партнёром.
Той самой, кто несмотря ни на что будет из раза в раз привлекать внимание, каждый раз влюблять заново и иметь влияние на некоторые стороны жизни.
По сути своей, второй Баш-Хасеки Данарой Айсулу Султан.
Переведя дыхание и поднявшись с подушек, я подошла к зеркалу. Моё отражение казалось чужим - в глазах читалась усталость, а в уголках губ залегли едва заметные морщинки. "Ты справишься," - прошептала я, глядя на своё отражение. "Ты всегда справлялась."
Завтра будет новый день, и я должна быть готова к нему. К новым испытаниям, к новым урокам, к новой себе. В конце концов, не зря говорят, что истинная сила женщины проявляется не в том, чтобы избегать ударов судьбы, а в умении подниматься после них.
*Османская поэтесса 16 века Лейла Ханым. Кроме стиха в переводе Елены Греминой, века и её имени ничего о ней не нашла.
*В XVII веке Кабул играл роль основного транзитного пункта на торговом пути из Европы в Китай. Через город шёл основной поток товаров из Индии в Среднюю Азию.