Глава 21. «Подлость»
Песня к главе: Beyto beats — Adalet
Если во имя идеала человеку приходится делать подлости, то цена этому идеалу — дерьмо.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Хищные вещи века
Ничья ночь. Небо было свинцово-чёрным, и даже луна, казалось, остерегалась смотреть на то, что творилось внизу. Причал гудел пустотой, лишь редкие фонари бросали оранжевые пятна на мокрый бетон. Ветер нёс запах моря и бензина — запах, который всегда предварял беду.
Сулейман ехал молча. Машина скользила по набережной, стены в окнах уходили в полосу света, а в груди у него было тяжёлое чувство, похожее на предвкушение битвы. Он был дважды ранен, но не сдавался, все потому что перед глазами была только она — Тамирис. Он знал, что должен её спасти. Дамир сидел рядом, глаза как два чёрных камня — сосредоточенные, натренированные. Халима молча стояла в тени заднего сиденья, пальцы чуть сжимали сумку, внутри которой лежал холодный металл — её маленький пистолет.
— Тихо, — прошептал Дамир, когда машина замедлила ход. — Они тут. Камеры зафиксировали передвижение двух лодок к пирсу.
— Пусть будут готовы, — сказал Сулейман ровно. — Но я пойду один.
— Не один, — сухо ответил Дамир. — Халима остаётся.
Сулейман посмотрел на неё. В её взгляде было что-то, что он не мог прочесть: отблеск страха, отголосок вины, но в то же время — решимость, как у тигрицы.
Они вышли. Ноги звенели по мокрому бетону. Воздух был прохладный, один глухой крик чайки рвал тишину. На причале — пустота, только две темные лодки ждали у кромки воды, и фигуры, сливающиеся с тенью. Где-то глубоко в темноте — включился маленький фонарик, и его свет срезал ночь, как нож.
— Там, — тихо указал Дамир.
Сулейман шагнул вперёд, глаза втянули в себя каждую деталь: рваную верёвку, мокрый след, оставленный подошвой. В голове он фокусировал все пряди памяти — вуаль, первый взгляд, обещания, клятвы. Он знал, что попал в ловушку — но зачем она была так искусно расставлена?
Слева раздался тихий смех — хищный, девичий.
— Сюрприз, бей, — проговорила Диляра, ступая на пирс. — Ты пришёл на свидание — как трогательно. Ты снова повелся, ты подумал, что Ясмин расскажет тебе правду? — Она рассмеялась.
Её фигура была подчеркнута светом — в белом пальто, с гордой осанкой. Рядом — Эмин, держась в полумраке, и Кемаль — тихий, страшный, как суд. Они выглядели так, будто бы составили подсказку к собственной жестокости.
Сулейман не улыбнулся. У него был заряжен пистолет, он знал, что в любой момент прозвучит выстрел.
— Где она? — голос его был ледяным.
Диляра шагнула ближе, и лунный свет отразился в её глазах, делая их похожими на стекло.
— Ты всегда такой прямой, — с лёгкой усмешкой произнесла она. — Думаешь, я отдам тебе её, будто отдаю шкатулку? Нет. Тут игра дороже. И да, если ты думаешь, что жизнь Ясмин нам важна, то ты слишком сильно ошибаешься. Даже если ты прикончишь эту старуху, мы плакать не будем.
— Тогда, я отправлю вам её голову. — Сказал без эмоции Сулейман, понимая, что оказался обманутым.
Она опустила руку, и в ту же секунду — всё взорвалось.
Выстрел. Свист пули — короткий, злой. Пуля прошла в двух шагах от них, ударилась о железную конструкцию и рассыпала искры. Эмин рванулся вперёд, Дамир бросился прикрыть Сулеймана — и началась настоящая буря. Пули летали, парочку из которых попали в Кемаля. В ночи зазвучали выстрелы, чьи-то крики, звук падения — и резкая металлическая боль в руке у Сулеймана.
— У меня ранена рука! — скомандовал он, но рык в голосе был другим: не страхом — вызовом.
Крики. Свет приборов. Люди бросались в укрытия. Диляра стояла, как заправский режиссёр, и в её улыбке читалось удовлетворение: план сработал, но что-то сломалось в её арифметике.
Из тени выбежала фигура — Халима. Она шла уверенно, без суеты, и в её руке светился пистолет. Она сделала шаг ближе к Диляре, и в этот миг произошло то, чего никто не ожидал: выстрел рикошетом прошёл жестко; кто-то из нападавших пал, но не смертельно — просто ушиблен. Ситуация на секунду замерла, как в застывшей картине.
— Стойте! — выкрикнула Халима, голос её резок и полон власти. — Не двигайтесь!
Её глаза были не умолкающей боли — они были полны решимости, которая давила на воздух как уголь. В этот момент Халима сделала выбор.
Она шагнула вперёд и бросилась в сторону Сулеймана, закрыв собой часть огня, что сверкнул из левой стороны. Пуля попала не в неё — она соскользнула по ткани, но одна из осколков задела руку. Халима резко схватила руку — кровь закипела, но движения её стали ещё быстрее: она перекрыла огонь, оттащила с пути Сулеймана, подтолкнула его за укрытие.
— Иди! — проревела она. — Не стой!
Он, отрешённый, кивнул. В ушах у него звенело: выстрелы, ругань, прибой, но всё это отступило на второй план — перед ним стояла Халима, и в её глазах была та самая цена, которую он не хотел платить, но кто-то должен был заплатить её сейчас.
Дамир и люди бросились в атаку: короткая контратака, парочка ударов, и нападающие отступили, унося ногами Эмина, который клялся и ругался всем подряд. Раненный Кемаль исчез в тени, как тень и должен был исчезнуть. Диляра — в тревоге и раздражении — спрыгнула в свою лодку и скрылась в темноте. Камера ночи запечатлела её силуэт — и это стало как знак: игра усложнилась.
Когда дым рассеялся и выстрелы стихли, на причале осталась тишина, в которой слышалось только тяжёлое дыхание людей и где-то слабый плач. Сулейман опёрся о перила, пальцы его дрожали, кровь медленно растекалась по рубашке от раны в плече. Дамир стоял рядом, лицо — замороженное от недосказанной правды.
— Эта тварь Ясмин будет мертва...
Сулейман посмотрел на Халиму. Она сидела на мокром бетоне, ладони пятнами крови, из руки текло, но в глазах — не страх, а ровная вспышка. Она посмотрела на него и улыбнулась почти как ребенку, у которого сломали любимую игрушку и он знает — теперь начнётся война.
— Ты могла уйти, — тихо сказал он.
— Я не уйду, — ответила она, и голос её был втолкнут в сталь. — Я не отдам тебя им. Ни за что.
В её словах не было фальши: только правда, от которой сжималось горло. Она сделала шаг к нему, протянула руку, чтобы он опёрся. Он посмотрел на неё, и что-то в нём треснуло: не только тело, но тот прочный панцирь, что он всегда носил. Она закрыла глаза на его страдание, держала раненого мужчину за плечи, как можно держать только то, что дорого.
— Я видела письмо, — прошептала она так, будто боится, что её услышат волны, — то, что говорилось про Родос. Я знала. Я должна была уйти. Но я не смогла. Я не хочу, чтобы ты погиб.
Её признание сжало в его груди что-то древнее и тёплое — не прощение ещё, но понимание, тонкая нитка, по которой можно было вытащить человека из тьмы.
Дамир подошёл, взял контроль на себя, и глаза его блеснули.
— Господин, — проговорил он, — это начало. Они не остановятся. Это объявление войны.
Сулейман посмотрел на причал, на разбитые фонари, на мокрый след крови, и его голова была как пробитый барабан — от боли, от решимости, от предательства. Внутри него вспыхнуло что-то старое: не слабость, а месть, не слезы, а холод расчёта.
— Тогда ответ будет войной, — тихо сказал он. — И я не отступлю, пока на моем столе не окажутся головы всех кто причастен ко всему этому.
Халима сжала его руку крепче. Её глаза блеснули слезой — но не от боли. Оттого, что она заплатила ценой, о которой поздно жалеть. Она знала, что предала многих, но не этого — не того, за кого готова умереть.
Вдалеке, в темноте, Диляра смотрела на огни порта, слушала, как моторы отдаляются, и понимала: план сработал наполовину. Она потеряла контроль над двумя фигурами — но приобрела множество других. В её жесте была тень удовлетворения и страх: война началась, и в ней нет жалости.
***
Ночь кончилась не сразу. Через час Сулейман уже был в машине — перевязан, лицо бледное, но глаза горящие. Халима сидела рядом, и оба молчали. Дамир вёл машину — в его руках телефон немолчал, он отдал приказы — звонки, блокировки, выяснения.
— Это война, — повторил Дамир. — И мы не знаем ещё всех игроков.
— Тогда пусть узнают, — ответил Сулейман, сжав кулак. — Пусть помнят, что тот, кого трогают — отвечает.
Халима опустила голову и тихо прошептала:
— Я сделала то, что должна была. Но теперь я в твоей игре, и мне придётся платить.
Он посмотрел на неё. В взгляде его не было немедленного прощения. Был вызов. Был урок: любовь, даже когда она настоящая, всегда требует платы — и цена была высокой.
***
Дамир возвестил по рации: «Найдите её. Сжать круг вокруг Алихана. Отследить фальшивые паспорта. Закрыть все вылетающие рейсы».
И над этим приказом, над этим набатом, прозвучало одно короткое, холодное слово, которое отныне стало их девизом:
— Война.
***
Ночь над Стамбулом была тревожной и короткой: так, как будто город готовил дыхание, чтобы выдохнуть вместе с войной. В штабе у моря — комнатка с картами, ноутбуками и немигающими глазами — собрались те, кто теперь называл себя иначе: не любящими, а людьми долга.
Дамир стоял у большого экрана. На нём — карты, маршруты, номера машин, фотографии. Каждый кадр — чужие жизни, выстроенные в линию уязвимости. Сулейман сидел в кресле, перевязанная рука уже не была настолько заметна; в его лице — ледяной расчет. Глаза его блистали, но не от страсти: от голого желания закрыть круг.
— Включаем «Чистку», — тихо сказал он. — По списку: гостиницы, склад у Алахаджа, частный рейс «Вега» на Родос. Никакой публичности. Никаких утечек.
— Есть команды в Греции, в Измире и на юге России, — ответил Дамир. — Мы синхронизируемся. Два часа на подготовку.
Люди за столом взяли свои места. Телефоны загудели. Операция, задумка которой могла сравниться с шахматной комбинацией, запустилась: перехваты звонков, анализ камер, сигнализация точек выхода.
В первые часы была проведена серия тихих, точных ударов: на рассвете закрыли маленький частный аэродром, где якобы готовились фальшивые рейсы. В «тени» авиадиспетчеров вспыхнуло: фальшивые документы проверили связи, рейсы отменили, паспорта изъяли. Механика была проста — перекрыть путь, чтобы сеть не вывезла людей дальше, чем можно проследить.
— Мы перехватили некоторые номера, — доложил оператор, — телеграм-каналы и пару чатов закрыли. У нас сейчас три рюкзака с фрагментами фальшдоков.
— Отлично. — Сулейман коротко кивнул. — Дальше — гостиницы.
В двух точках одновременно — в Измире и в пригороде — люди Дамира вошли бесшумно, как волны. Охранники были нейтрализованы без шума; двери открывались ключами, которые выглядели как будто взяты из самой истории — старые контакты, неофициальные путевые листы, руки, привыкшие ломать замки. В номерах — чемоданы, паспорта, фальшивые карточки. Но самой важной была одна из найденных «негритянок» — девушка, что сопровождала людей и похищенных девушек Ясмин. Её поймали в полусонном состоянии; она ещё дрожала от денег и страха.
Дамир допросил её тихо, без криков — техника была простая: не ломать, а спрашивать так, чтобы человек сам видел лестницу, по которой можно спуститься к правде.
— Кто вывез девушку из Греции? — спросил он.
— Мне сказали — частный рейс, временная база на Родосе, потом — транспорт в Турцию, потом — скрытая локация под Измиром, — пролепетала она. — Кодовая фраза — «лебедь». Я видела конверт, в нём — имя «Алихан».
Дамир кивнул и записал. Он знал: одно имя тянет за собой сеть.
Самое рискованное — перехват у причала в Бурсе, где по данным должна была пройти часть транзита. Команда Дамира устроила засаду: два лодочных мотора, маски, тихие команды в ушах. Сцена напомнила бесшумную охоту: в ночи слышны были лишь мотры и дождик на покрытии. Лодка с охраной Ясмин была также перехвачена; внутри — пустые сумки, но один водитель был схвачен. Из него вытянули имена, часы, маршрут. Он путал факты, но сказал одно: «там была женщина с синими глазами, имя — Диляра».
Дамир по телефону отдал приказы: «Свести все точки. Придержать людей. Никто не уезжает.» Он понимал цену времени: одно неправильное движение — и всё рассыплется.
В самый холодный час ночи пришла информация: число, связанное с переводами — банковский счет, который вел в Москву через офшор. Дамир показал это Сулейману. Тот встал, его лицо было бледно, но решительно.
— Приготовьте команду на Москву, — сказал он. — И свяжите меня с тем, кто дал информацию о паспортах и рейсах. Хочу знать, кто рулит из тени.
Экран подсветил имена, номера рейсов, расписания. Думая о правах и долгах, о милосердии и расплате, Сулейман понимал, что с каждого разоблачения сеть сжимается — но она не исчезнет, пока не покажут лицо того, кто тянет нитку.
И в ту же ночь, когда первые узлы были развязаны, он получил звонок от Дамира: «Мы держим направление. Но Диляра уже поняла — и она двигается. Они не играют чисто».
Ответ у Сулеймана был короткий:
— Тогда мы будем грязнее. Ведь, человек способен на любые мерзости, которые может выдумать.
***
Она просыпалась оттого, что мир казался ей не родным: дом — чужой, голос — чужой. Две недели, что шли после спасения, проскользили как скользкий лёд под ногами. Служанки делали всё, чтобы её тело вернулось в режим сна: травяной чай, молоко с медом, краткие прогулки по утру. Но душа — она не слушала таблетки.
В ночах к ней приходили видения. В одном — он исчезал в толпе; в другом — они были вдвоём на утёсе, и мир был таким, каким она его знала в своих самых светлых снах. Эти сны жгли сильнее, чем реальность. В них она чувствовала прикосновение, запах его кожи, шёпот: «Ты моя правда». Просыпаясь, она хватала подушку и рыдала так, как будто режет себя заживо.
— Ты должна жить, — говорила ей служанка, скрестив руки. — Ты должна помнить, почему ты ушла.
— Я не ушла, — еле слышно отвечала Тамирис. — Я бежала от того, кто я есть рядом с ним. Меня обманули! Обманула Ясмин!
— Но, может это было твоим спасением? Господин Керимов самый настоящий Дьявол, об этом знают все, ты думаешь, что рядом с ним была бы счастлива?
— Я просто хочу его увидеть... Ясмин и так испортила мне жизнь, мне незачем жить. Внутри нее яд, это своего рода уродства, которое растет внутри, а именно подлость и жестокость к людям и всем живым.
Дни проходили в серых пятнах: короткие прогулки по рынку, разговоры с женщинами, первые попытки крошечного смеха. Но ночью — обрыв, пустота, крик.
И вот однажды, сев на берегу у окна, она решительно произнесла: «Я вернусь». Это была не тирада, не каприз — это была точка невозврата. Желание стало планом: узнать, где он, добраться до него и увидеть правду в его глазах, даже если правда — это отказ и холод. Лучше знать, чем жить в вечной надежде на сон.
Она взяла паспорт, старую золотую цепочку, что осталась от мамы, и записку, где было только одно слово: «Доверься». Жесткой рукой она запланировала путь — в Стамбул. Здесь, в её груди, было всё: страх, решимость, любовь, готовность заплатить цену.
— Я не верю в судьбу, — прошептала она себе. — Я верю в шаг, который надо сделать. Я сбегу, лишь для того, чтобы снова увидеть глаза Дьявола. Ведь именно Его глаза отобрали навечно мое сердце...
От автора:
Всем приветик мои хорошие ❤️ Как вам глава?
Ну сюжет меняется каждую секунду😅 теперь Диляра, Эмин, Кемаль и Алихан потеряли двоих: Ясмин и Халиму.
Как мы видим их это не останавливает.
Что же будет дальше?
Сможет ли Тамирис сбежать? Я думаю, у нее есть шанс, так как Ясмин можно сказать вышла из игры, а Диляра теперь занята всем остальным, значит Тамирис ушла на второй план и эта возможность сбежать... а вы как думаете?
Пишите скорее свое мнение в комментариях
❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️