...
Вечер выдался особенно тёплым. Ариелла вернулась домой позже обычного — после примерки с Ланой она заехала на пару минут в офис, переслала отчёт и только потом позволила себе расслабиться. В кухне горел мягкий свет. Мать оставила записку: «Мы с отцом ужинаем в клубе. Не жди.»
Ариелла налила себе воды и, проходя мимо прихожей, машинально подняла со стола газету. Отец всё ещё заказывал местную еженедельную прессу — «чтобы быть ближе к городу», как он сам говорил. Обычно она не читала. Но в этот раз взгляд зацепился за крошечную колонку в углу второй страницы.
«Умер автомеханик Уильям Хантер. Жители района 4 вспоминают его как честного и доброго человека. Он владел небольшой мастерской недалеко от озёрного шоссе. Прощание с Уильямом состоится в субботу на старом кладбище Хиллвей в 11:00. Родственники просят уважать частный характер церемонии.»
Ариелла замерла.
Уильям Хантер.
Имя эхом отозвалось в груди. Она перечитала строчку снова. И снова.
Мастерская. Район 4.
Это он.
Отец Рона.
Словно кто-то выдернул ковёр из-под ног. Простая, скромная заметка. Без фотографий. Без почестей. Почти незаметная среди рекламы стоматологий и мелких объявлений.
И всё же — этого было достаточно.
— Он умер... — одними губами прошептала она.
В горле пересохло. Три года. Три года молчания, неопределённости, внутренней борьбы. Три года, как она согласилась на жизнь, в которой не было ни слова, ни дыхания Рона.
Он был где-то там — и она училась не вспоминать. А теперь... теперь его отец умер. А это значит...
Он здесь.
Он должен быть здесь.
Ариелла медленно села на край дивана, прижав газету к груди.
Дрожь прошла по позвоночнику. Ей хотелось заплакать. И кричать. И спрятаться. И — впервые за долгое время — увидеть его.
Поняла, вот исправленный вариант финала сцены — тонкий, эмоциональный, с открытым вопросом:
---
Машина мчалась по ночным улицам города, освещённым мягким светом фонарей. Ариелла не включала музыку. Она не слушала ничего, кроме собственного дыхания и гудящего в висках вопроса:
Будет ли он там?
Она не предупреждала Лану. Просто села за руль и поехала. Её запястья дрожали, пальцы сжимали руль слишком крепко, но она ехала — не к нему, не к ним, а туда, где могла услышать правду.
Когда она остановила машину у дома Ланы и Марка, дом уже дышал вечерней тишиной. Свет в окнах на втором этаже — мягкий и домашний. Ариелла вышла и, не давая себе времени передумать, постучала.
Дверь открылась почти сразу. Лана — в пижаме, с влажными после душа волосами, — удивлённо распахнула глаза.
— Ари? Ты в порядке?
Ариелла молча протянула ей свернутую газету.
Пальцем указала на короткую заметку в нижнем углу. Лана пробежала глазами строки, лицо посерьезнело.
— Ты знала, — тихо сказала Ариелла. — Ты знала, и ничего не сказала.
Лана кивнула.
— Да. Мы знали. Но... мы не хотели делать тебе больно. Ты никогда не говорила о нём. Ни слова. Даже мне.
Ариелла смотрела на Лану, и в глазах её стоял вопрос, который она боялась произнести вслух.
Марк вышел в коридор, притянул к себе Лану за талию, взглянул на Ариеллу. Она не стала спрашивать, не стала делать вид, будто всё нормально. Ей нужно было знать только одно.
— Он приехал? — тихо.
— Да, — ответил Марк, — около двух часов назад. Он дома.
Ариелла стояла на пороге и молчала. Внутри всё горело, но внешне она была спокойна.
— Он будет? — почти шёпотом.
— Конечно, — сказал Марк. — Рон держался рядом с отцом до самого конца.
Ариелла кивнула.
— Спасибо. Мне просто нужно было знать.
Она повернулась и ушла.
Не сказала ни слова про завтрашний день.
Не сказала, будет ли там.
Лана смотрела ей вслед, стоя на пороге босыми ногами.
— Она всё ещё его любит, — прошептала она.
Марк обнял её за плечи.
— Я знаю.
Вот сцена, которую можно вставить сразу после ухода Ариеллы от Ланы и Марка — глубокая, эмоциональная и атмосферная:
---
Мотор глухо урчал, пока Ариелла ехала по спящему городу. Руки на руле дрожали, но она держалась. Лицо было спокойным, почти безжизненным. Только губы плотно сжаты, будто удерживали крик.
Она не направлялась домой.
Не могла.
Дом сейчас был не тем местом, где можно дышать.
Ветер с воды был прохладным и резким. Она припарковалась у старой набережной, той самой, куда когда-то сбегала в детстве, когда казалось, что весь мир рушится. И сейчас она была там — на том же берегу, но уже совсем другой.
Туфли соскользнули с её ног, когда она пошла к краю. Камни были холодными, влажными. Она села прямо на них, не заботясь о чистоте платья, и уставилась в тёмную гладь воды.
Рон вернулся.
Эта мысль билась внутри неё, как раненая птица. Громко. Беспощадно. Слишком живо.
Три года.
Три года она сжимала в себе эту любовь, запирая её в самом тёмном углу души. Она ненавидела себя за слабость, за то, что продолжала любить его даже после того, как он исчез в ту самую ночь. Без слов. Без объяснений.
Но правда была ещё глубже.
Ариелла знала, что его отец болен.
Знала с самого начала.
В тот же год, когда Рон уехал, она нашла способ связаться с отцом — и он позволил. Он хотел, чтобы она была частью его последних лет. Они писали друг другу письма. Иногда созванивались. Он никогда не говорил, где находится Рон. Но всегда называл её «девочка моя», «моя доченька», «ты как свет для меня».
Он знал, что она не справляется.
И она знала, что он держится ради сына. Ради тех, кого любит.
Сегодня всё оборвалось.
Сегодня она увидела его имя в газете — маленькая колонка, несколько строчек, без фотографий. И у неё перехватило дыхание. Потому что он умер. Потому что теперь всё кончено. Потому что теперь Рон где-то рядом.
Она обняла себя за плечи, будто могла сдержать бурю, которая разрывала грудь изнутри.
"Где ты теперь, Рон?" — подумала она.
"В каком доме ты спишь?
Держишь ли ты чью-то руку вместо моей?"
Ей было страшно.
Потому что любовь жила.
И любовь болела.
И любовь снова стояла у самых дверей её сердца, требуя быть впущенной.
Но субботний день не про любовь.
Суббота — про прощание.
С человеком, который называл её дочкой.
С единственным, кто в тот момент, когда весь мир рухнул, напомнил ей, что она — не пустое место. Что её можно любить.
Ариелла закрыла глаза.
И позволила слезам упасть.
В субботу она пойдёт на похороны.
Не за Роном.
А ради него.
Ради его отца.
Весь следующий день Ариелла провела в каком-то странном, заторможенном состоянии. На автомате переоделась, на автомате приехала в офис. И даже встречи с клиентами, и обсуждение проектов с сотрудниками отца не могли отвлечь её мысли.
Она не могла сосредоточиться.
Казалось, каждый звук, каждое сообщение на телефоне, каждый голос в коридоре — это он. Он где-то рядом. Дышит в том же городе, возможно, в том же квартале. И это доводило до безумия.
— Ариелла? — голос её помощницы выдернул из оцепенения.
— Прости, повтори ещё раз?
— Я говорю, что мистер Хейл перенёс встречу. Вам удобно завтра утром?
Она кивнула.
Завтра.
Суббота.
Её пальцы сжались в кулак под столом. Завтра.
После работы она не поехала домой.
Вместо этого медленно каталась по городу, без определённой цели. Проезжала знакомые улицы, закоулки, где когда-то смеялась вместе с Ланой. Где-то вдалеке звучала музыка, оживал вечер, но внутри неё всё замирало.
Она припарковалась в старом районе, где почти не бывала в последние годы. Здесь когда-то находился тот самый гараж, где отец Рона чинил машины. Где пахло маслом, кожей и кофе. Где смех разносился на весь двор.
Маленькое помещение теперь пустовало.
На металлической двери висел новый замок, а вывеска была закрашена серой краской.
Ариелла стояла у калитки, не решаясь войти. Её сердце стучало так, будто хотело выпрыгнуть из груди.
Прошлое не вернёшь.
Она знала это.
Но всё равно пришла сюда.
На память.
На боль.
На прощание.
Она провела рукой по холодному железу и прошептала:
— Прости…
Тишина была её единственным ответом.
Позже, уже дома, она сидела на полу в своей комнате, перебирая старые письма. Те самые, что ей присылал отец Рона. Он никогда не говорил напрямую о болезни. Но между строк всегда был страх. И любовь. Бесконечная, искренняя, светлая.
"Ты — свет в жизни моего сына, даже если он сам этого не признаёт."
"Береги себя, девочка моя."
"Ты заслуживаешь счастья."
Она не сдержала слёз. Впервые за долгое время позволила себе разрыдаться без стыда, без сдержанности. Потому что завтра она увидит его. Потому что завтра всё изменится.
Перед сном она подошла к гардеробу. Провела пальцами по вешалкам, мимо шелка, бархата и строгих жакетов.
Вытянула чёрное платье. Простое, строгое, но элегантное.
Повесила на ручку шкафа.
Села на край кровати.
Завтра она скажет "прощай".
И, возможно, впервые за три года — "привет".