глава 5
Лекса Рейн
Отец попрощался с Шарлоттой и сел на диван, тяжело выдохнув, словно вместе с воздухом выпустил и часть накопленного за день напряжения. Я всё ещё сидела за столом и ковыряла ложкой торт, хотя аппетита у меня не было. Торт казался приторным, вкус сливался с горечью в груди, и каждый кусочек отдавался в желудке тяжёлым камнем.
– Лекса, подойди, – сказал отец.
Его голос был спокойным, но в нём звучала та особая интонация, которой он всегда пользовался, когда хотел серьёзного разговора. Я отложила ложку, подняла тарелку с недоеденным куском и отнесла на кухню. Внутри всё протестовало, но ноги словно сами понесли меня к нему. Подойдя к отцу, я спросила:
– Что? – и в моём голосе сквозило безразличие, смешанное с разочарованием.
Он кивнул на место рядом с собой.
– Садись.
Я выдохнула, натянула капюшон чёрного худи глубже на лицо, словно пряталась от всего мира, и села рядом. Отец обнял меня за плечи, его рука была тёплой, тяжёлой, как будто он пытался физически удержать меня рядом, не дать уйти, не дать оттолкнуть его.
– Лекса… – начал он медленно. – Я понимаю, что тебе трудно принять всё это. Что ты до сих пор не отошла от смерти мамы. И что видеть её… на месте мамы… тебе больно. Я понимаю. Но пойми, мне тоже тяжело. Очень тяжело жить одному. Спать один. Есть один. Трудно, когда рядом нет любимой. – Он замолчал, подбирая слова, потом добавил: – Я любил твою маму, но теперь её нет. Мы должны смириться и жить дальше. Поверь, Шарлотта добрая и милая женщина. Ты полюбишь её.
По моей щеке непрошено скатилась слеза. Горячая, предательская, будто от самой мысли о том, что он сказал, внутри меня надломилось что‑то хрупкое.
– Отец… – мой голос дрогнул. – Я не смогу принять её. Я не могу видеть эту женщину с тобой, зная, что когда‑то на её месте была мама.
Он кивнул, не пытаясь спорить, только погладил меня по волосам, как в детстве, когда мне было страшно, и я пряталась у него под боком.
– Я понимаю, дорогая. Но давай хотя бы попробуем. Хорошо? Давай будем жить как настоящая семья. Просто попробуй. Прошу.
Я посмотрела в глаза отца. В них я впервые за свои девятнадцать лет увидела не холод, не усталость, а теплоту. Увидела любовь. Доброту. Он говорил со мной искренне. Говорил не как строгий отец, каким я привыкла его видеть, а как человек, который тоже умеет чувствовать, страдать, искать поддержку.
И в тот момент я поняла, что попробую понять его. Как бы тяжело ни было. Ведь несмотря на все наши ссоры, на его строгость, он мой отец. Я люблю его, несмотря ни на что. И, конечно, попытаюсь понять его.
Ему тоже тяжело. Так же, как и мне. Он нашёл для себя выход – женщину, рядом с которой чувствует себя счастливым. И я должна хотя бы попытаться принять её. Ради своего отца. Ради его спокойствия. Ради того, чтобы он не чувствовал себя одиноким.
А может, он прав? Может, я действительно слишком быстро наклеила на неё ярлык? Может, эта женщина не лицемерна, как мне казалось, а просто… другая? Может, я слишком цепляюсь за прошлое и отталкиваю всё новое?
Я глубоко вдохнула, собираясь с силами.
– Хорошо, отец. Я попробую принять её. Но ты должен понимать, что для меня это будет нелегко.
Он кивнул и поцеловал меня в макушку.
– Ты моя добрая девочка… – прошептал он.
Я улыбнулась. Слова отца неожиданно согрели, будто внутри меня вспыхнул маленький огонёк.
Добрая? Меня кто‑то считает доброй? Не высокомерной, не холодной, не той стервой, которую привыкли видеть вокруг? Не той, о ком шепчутся, что я наркоманка или что я испорчена до глубины души? Добрая…
Это слово пронзило меня, отразилось эхом в голове. Оно было таким непривычным, чужим. Но в то же время – нужным. Я вдруг вспомнила, как мама в детстве гладила меня по голове и называла «моя добрая девочка». Я всегда отмахивалась, делала вид, что мне всё равно, но втайне эти слова грели сердце.
И теперь отец сказал то же самое. Спустя годы, спустя все наши скандалы, холод и отчуждение. Может, я действительно ещё не потеряна? Может, всё ещё могу оставаться доброй, несмотря на то, что вокруг меня тьма?
Я сжала пальцы, спрятав их в рукава худи. Сердце стучало быстро и громко, как будто боялось, что его услышат. Мне было страшно. Страшно пробовать. Страшно открываться. Страшно позволить чужому человеку войти в нашу жизнь и занять место, которое, как я считала, навсегда принадлежит маме.
Перед глазами всплыл её образ. Голос. Тепло её рук. Её улыбка. Воспоминания о том, как она пекла яблочный пирог по воскресеньям и звала меня помочь, хотя я всегда отнекивалась. Как мы сидели вместе в саду и она читала мне книги вслух. Как гладила мои волосы, когда я болела. Мама была светом. Моим светом. И теперь этот свет угас. Я не хотела, чтобы кто‑то другой занял его место. Не хотела, чтобы её стирали, подменяли.
Но отец говорил правду – он тоже страдал. Он тоже потерял её. И, возможно, его боль ничуть не меньше моей. Просто он умел прятать её лучше.
Я украдкой посмотрела на него. Лицо усталое, с морщинами, которые я раньше не замечала. Глаза полны грусти, но в них теплилась надежда. Он смотрел на меня с такой верой, что я не смогла оттолкнуть его.
Я вздохнула, прижалась к его плечу. Может быть, это и есть шаг вперёд? Пусть маленький, пусть болезненный, но всё же шаг.
– Я попробую, – тихо повторила я. – Ради тебя.
Он снова погладил меня по голове, и я закрыла глаза. В этот миг мы оба молчали, и в тишине я почувствовала, что впервые за долгое время между нами возникло что‑то настоящее. Что‑то большее, чем слова. Что‑то, что связывало нас сильнее, чем кровь – общая боль и желание справиться с ней.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, получится ли у меня. Но в тот момент я решила дать себе и отцу шанс.
А может, и ей тоже.
Пусть только ради него. Пусть только ради того, что он назвал меня доброй девочкой.