Глава 40. Глазами одержимой
Пространство выплюнуло нас в кромешную тьму. Резкий, болезненный переход из разбитого коридора академии в это подземное узилище заставил на мгновение закружиться голову. Воздух ударил в обоняние – густой, спёртый, пропитанный запахами сырости, плесени, ржавого металла и... страха. Древнего, въевшегося в камень страха.
Темница была крошечной, каменный мешок без окон. Стены, сложенные из грубого, пористого камня, были покрыты толстым слоем грязной пыли, сквозь которую проступали старые, еле заметные, но многочисленные бурые пятна – высохшая кровь тех, кто ранее томился здесь в заключении. Пол был холодным и липким. В центре крохотной комнатки сидела Эола, прикованная цепями к тяжелому металлическому стулу.
Вид её был удручающим. Когда-то гордая и жизнерадостная святая, сияющий символ надежды в академии, теперь была сломленной тенью. Её правая рука, та самая, что была поражена магией демона, лежала на колене безжизненной, чёрной, ссохшейся веткой. Кожа на ней сморщилась, сжалась, обнажая контуры костей. Одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые проступали синяки и ссадины. Голова была бессильно опущена на грудь, длинные, некогда золотистые, а теперь грязные и тусклые волосы скрывали её лицо. Но даже в этой позе сквозь пряди можно было разглядеть кровоподтёки на щеке и пустоту в её широко раскрытых, ничего не видящих глазах, уставленных в пол.
Имперские военные, ошарашенные и разъярённые гибелью наследного принца, получили лишь один приказ: выжать из Эолы всю возможную информацию о контракте и демоне. Никто больше не видел в ней святую и уж тем более беззащитную женщину. Для всех она была предательницей, исчадьем ада, нарушившей все мыслимые табу и предавшей свою родину.
Это было неудивительно.
Демоны...
Мысль о них заставила мою кровь похолодеть. Они были самыми опасными магическими тварями, порождением тьмы, чья суть была направлена на уничтожение всего живого. Они пришли из ниоткуда, примерно пятьсот лет назад. Внешне они были очень похожи на людей, что позволило им легко втереться в доверие человеческой расы. Демоны принесли с собой знания, силу, новые технологии. Они помогали людям истреблять монстров, обучали древней, забытой магии, делились секретами, которые позволили Империи расцвести. Мир, казалось, вступал в новую, золотую эру.
До тех пор, пока люди не начали пропадать. Сначала поодиночке, потом группами. В основном – молодые женщины и дети. Их исчезновение списывали на диких зверей, бандитов, пробравшихся за стены монстров. Никто не связывал это с новыми «союзниками». Никто – до той ночи. Ночи, которая навсегда останется в истории Империи как «Кровавое пиршество».
Император Аксед Дейнрайт, человек благородный и великодушный, решил отблагодарить демонический род за их бескорыстную помощь. Он пригласил их на грандиозный праздник в честь зимнего солнцестояния в свой дворец. В разгар веселья царила атмосфера радости и доверия. Вот только у принцессы Паланы, считавшейся одной из красивейших девушек Империи, были свои планы на этот вечер. Она питала нежные чувства к королю демонического рода, Вальхельму. Он был обаятелен, могуществен, его внимание пленяло её. Поэтому принцесса решила признаться демону в этот вечер в своих искренних девичьих чувствах. Она послала свою младшую, обожаемую сестру, чтобы та вывела тёмного короля в лунный сад, подальше от посторонних глаз.
Палана, трепеща от счастья и волнения, последовала за сестрой чуть позже выждав время. Однако когда принцесса, наконец, вышла в сад, её взору открылась картина, от которой её кровь застыла в жилах. Её возлюбленный стоял над маленьким бездыханным телом сестры девушки. Изящные руки Вальхельма, разрывали плоть на части, а зубы, острые и хищные, с наслаждением впивались в ещё тёплое тело. Демон не просто пожирал её сестру – он пировал.
В ужасе, с криком, застрявшим в горле, Палана бросилась прочь. Принцесса бежала со всех ног по знакомым коридорам, чтобы добраться до отца, чтобы предупредить его. Но, ворвавшись в тронный зал, она увидела то, что окончательно надломило её хрупкое сознание. Тела отца и матери, братьев, знатных гостей – все лежали в неестественных позах, разорванные, изувеченные. По залу, смеясь и упиваясь своей жестокостью, сновали демоны, сбрасывая маски человекоподобия и являя своё истинное, чудовищное обличье.
Скованная животным ужасом происходящего принцесса не заметила, как за её спиной раздались шаги. Тихие, спокойные, размеренные. Это был Вальхельм. На его губах играла лёгкая улыбка, а под ногтями и на одежде уже начала темнеть и сворачиваться свежая кровь её сестры. В тот миг в Палане что-то надломилось. Разрушилось. И из обломков её веры, надежды и любви родилось нечто иное. Древнее. Яростное. Она воздела руки, и из её груди вырвалась вспышка слепящего, чистого света. Магия, о которой не знал никто. Древнейшая сила, дремавшая в её крови. Свет обратил в пепел большинство демонов в тронном зале.
Но Вальхельм выжил. Он был сильнее. Он был первородным. Истинным и непобедимым Королём Тьмы. Демон вступил в схватку с принцессой, подавляя её свет своей тёмной, искажённой магией. Палана, видя его мощь, осознала, что если она проиграет, всему человеческому роду наступит конец.
Тогда девушка взмолилась. Не к богам, которым молилась раньше, а к чему-то более древнему, к самим основам мироздания. Она попросила силу... Силу способную спасти её народ...
И мироздание откликнулось.
Так родилась первая Святая. Палана, наполненная нечеловеческой мощью, смогла запечатать Вальхельма в глубинах земли, установив могучий барьер по границам Империи. Барьер, который испепелял любого демона, осмелившегося ступить на священные земли.
Вот только другие демоны которые смогли выжить, укрывшись за пределами Империи, не смирились с потерей своего короля.
Они искали лазейки, способы обойти барьер и сломать печать на теле первородного. И по пришествию нескольких сотен лет, наконец, нашли – через контракты душ. Они находили самых отчаявшихся, самых озлобленных или самых алчных людей и предлагали им сделку. Тех, кто поддавался на их сладкие речи и заключал такой контракт, клеймили как предателей и безжалостно казнили. Именно поэтому к Эоле сейчас никто не испытывал и тени сострадания. Если Вальхельм будет освобождён, человеческому роду наступит конец.
И всё же, один вопрос не давал мне покоя, вертясь в голове навязчивым импульсом – что демон мог такого пообещать Эоле? Ради чего святая, добровольно согласилась на сделку с абсолютным злом, обрекая себя на вечные проклятия и мучительную смерть?
Все мои размышления разом прервал тихий, сдавленный смешок. Бывшая святая, будто читая мои мысли, медленно, с нечеловеческим усилием подняла голову. Её мутный, потухший взгляд скользнул по Фаусту и остановился на мне. В её глазах не было ни раскаяния, ни страха – лишь леденящая душу, откровенная ненависть.
Я не отвёл взгляда, чувствуя, как в ответ на её ненависть во мне закипает знакомый, драконий гнев. Тихо, почти шёпотом, но так, чтобы каждый звук был отчётливо слышен в гробовой тишине, я прохрипел Фаусту:
— Начинай.
Полу-эльф, стоявший рядом, цокнул языком. Звук был полон раздражения, будто мой тон был для него невыносимым приказом, но спорить он не стал. Он лишь поправил свои длинные серебристые волосы, сбитые во время нашего «разговора» в коридоре, и твёрдыми шагами направился к прикованной девушке.
— Что бы ты ни задумал, я ничего не скажу. Сдавленно прохрипела Эола, голос был низким, изорванным. Сразу после произнесённых слов девушку скрючило от приступа кашля, она с трудом отхаркнула на грязный пол сгусток тёмной крови.
Фауст ухмыльнулся. Ухмылкой хищника, который знает, что его добыча уже не может убежать. Он резко схватил Эолу за волосы у самых корней и дёрнул, заставив запрокинуть голову, поднимая её лицо перед своим. Их взгляды встретились: его — холодные, фиолетовые, с пульсирующим багровым ободком, её — полные ненависти и боли.
— Мне не нужно, чтобы ты что-то говорила. Прошипел русал. — Я сам всё увижу.
Его длинный, бледный палец с изящным, почти хрупким суставом коснулся лба блондинки, прямо над переносицей. Эола дёрнулась, пытаясь вырваться, но цепи лишь звякнули, сильнее впиваясь в её плоть. Фауст начал шептать. Слова были неразборчивы, чужды, они лились низким, гортанным потоком, словно молитва какому-то древнему, забытому божеству. Они не звучали, а ощущались — как холодная рябь по коже, как давление в ушах.
Вдруг Эола начала вопить. Это не был крик боли. Это был крик абсолютного, животного ужаса. Крик души, которую насильно разрывают, в которую вламываются. Она забилась в своих оковах, тело святой выгибалось в немыслимых судорогах, она пыталась вырвать голову из железной хватки.
— НЕТ! Нет! Не смей... Нет! Её голос срывался на визг.
Кандалы на её запястьях и лодыжках вспыхнули ярче, их мерцание стало яростным, ядовито-синим. Они пожирали её магию, высасывая остатки сил, но не могли защитить от того, что делал Фауст.
Эльф не обращал внимания на её сопротивление. Его взгляд был остекленевшим, сосредоточенным на чём-то внутри девушки. Его шепот становился громче, настойчивее.
Вдруг, на лбу Эолы, в точке, где касался палец полукровки, засиял ослепительный белый свет. Он был резким, болезненным для глаз, он выхватывал из мрака искажённое мукой лицо девушки и бесстрастную маску самого мага.
А спустя всего несколько секунд всё резко прекратилось.
Вопли Эолы оборвались. Её тело обмякло в цепях, голова так и осталась запрокинутой в руке Фауста. Взгляд, ещё секунду назад полный огня, помутнел, стал пустым, стеклянным. Она уставилась в одну точку на потолке, не видя ничего.
Эльф произнёс последние, решающие слова своего заклятья и замолк. Он тоже замер, превратившись в статую. Его грудь не поднималась, он не моргал. Связь между ними, тонкая нить вторжения, была установлена.
Видимо, ему удалось. Он проник в её сознание.
Наступила тишина. Глубокая, давящая, волнительная. Я отступил на шаг, прислонившись к холодной, шершавой стене, и приготовился ждать. Я был единственным, что стояло между этим хрупким, опасным ритуалом и внешним миром, который мог ворваться сюда в любой момент.
Часы тянулись мучительно медленно. Свет тусклой магической сферы под потолком казался неподвижным. Я следил за ними обоими. За Эолой — куклой с пустыми глазами. За Фаустом — медиумом, ушедшим в чужие кошмары.
Сначала ничего не менялось. Они были как две фигуры, вылепленные из глины. Но потом я заметил первую каплю.
Алая, тёмная, она выступила из левого уголка глаза Фауста и медленно, словно нехотя, покатилась по его бледной коже, оставляя за собой тонкий багровый след. Затем вторая. Из другого глаза.
Я резко выпрямился, оторвавшись от стены. Это было нехорошо. Это было очень нехорошо.
Сделал шаг вперёд, инстинктивно желая схватить полу-эльфа и оттащить от самоубийственного погружения. Но сразу замер. Его же собственное предупреждение стало для меня невидимой, но прочной стеной.
«Малейшее вмешательство извне — и разум Эолы может быть разрушен, а я... могу остаться в её сознании навсегда...»
Никто не должен помешать. Никто...
Сжав челюсть до хруста, я отпрянул назад, к стене. Мои когти, сами по себе удлинившиеся от внутреннего напряжения, с глухим скрежетом впились в каменную кладку позади меня.
Кровь не останавливалась. Теперь она текла из ноздрей эльфа. Две тонкие струйки, алые на фоне мертвенной бледности кожи. Кровь капала на его медицинский халат, оставляя маленькие, быстро расплывающиеся пятна. Затем я заметил, как из левого уха кровь потекла по его шее, заливая воротник чёрного свитера.
Фауст стоял, недвижно, всё так же прижимая палец к лбу Эолы, а его тело медленно ослабевало. Лужа у его ног, сперва всего лишь из нескольких кровавых капель, росла. Она расползалась по неровному полу, тёмным, зловещим пятном, впитываясь в пыль и грязь. Запах крови — свежей, металлической — стал перебивать все остальные запахи темницы.
Шли часы, а лужа около Фауста стала уже приличных размеров. Это поражало.... Как он мог ещё стоять? Как в нём всё ещё оставались силы? Лицо эльфа стало почти восковым, прозрачным. Он стал похож на утопленника.
И вот, когда мне начало казаться, что ещё немного, и полукровка просто рухнет замертво, его тело дёрнулось. Сначала слабо, потом сильнее. Мышцы на лице задёргались в болезненном гримасничанье. Из его горла вырвался странный, булькающий звук, смесь хрипа и стона.
А затем эльф резко закричал.
Это не был крик боли в привычном понимании. Это был звук, который не должен был исходить из человеческого, даже полуэльфийского горла. В нём была агония разрываемой на части души, ужас перед увиденным, которую невозможно вынести. Он вырывался из самой глубины Фауста, разрывая тишину темницы.
В тот же миг эльф, с силой, оторвал свою руку от Эолы.
Пальцы длинные и изящные мгновенно почернели. Цвет уходил от кончиков, поднимаясь к ладони, оставляя после себя нечто сухое, сморщенное, мёртвое. Тот же некротический процесс, что искалечил руку Эолы. Тёмная магия, словно зараза, перекинулась на него. Кожа трескалась, обнажая почерневшую плоть, издавая тихий, противный шелест.
Фауст, наконец пришёл в сознание. Он отшатнулся, споткнулся о выступающий камень в полу и едва не упал. Его тело сотрясала дрожь, русал сжимал зубы, стараясь не кричать, но сдавленные стоны всё равно вырывались наружу. Он схватился за свою правую руку, за запястье, будто пытаясь остановить распространение чёрной смерти, но это не помогало. Процесс замедлился, но не остановился. Его рука от кончиков пальцев до середины ладони теперь была такой же, как у Эолы — мёртвой.
Я ошарашено смотрел на эльфа, не в силах вымолвить ни слова. Цена информации оказалась куда выше, чем я мог предположить.
Фауст, тяжело дыша, с трудом поднял на меня взгляд. Его фиолетовые глаза были полны боли, но в то же время в них горел странный, лихорадочный огонёк.
— Я узнал, где находится Анивия. Прошипел полукровка, голос стал хриплым, сорванным. — А ещё... я узнал, почему Эола заключила контракт. Он перевёл злобный, полный ненависти взгляд на блондинку, которая всё ещё бессознательно сидела на металлическом стуле, скованная цепями. — В ней течёт демоническая кровь.
Мозг на секунду отказался воспринимать слова Фауста. Они прозвучали как абсурд, как кощунственная шутка.
— Что... ты сказал? Я сделал паузу, будто пытаясь физически переварить услышанное, переосмыслить. Мысли метались, пытаясь найти логику там, где её не было. — Но как?... как она может находиться в землях Империи? Как она могла стать Святой, если она демон? Барьер... барьер Паланы должен был...
— Я не сказал, что она демон. Перебил меня эльф, сжимая свою здоровую руку в кулак. — Я сказал — в ней течёт демоническая кровь. Эола — полукровка. И только по этой причине она могла спокойно жить тут. Барьер реагирует на чистых демонов, на их сущность. Её же кровь разбавлена.
Полукровка опустил глаза, вытирая тыльной стороной руки струйки засохшей крови на лице. Затем, будто не решаясь продолжить, сжал губы. В его позе, во взгляде, который он упорно отводил, читалась тяжесть. Не просто усталость, а нечто большее. Он увидел там, в её сознании, нечто такое, что было тяжело не только увидеть, но и произнести вслух. Причину. Ту самую, что толкнула её в объятия тьмы.
Я понял. Русал, циничный, высокомерный и бесстрашный монстр, столкнулся с чем-то, что заставило его... сомневаться? Жалеть? Испытывать неловкость? Я не знал. Но он колебался.
Однако сейчас мы не имели права терять драгоценные минуты. Каждая секунда промедления могла стоить Анивии жизни. С тяжестью во взгляде, я подошёл к Фаусту ближе и прохрипел, заставляя его встретиться со мной глазами:
— Что Эола попросила у демона?
Эльф помрачнел. Тень легла на его искажённое болью лицо. Собравшись с мыслями, он разомкнул губы. Слова, которые он произнёс, были холодны, как лёд, и гнетущи, как эта темница.
— Она не просто хочет уничтожить Империю... Она хочет дать людям надежду. Явиться к ним в облике спасительницы, святой, которая прогонит демонов и принесёт мир. Она хочет, чтобы они ей верили, молились на неё, почитали её как новое божество. А затем... когда их вера достигнет пика, когда они полностью предадут себя в её руки... она примкнет к демонам. Сама отнимет у них эту последнюю надежду. И будет наслаждаться. Наслаждаться их отчаянием, их болью, их проклятиями. Она хочет не просто убить их. Она хочет сломать их души.
Я ждал, что правда, которую узнал Фауст, будет ужасной. Но не предполагал что она будет такой. Это было не просто зло. Это была изощрённая, садистская жестокость, не имеющая оправдания.
— Не понимаю... зачем? Наконец вырвалось у меня. Голос звучал глухо, как будто из соседней комнаты. — Она ведь выросла здесь... её воспитывали как защитницу Империи... что могло породить такую... ненависть?
В этот момент позади меня раздался тихий, сдавленный смешок. Мы с Фаустом не сговариваясь, мгновенно перевели взгляд на Эолу. Она медленно, очень медленно поднимала голову. Заклятие рассеялось, и в глазах святой вновь вспыхнула осознанность. Но это была уже не та ясность, что прежде — теперь во взгляде Эолы бушевало море боли, сломленности и того самого безумия, о котором говорил Фауст. Она залилась тихим, беззвучным смехом, который сотрясал её измученное тело.
Затем блондинка резко прервала смех и, слегка приподняв глаза, с искренней, выстраданной ненавистью и злобой, проговорила.
— Спрашиваешь, зачем? Девушка снова тихо рассмеялась. — Думаю, твой дружок уже увидел причину...
Голос святой был хриплым, разорванным, но каждое слово вонзалось в сознание, как отравленный клинок. Я мельком взглянул на Фауста. Он стоял, отвернувшись, его плечи были напряжены. Он всем своим видом показывал, что не желает озвучивать то, что увидел в сознании Эолы.
В камере снова послышался сдавленный смешок. Но спустя несколько секунд этот смешок превратился в нечто иное. Сперва это были тихие, прерывистые всхлипы. Потом они переросли в беспомощный, горловой, душераздирающий плач. Эола рыдала. Это не были слёзы раскаяния или жалости к себе. Это были слёзы давно похороненной, но никак не заживающей боли. Слёзы отчаяния, которое можно было ощутить физически, всем телом.
Я растерянно смотрел на святую, не понимая этой резкой смены эмоций. Фауст же сжал кулаки и, не в силах выносить это зрелище, резко отвернулся к стене, уставившись в грязный камень. В его позе читалась не просто неприязнь – а тягостное чувство вины, будто он, вторгшись в её разум, совершил нечто непоправимое, оскверняющее.
— Ненавижу... Прошептала Эола сквозь рыдания, в её шёпоте была такая концентрация злобы, что даже мне стало не по себе. — Ненавижу... ненавижу... всех... всех жителей этой прогнившей насквозь Империи... вы все одинаковые... преследуете лишь свои алчные, мелкие цели... я не хотела вспоминать об этом... не хотела думать... пыталась спрятать эти воспоминания в самом тёмном уголке своего сознания... запечатать их.... Заливаясь слезами, сдавленно прошептала девушка.
— О чём она? Нерешительно, почти шёпотом, спросил я, обращаясь к Фаусту.
Полуэльф продолжал молчать. Он стоял, вжавшись лбом в холодный камень, его спина была неестественно напряжена.
Эола заметила его молчание. Она с трудом сглотнула слёзы, и на её губах появилась та самая уродливая, безумная усмешка.
— Лицемер... Прошипела блондинка скалясь в улыбке. — Сам же полез глубже в моё сознание... насмотрелся на тех, кого я ненавижу больше всего на свете... увидел, что они со мной сделали... а теперь строишь из себя благородного? Не обманывай себя! Ты жалкий отброс! Такой же отброс, как и они!
Фауст напряжённо закрыл глаза, принимая на себя слова Эолы. Он молча сносил её нападки будто принимая их как за собственное наказание. Спустя пару минут эльф всё же сдался, с невероятным усилием воли он медленно выпрямился, расправляя плечи. И повернувшись ко мне, холодно проговорил, игнорируя косые взгляды девушки.
— Пойдём... Мы выяснили всё что могло нам помочь в поисках. Голос прозвучал твёрдо и ясно, перекрывая всхлипывания девушки. — Теперь нужно как можно скорее вытащить Анивию.
Я видел, что Фауст что-то недоговаривает, но решил пока не вдаваться в подробности. Сейчас действительно не было времени разбираться во всём — нужно было как можно быстрее найти Анивию, и это для меня сейчас единственная цель.
— Думаете, помешать Кайласу? Эола снова залилась своим истеричным, беззвучным смехом. — Ха-ха-ха... Какие же вы наивные и жалкие... Кайлас... он сильнейший из ныне живущих демонов... второй после самого Первородного... он вас размажет по стенкам... и следа не останется.... Святая говорила с усмешкой и неким безумием в глазах, но закончила очередным приступом кашля, выплёвывая тёмные кроваво-красные сгустки.
Я холодно посмотрел на девушку, чувствуя, как зрачки мгновенно превращаются в драконьи узкие вертикальные щёлочки. Вся моя ярость, всё моё отчаяние и страх превратились в нечто новое – в ледяное, абсолютное спокойствие и уверенность в своей силе. Силе дракона.
— Ну что ж, посмотрим!
Я медленно подошёл к Фаусту и положил ладонь на его плечо. Мой взгляд, пылающий золотым огнём, не отрывался от Эолы, пока пальцы не щёлкнули в знакомом жесте. Пространство вокруг нас вновь задрожало, исказилось, поглотило нас целиком — и оставило святую одну, среди скрипа цепей и темноты каменных стен.