...
Дом был слишком тихим. Даже стены будто затаили дыхание, пропуская сквозь себя только глухие звуки — шорохи, скрипы, дыхание. Рон сидел на краю кровати в рубашке и брюках. Рядом лежал пиджак и узкий галстук, который он так и не решался надеть.
На прикроватной тумбе стояла старая фотография: он и отец возле машины с капотом, облитым солнцем. В руках у Рона гаечный ключ, на лице — вымученная улыбка. Отец смеётся. Его глаза сверкают от гордости.
Он не смог смотреть дольше.
Пальцы сжали ткань пиджака. Он встал.
Сегодня нужно держаться.
Для него.
В дверь кто-то негромко постучал.
— Входите, — голос был севшим, как после простуды.
Появился Марк. В строгом костюме, с чуть взъерошенными волосами. За его спиной показалась Лана — в чёрном платье с тонкой вуалью на плечах. У неё в руках был термос.
— Мы сварили кофе. Он горячий, — сказала она мягко и поставила термос на стол.
— Спасибо.
Марк смотрел на друга с молчаливой поддержкой. Он не задавал вопросов, не лез с утешениями. Просто был рядом.
— Ты хорошо держишься, — тихо сказал он.
— А что мне остаётся? — криво усмехнулся Рон. — Сдаться?
Лана подошла ближе и осторожно дотронулась до его плеча:
— Мы с тобой. До самого конца. Даже если будешь молчать весь день — мы рядом.
Рон кивнул. Он не умел выражать благодарность словами. Но они и не требовали слов. Эти двое были рядом, когда всё рушилось.
Он надел пиджак, завязал галстук. Марк помог поправить воротник, провёл ладонью по плечу — как всегда делал отец Рона перед важными днями.
— Поехали? — спросил он.
Рон обернулся, ещё раз взглянул на фотографию.
— Поехали.
Машина двигалась медленно, словно оттягивая неизбежное. За рулём был Марк. На заднем сидении сидела Лана, её руки были сложены на коленях, пальцы сцеплены, как в молитве. Рон — рядом, на пассажирском. За окном мелькали знакомые улицы, залитые утренним светом, который, казалось, совершенно не соответствовал дню, когда всё вокруг внутри него будто выцвело.
Молчание в салоне не тяготило — оно было нужным, глубоким. Только негромкое шуршание шин и редкие сигналы проезжающих машин напоминали, что мир не остановился.
Рон смотрел в окно, не фокусируясь на конкретных деталях. Его мысли были где-то между прошлым и настоящим. Вчерашние разговоры, последний год болезни отца, редкие звонки, которые он стыдливо откладывал. А теперь — всё. Точка.
— Тебе говорить что-то? — осторожно спросил Марк, не поворачивая головы.
— Нет, — коротко ответил Рон. — Он не хотел пафоса. Только тишину. Только настоящих.
Марк кивнул. Он знал — отец Рона был простым, честным человеком, который ненавидел фальшь.
Кладбище появилось впереди. Небольшое, старое, с высокими деревьями по периметру. Их ветви тихо колыхались на ветру, будто склоняя головы.
— Мы почти приехали, — тихо сказала Лана.
На подъезде стояло несколько машин. Кто-то из сотрудников бывшей автомастерской отца. Двое стариков, которых Рон знал с детства. Соседи. Один пожилой мужчина держал в руках букет полевых цветов, скромный, но трогательный.
Машина остановилась. Марк выключил двигатель. Несколько секунд никто не двигался.
— Готов? — тихо спросил Марк.
Рон открыл дверь и вышел. Его обувь мягко хрустнула по гравию. Он вдохнул прохладный воздух. Он не знал, можно ли быть готовым к такому. Но знал точно: отец бы хотел, чтобы он был сильным.
Они направились к собравшимся. Кто-то кивнул, кто-то пожал руку. Никто не задавал лишних вопросов. Уважительно. Почтительно.
Сквозь толпу Рон увидел тёмный прямоугольник земли и деревянный гроб, накрытый зелёным покрывалом. Всё было именно так, как хотел отец — просто, без лишнего. Только близкие. Только честные слова.
Рон остановился, опустив взгляд. Грудь сдавило. Но он не заплакал.
Лана чуть коснулась его спины — тихо, поддерживающе. Он сжал кулаки и выдохнул.
— Спасибо, что пришли, — сказал он тем, кто стоял ближе. — Он был бы вам благодарен.
И пока кто-то читал короткую прощальную речь, Рон, стоя чуть поодаль, почувствовал, как что-то внутри медленно оседает. Не уходит — просто становится частью него.
Церемония близилась к завершению. Несколько последних слов, кивков, прикосновений к плечу. Лопата с глухим звуком опускала землю — мягко, бережно, будто кто-то боялся потревожить сон усопшего. Люди расходились медленно, словно не хотели признавать, что всё действительно закончилось.
Марк и Лана стояли в стороне, переглядываясь. Лана украдкой смотрела через плечо. Она знала. Чувствовала. Но не вмешивалась.
Ариелла стояла на отдалении. В длинном чёрном платье, с распущенными волосами, сжатые в перчатках руки дрожали. В её глазах застыла боль — глубокая, личная, не показная. Она не проронила ни слова за всю церемонию. Она не хотела быть замеченной.
Но всё внутри неё разрывалось.
Она пришла не для того, чтобы быть замеченной. Она пришла попрощаться. С ним. С человеком, который за эти три года стал для неё тем, кем иногда не был даже родной отец. Он называл её дочкой. Писал ей. Шутил. Верил в неё, даже тогда, когда она сама в себя не верила.
Могила была закопана. Люди расходились. Кто-то молча кивал Рону, кто-то обнимал Лану. Голоса стали тише. Шум стих.
Ариелла двинулась вперёд, неуверенно, будто ноги налились свинцом. Подошла почти вплотную, когда заметила, как Рон обернулся и оказался напротив неё.
Их взгляды встретились.
Он был бледен, сдержан, закрыт. Его глаза были холодными — не злыми, не пустыми — просто отрешёнными. Он стоял, будто перед незнакомкой.
— Мне очень жаль, — тихо произнесла Ариелла, почти шёпотом, но слова повисли в воздухе, будто выстрел.
Рон не ответил.
Он даже не кивнул. Лишь задержал на ней взгляд, долгий и бесконечно далёкий, а затем отвернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь.
Марк что-то сказал ему на ухо, но Рон не остановился.
Ариелла осталась стоять у свежей могилы, одна, среди безмолвия. Ветер чуть тронул её волосы. Она опустилась на колени, аккуратно положив у края маленький букет из белых хризантем.
— Прости, что не сберегла… — прошептала она, не сдерживая дрожи.
Слёзы катились по её щекам, медленно. Но она не всхлипывала. Просто стояла и плакала. Тихо. Глубоко. Как плачут те, кого не видят.
Они ушли — все. А она осталась. Чтобы попрощаться по-настоящему.