Глава 30
От долгого сидения на корточках ноги мои онемели и затекли, но я старалась не замечать боли, чтобы не упустить момента: Эке хотела поговорить.
Подойдя ко мне в тот самый миг, когда я поливала тюльпаны в горшках у покоев Айзады, она ничего не сказала. С поджатыми губами присела рядом, подтянула к себе колени и, даже не взглянув на меня, стала флегматично разглядывать раскачивающиеся от лёгкого сквозняка яркие бутоны на тонких стебельках.
Поведение для Масуны было странным, непривычным, однако чувствовалось, что она хотела поговорить. Сказать то, за что её, как султаншу, наверняка осудили бы в обществе матери: в последнее время за этикетом детей следили всё строже и строже. А потому Эке не знала с чего ей начать разговор со мной - служанкой, заботящейся и играющейся с ней и при этом остающейся для неё непостижимой взрослой, способной отчитать за плохое поведение.
В какой-то момент я не выдержала, устав ждать:
- Маленькая Госпожа, - подала я голос, однако султанша даже не подумала откликнуться - Эке-джаным*, ты хочешь поговорить со мной? Что тебя беспокоит? Ты можешь поделиться со мной всем, что у тебя на душе. Я не стану упрекать.
Масуна наконец посмотрела на меня. Губки её дрогнули, а щёчки капризно надулись. Какой бы умной она ни была, как филигранно не обходилась с Гёзде прошлым вечером, всё же она была ещё ребёнком. Многого ещё не могла осмыслить, понять.
И от того проблемы её были детскими:
- разве анне не хватает нас с Османом? - пробормотала девочка, отвернувшись обратно к цветам в горшках - а баба? Он и с нами не видится, зачем ему кто-то ещё?
Сердце кольнуло и мне действительно стало жаль Эке, хотя в груди клокотало недовольство. В её возрасте мы уже понимали как устроен гарем и мир вокруг. Однако маленькая султанша была рождена в непростое время и выросла в месте, что было лишь тенью самого себя в своём величии.
Во время междоусобицы и сразу после неё о наследниках не задумывались. Были дела поважнее. А когда спохватились, оказалось, что уже поздно: всю власть к своим рукам прибрала Айзада, которая, вместо того чтобы закатывать скандалы и строить козни с целью не подпустить близко к Повелителю других наложниц, травила их противозачаточными отварами. Или тихонько избавлялась от девушек, если те были несговорчивыми.
Пинар делала всё возможное, чтобы наследниками османов были лишь её дети. Она же позаботилась о том, чтобы Михман оставался пичь и за брата Османа и Эке не считался.
Так что нельзя было винить Масуну в её эгоистических словах. Она попросту привыкла быть единственной султанской дочерью.
- таков порядок, моя Маленькая Госпожа, - отозвалась я, мысленно проклиная Гёзде, чьи слова так не вовремя всплыли в памяти - все девушки в гареме, если не родственницы нашего Повелителя, то его наложницы и их единственная цель здесь: подарить династии наследника.
- все? - Эке так удивилась и резко обернулась, что едва не уселась на прохладный каменный пол.
- одним судьба благоволит больше, другим - меньше, но в теории любая девушка может стать фавориткой и родить династии наследника. Хотя существуют определённые правила и ограничения, чтобы предотвратить подобные ситуации, всё же главным остаётся внимание султана. Остальному мало кто уже может помешать, если такое всё же случиться, даже ссылаясь на обычаи и устои... они не всегда могут перевесить волю повелителя. - было странно говорить о подобном с маленькой султанской дочкой, но рано или поздно она бы всё узнала. И лучше ей понять всё раньше, чем принимать до своей свадьбы сказки Шахерезады за действительность и летать в розовых мечтах в нашем столь жестоком мире. - рождение новых шехзаде и султанш было вопросом времени. Проблема лишь в том, что ребёнка ждёт твоя анне. По устоям у наложницы может быть только один сын.
- а если родиться дочь? - в глазах девочки вспыхнул неподдельный интерес. Так бывало всегда, когда она встречалась с чем-то доселе неизвестным. И впитывала она эти знания как сухой песок - влагу.
- на всё воля Аллаха, Маленькая Госпожа. Никто не может предугадать кто родиться и в былые времена делали всё, чтобы мать живого шехзаде более не могла зачать. Как именно - зависело от окружения и от самой наложницы.
Масуна тихо охнула. Бросила быстрый взгляд на закрытые двери в покои матери, а после, нахмурившись, неожиданно выдала:
- а что насчёт тебя?
- а что насчёт меня? - я растерялась.
- одалык - это те, кому меньше всего повезло. А усты - те, кому повезло больше. И так сложилось, как я поняла, из-за их умений и образования. Тем, кто пришёл в мир без таланта и кто плохо обучился, досталась сложная, грязная и тяжелая работа. Однако ты, Ичли, тоже одалиска. И ты сильно отличаешься от остальных служанок. Ты учишь нас с Османом! Знаешь много-много стихов и сказок: не меньше самой Шахерезады уж точно! А ещё ты волшебно играешь на музыкальных инструментах! Множестве музыкальных инструментов!
Я не заметила как бровь моя выгнулась дугой от того, как тон султанши из серьезного стал восторженным. Однако заметила это сама Эке и осеклась. Вновь посерьезнела.
Признаться честно, на миг мне даже стало страшно представить, что девочка всем этим хотела донести.
Однако...
Из-за угла послышались шаги, и вскоре в поле зрения появилась Фируза Акджан со своей служанкой, которая выглядела гораздо решительнее своей госпожи. В то время как одалиска (а может и пейк) шагала уверенно, хатун при виде нас опешила. Споткнулась. Но после секундного колебания всё же продолжила свой путь.
- Султана, - она приветственно склонила голову, подойдя к нам с Масуной. Немного нервно глянула на свою служанку и поднос в её руках, и обратилась уже ко мне: - Ичли Одалык, Айзада Султан сейчас в своих покоях? Я хотела бы извиниться перед ней... и я... не помешаю?
Фируза испуганно распахнула глаза, когда при её словах я бросила быстрый взгляд на закрытые двери и пару служанок с евнухом, застывших подле них. Да, Пинар была в своих покоях. Но вместе с ней там было почти уже с десяток гёзде, готовых заглядывать султанше в рот и пить откровенную отраву лишь бы остаться в живых и на положении более лучшем, чем у других.
Своим порывом я не хотела напугать бедняжку. Просто не знала, как воспримут собравшиеся в покоях змеи появление серой мышки в качестве незваной гостьи, и как сама мышка отреагирует, попав в их логово.
- Айзада Султан сейчас принимает у себя фавориток повелителя - чтобы ещё сильнее не пугать девушку ответила я, поднявшись на ноги. Хотя, притворяясь служанкой, по этикету должна была это сделать ещё в тот момент, когда Акджан только появилась в поле зрения - вы не помешаете, Хатун, однако будет ли вам комфортно - другой вопрос.
Служанка Фирузы поджала губы, но ничего не сказала.
Как я знала, в последнее время они часто сталкивались с неуважительным отношением из-за наложниц, которые стали вести себя более смело; из-за неуверенности и плаксивости самой хатун, а также из-за наличия у неё незаконнорожденного сына. Было заметно, что служанка привыкла быстро осаживать тех, кто ведёт себя грубо с её госпожой. Однако меня она не решилась поучать. Даже несмотря на мой пытливый взгляд.
Сама же Фируза, ничего не заметив, неловко улыбнулась. Вопреки ожиданиям и самой себе она не сбежала, поджав хвост. Не передумала в своём решении. И даже как-то настойчиво повторила, что хочет извиниться. Мне не оставалось иного, как проводить её в покои на встречу с Пинар и фаворитками, ощущая смутное чувство тревоги.
Что-то тут было не так. Не вязалось у меня в голове то, как твердо девушка была уверена, что должна извиниться перед Айзадой.
За что она должна была извиняться?
Султанша извечно унижала Акджан то тем, что мастерски игнорировала существование второй, то тем, что цеплялась к каждому её неровному вздоху. Пинар ведь делала всё, что бы хатун не смела поднять головы. Однако, почему-то, извиняться шла не она. А её жертва. Да с таким трепетом, точно несла ветвь мира...
Когда мы вошли, тихий любезный разговор оборвался на полуслове и все взгляды обратились к нам. Служанки напряглись, а гёзде, чей статус был ниже статуса хатун, даже не подумали подняться на ноги или хотя бы приветственно склонить головы. Лишь отставили чашки с недопитым отваром.
Гюмюшь подле Айзады моргнула, более ничем не выражая своего удивления. Наверняка проверяла не мираж ли перед ней - до того поведение Фирузы было ей не свойственно.
Одна лишь султанша осталась в добром расположении духа:
- Фируза Хатун, неужели ты решила присоединиться к нам?
Произнесла Пинар это беспечным тоном, с лёгкой улыбкой на алых губах и игривостью - той самой, с которой играется сытая кошка с мышкой - в изумрудных глазах. О, султанская любимица определенно была в хорошем расположении духа. И даже тот факт, что наложницы не допили свои порции отравы, её нисколько не разозлил.
Девушки же подле Айзады брезгливо поморщились, когда та произнесла "хатун" без какой-либо издёвки и насмешки, и, честно, я не могла их в том винить.
Акджан была обычной служанкой во дворце султанской сестры. Рабыней, кою обучили лишь жалким основам, если вовсе обучили.
В глазах женщин султанского гарема она была лишь блудницей, недостойной каких-либо почестей. И они искренне не понимали почему должны были называть её госпожой.
Из-за сына?
Многие не желали признавать его вторым шехзаде и часть из них - та, что была с громкими голосами - говорила об этом прямо, не боясь идти против воли Султана. Как и вмешиваться в дела запретной части дворца.
Джайлан как-то рассказала, что когда пошла молва о том, что Фирузу хотят одарить титулом "Султан", на уши встал не только весь дворец, но и по меньшей мере половина столицы. Тогда было выдвинуто немало обвинений, немало слёз и крови было пролито. Многих в гареме, раздираемом султаншами на части, тогда запугали. Да так, что те осмелились поднять головы только спустя три года.
В конце концов все пришли к компромиссу. К весьма спорному компромиссу, надо отметить.
Хатун - это ведь свободная мусульманка благородного происхождения, что одарённа и образована, и родственники которой уважаемы, почитаемы или попросту талантливы.
В гаремный порядок такая девушка едва ли вписывается - знала я это на собственном опыте. Ещё больше не вписывается девушка, что остаётся рабыней даже с этим титулом: служанки попросту не знают как к ней обращаться, а наложницы и вовсе не считают за равную. И довольно сильно обижаются, когда кто-то их всё же приравнивает.
- я... Я оскорбила вас на празднике, Султана, и мне так стыдно за это.. что я хотела бы угостить вас в знак извинения за своё поведение - не знаю как остальным, но мне улыбка девушки показалась через чур натянутой.
Не лицемерной, как это обычно бывало в гареме, не притворной, не извиняющейся, а точно из-под палки. Точно её кто-то вынудил прийти и извиниться за то, в чём она была не виновата.
Служанка поставила поднос на столик перед Пинар и лёгким движением сняла с него показавшуюся невесомой ткань, явив всем блюдце с пахлавой и стакан с ягодным щербетом.
- я приготовила десерт и напиток сама, после того как...
Радушие султанши на том и закончилось. Брови её едва дёрнулись к переносице, а глаза чуть сощурились, а Гюмюшь уже подскочила к столику с платочком, вынуты из потайного кармашка кушака. В том платочке хранилась серебряная игла для проверки еды на яды - довольно редкая вещь ведь обычно для того использовали специальных слуг - чашнигир.
Под взглядами всех собравшихся, пейк проткнула серебряной иглой пахлаву, подержала её немного в десерте, а после эту самую иглу демонстративно подняла на уровень своих глаз, чтобы убедиться самой, а так же показать другим, что кончик иглы не потемнел. Протерев кончик от остатков еды, она повторила все свои действия - никуда, к слову, не спеша - и с щербетом.
Любая другая на месте Фирузы (и любой другой запуганной наложницы в этой шайтановом гареме) оскорбилась бы подобному показному недоверию, а сама девушка уже расплакалась бы и сбежала, сгорая от стыда и наверняка проклиная себя за попытку примириться с кем-то вроде Айзады. Однако Акджан даже не шелохнулась, как и все остальные пристально наблюдая за действиями служанки и серебряной иглой в её пальцах.
И ни единый мускул на её довольно миловидном личике не дрогнул.
- благодарю тебя, Фируза-джаным, я очень тронута - Пинар улыбнулась, когда Гюмюшь закончила проверку угощения на яды и отошла в сторонку, хотя то было больше похоже на оскал. Нехотя взяла пахлаву и, прежде чем откусить небольшой кусочек, поднесла сладость к носу. - и я не держу на тебя зла за произошедшее, будь спокойна. Я сама вспылила на празднике и повела себя неподобающе.
О, она так не считала.
Нисколько.
Впрочем, и злословить после ухода всех гостий не стала. Кажется, попросту выкинула хатун из головы как что-то не нужное. А в месте с тем забыла и то, что Акджан пришла не с пустыми руками и вела себя как-то странно. Неестественно.
Наблюдая за тем, как служанки убирают со стола стаканы с недопитым отваром, она задумчиво жевала принесенную Фирузой пахлаву, запивая её ягодным щербетом, который не особо жаловала, отдавая предпочтение другим вкусам. Кусочек за кусочком, глоток за глотком, пока на тарелке не осталось ни крошки, а в стакане - ни капельки.
- только зря травы переводим - поморщилась Айзада, когда служанки забрали поднос и в комнате мы остались втроём - Повелитель ими не заинтересован. Даже в их сторону не смотрит.
- к счастью и девушек, которых посылает Валиде-султан каждую ночь, Султан прогоняет не глядя. - с улыбкой отозвалась Гюмюшь, присаживаясь на подушку подле сидящей на диване султанши.
- но он кем-то увлечен. Кто-то греет султанскую постель, Гюмюшь... - Пинар осталась недовольна, однако резкости в её голосе, как это обычно бывало в такие моменты, не ощущалось. Она вообще казалась в этот день какой-то усталой и рассеянной - но я никак не могу понять кто. Не могу найти ни единого её следа. Эта девица... Её либо хорошо прячут, либо она сама хорошо прячется ото всех вокруг.
- а помните тот стих, султана, и слова Гёзде Султан? Быть может это...
- я не намерена гоняться за призраками, Гюмюшь! - вспылила султанская любимица, чем испугала свою пейк.
Та втянула голову в плечи, округлила светлые глаза, никак не ожидая, что гнев госпожи обрушиться на неё саму. Заметив такую реакцию, Айзада ладонью прикрыла глаза. Тяжело вздохнула.
- меня злит эта неизвестность. Злит, что кто-то вносит смуту и в гареме рушиться заведённый порядок в тот самый миг, когда я...
Так устала.
Султанша не произнесла этого в слух. Она никогда в том не призналась бы. Однако всё и так ясно как день. По крайне мере для тех, кто тесно с ней был связан и кто хорошо её знал. Признаки усталости у Пинар неприметные, едва уловимые, если не знать куда и когда смотреть - можно и не увидеть.
Правда никто из нас даже не догадывался на сколько, оказывается, устала султанская любимица.
Всё началась с того, что поздним вечером, плавно переходящим в ночью все мы проснулись от истошного крика полного злости и беспомощности одновременно, исходящего из угла, где должна была спать Айзада.
На крик в покои вбежали все: и заспанные дети, и их перепуганные няньки, и растрёпанные одалиски, и даже евнухи, стоящие на страже в разных концах коридора.
Служанки, что должны были бодрствовать этой ночью у дверей, быстрее всех оказались у постели султанши. И, не успели поднятые в воздух стремительными движениями лёгкие занавески опуститься обратно, дружно вскрикнули. Заохали да заахали.
Поднялась суматоха. Евнухи устремились на выход. Детей тут же увели под раздраженное шипение Гюмюшь. Её, как и нас всех перебуженных, сон отпускал медленно. Сознание не хотело пробуждаться, а мозг - думать. Мы не могли понять, что происходит, пока сами - воочию - не увидели скрюченную Пинар, чьё лицо исказилось от боли, и кровь, окрасившую светлые простыни и нижнюю часть ночной одежды.
Тут и глупец бы понял, что произошло.
Сонливость как рукой сняло. Ситуация лишь усложнилась и лёгкая суматоха, поднятая ночными служанками, превратилась в полнейший хаос, где каждый норовил чем-то помочь, что-то сделать, поделиться своим мнением или попросту что-то сказать. Не важно что. Значения не имело. Они могли повторять одно и тоже точно попугайчики.
Ситуацию в руки взяла пейк. Командным голосом и четкими указаниями она успокоила служанок. Каждую отослала подальше от госпожи и друг друга чтобы было как можно меньше шума.
Кажется, Гюмюшь и мне дала какое-то поручение, но я прослушала. Не обратила внимание, присев рядом с притихшей Айзадой. Та, почувствовав моё присутствие, вытянула руку и с силой, точно утопающий хватаясь за спасительную соломинку, сжала мои пальцы.
Глядя на неё, я испытала какое-то злорадное веселье, едва не проступившее на губах. Хотя определение это было не совсем верным.
Я не радовалась трагедии и беде султанши. Нет. Мне искренне было её жаль. Однако мне хотелось смеяться от абсурдности ситуации: Пинар напоролась на то, с чем боролась.
В комнату вошли приведённые евнухами хекиме-кадын и эбе. Они мало чем могли помочь. Разве что осмотреть, вынести для записи какие-то выводы и дать пару отваров с обезболивающим и успокоительным эффектом.
По крайне мере нам так показалось: султанская любимица почти мгновенно уснула. И вместе с ней все тут же расслабились. Исчезло то напряжение, что царило в покоях. Спала нервозность. Вновь накатила сонливость, на плечи обрушилась усталость.
Безрезультатно поковырявшись в вещах в поисках хоть каких-нибудь зацепок, служанки решили оставить всё до утра. Чуть успокоившаяся Гюмюшь согласилась с ними, и все они вернулись на свои места.
Я одна осталась у постели Айзады в безмолвной тишине и вернувшемся в покои полумраке. Но меня это нисколько не смутило. Кажется, я даже не заметила этого, погруженная в раздумья.
Мне не давало покоя случившееся. То, как всё стремительно случилось: не успели ведь в гареме отметить радостное событие, как ребёнка не стало. Подобного в гареме на моей памяти не случалось прежде. Точно не так явно, не так скоро. Хотя раньше жизнь в этом месте была куда суровее и опаснее, никто не спешил подставлять себя и действовать так открыто...
Бессонная ночь и полный на события день, полные переживаний и душевных метаний, а после ещё и бурная ночь с днём, полным обычных забот служанки неожиданно дали о себе знать. Последние двое суток я спала жалкими урывками, к еде едва притрагивалась. Моё тело оказалось истощено на столько, что вновь погруженная в водоворот мыслей я уснула сном без сновидений там же, где сидела.
И заметила я это только утром, когда солнце внезапно ворвалось сквозь окна, а меня не очень вежливо толкнули в плечо.
- где Султанша, Ичли? - резко спросила Гюмюшь стоило мне только открыть глаза.
Она нависла надо мной точно грозовая туча. Но в глазах её плескался вовсе не гнев, не злость и не раздражение как это обычно бывало с пейк. А самая что ни на есть настоящая паника.
Я не успела ещё до конца всё осознать. Увидеть действительно ли султанша пропала. А под ложечкой уже неприятно засосало. В груди вспыхнуло предчувствие чего-то не очень хорошего.
- я... Не..
Главная служанка разочарованно зарычала. Развернулась и едва ли не вылетела из покоев, махнув рукой на мои потуги сказать хоть что-то. Мне не оставалось иного как последовать за ней, поплотнее запахивая фурку, которую успела накинуть ещё ночью, захваченная потоком общей сумятицы, что хлынул из комнатки одалисок в покои госпожи.
- думай, Ичли, куда она могла пойти? - оглянувшись и, видимо, немного смутившись, что я последовала за ней, Гюмюшь всё же снизошла до вопроса.
Не секрет, что она считала меня недостойной. Выскочкой, пользующейся благосклонностью госпожи в своё благо и от того незаслуженно много где-то прохлаждающейся. Только вот в картинку эту у неё, сбивая с толку, никак не могла войти моя готовность сорваться с места ради султанши или прийти на помощь в тех местах, где обычная служанка не стала бы и палец о палец бить.
В такие моменты отношение девушки ко мне менялось, но не настолько, чтобы слушать моё мнение. А это означало только одно: дело дрянь.
- к Фирузе Хатун - без раздумий ответила я.
У меня не было сомнений насчет сего факта - мне и самой поведение Акджан показалось странным с самого начала, что уж говорить об успевшей всё обдумать Айзаде. Непонятно было лишь то, как она смогла улизнуть при этом не разбудив меня и не подняв на уши слуг в коридоре.
Вопросы вызывало и то, откуда султанская любимица нашла в себе силы подняться с постели и оттаскать Фирузу за волосы.
Да, за волосы, что-то нечленораздельно и гневно крича в лицо бедной наложницы - вот что мы застали с Гюмюшь, ворвавшись в комнатку на третьем этаже ташлыка.
- о, Аллах, Султанша! - воскликнула пейк, кинувшись к своей госпоже - Она того не стоит! Аллаха ради, побеспокойтесь лучше о своём здоровье!
Я поспешила за ней, только в отличие от девушки, схватилась не за Пинар, а за Акджан и толстую косу каштановых волос, отпускать которую султанская любимица не спешила даже под уговоры и причитания своей приближенной служанки и настойчивые попытки утянуть её в сторону.
Вдвоём мы всё же смогли их растащить по разным углам. Лишённая цели Айзада тут же потеряла способность твёрдо стоять на ногах и навалилась всем телом на не ожидавшую того Гюмюшь. Они пошатнулись, но устояли, и султанша одарила хатун взглядом, не предвещающим ничего хорошего.
Я и сама, продолжая держать руки на чужих плечах, пытливо взглянула на Фирузу, вместе со мной осевшую на пол. Её била мелкая дрожь. На лбу начала набухать пара внушительных шишек, по виску несколькими капельками стекала кровь из ссадины чуть выше. Глаза были красные и полные слёз. Губа - разбита, а на щеке красовался красный след, грозивший перерасти в солидный синяк.
При виде такого складывалось впечатление, что Пинар успела дать наложнице хорошую оплеуху и пару-тройку раз приложить головой об что-то твёрдое с острым углом, прежде чем начала с криками попросту таскать ту за волосы.
- султанша, я не понимаю... - почувствовав защиту, залепетала Акджан между всхлипами. - я правда не понимаю. В блюдах... В блюдах не могло быть яда! Я сама лично готовила и пробовала... И.. Ваша Пейк всё лично проверила...
Султанская любимица внезапно обрела новые силы и стала вырываться из хватки Гюмюшь. При этом начала что-то кричать про мяту, пижму и полынь, но я точно не разобрала: служанка так же начала кричать, моля свою госпожу позаботиться о себе и вернуться в свои покои.
- что здесь происходит? - неожиданно раздался голос Аманы Хатун, на удивление четко прозвучавший в царившемся хаосе.
На шум - удивительно, что только сейчас - прибежали перепуганные девушки и евнухи, что теперь стояли за спиной Хазнедар, на лице которой была сложная смесь эмоций. В один момент она была готова свернуть шеи нарушительницам спокойствия, а в другой уже не понимала как ей быть: прилюдно отчитать мать шехзаде и любимицу султана статус её не позволял.
При её появлении я внезапно поняла, что в спешке совсем позабыла об яшмаке так что лицо моё оказалось на всеобщем обозрении. Благо внимание всех было обращено на Айзаду с Фирузе и моё резкое движение головой никто не заметил, за исключением девушки, чьи плечи я до сих пор продолжала сжимать.
Она пристально всмотрелась в моё лицо. Как-то по-новому взглянула на меня. И в её карих глазах сверкнули огоньки узнавания. А вместе с ними что-то ещё, что из-за боязливости хатун не успело обрести форму.
*canım (джаным) - тур - душа моя; дорогая