Часть тридцать шестая.
Много времени спустя:
Восьмой месяц. Мне всё ещё семнадцать, но через пару недель стукнет восемнадцать. Живот стал большим, круглым, тугим — я с трудом видела свои ноги, когда вставала с кровати. Ребёнок пинался теперь постоянно, особенно по ночам, будто тоже ждал, не мог дождаться, когда наконец выберется наружу.
Я полюбила длинные платья. Лёгкие, летящие, из мягкого хлопка. Они скрывали мои опухшие лодыжки, не давили на живот и просто... делали меня похожей на обычную девушку. Не на ту, что забеременела в семнадцать. Не на ту, что живёт с мужчиной, который старше и от которого полгода назад хотела сбежать.
Клинтон смотрел на меня в этих платьях иначе. С гордостью. С восхищением. С собственничеством, которое с каждым днём становилось всё заметнее.
Я замечала это сначала по мелочам. Когда выходила в сад подышать воздухом, он смотрел из окна кухни, не отрываясь, следя за каждым моим шагом. Когда я садилась на скамейку с книгой, он выходил следом, садился рядом, делая вид, что читает газету, но на самом деле сканируя взглядом всех, кто проходил мимо.
— Ты мог бы просто остаться в доме, — сказала я однажды. — Здесь же никого нет.
— Я знаю, — ответил он, не отрываясь от газеты. — Но так спокойнее.
Почтальон стал отдельной историей.
Молодой парень с веснушчатым лицом, который разносил почту по нашей улице, появился у нас примерно месяц назад. Ему было, наверное, лет девятнадцать-двадцать. В первый раз, когда он протянул мне письмо и задержался на секунду дольше обычного, дверь распахнулась, и Клинтон возник за моей спиной, молчаливый, тёмный, пугающий.
— Всего хорошего, — бросил он почтальону таким тоном, что тот побелел и ушёл, чуть не спотыкаясь.
— Клинтон, — вздохнула я, когда дверь закрылась. — Он просто делает свою работу.
— Я знаю, — ответил он, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Но он смотрел на тебя. Дольше, чем нужно.
— Он на год старше меня, Клинтон. Ему просто интересно, почему такая молодая уже с животом.
— Вот пусть идёт и интересуется кем-нибудь другим.
С тех пор каждый приход почтальона превращался в испытание. Клинтон старался быть первым у двери. Выходил сам, принимал письма, посылки — и закрывал дверь, не давая парню даже шанса увидеть меня. Однажды я выглянула в окно и заметила, как почтальон перешёл на другую сторону улицы, обходя наш дом по широкой дуге.
— Ты его запугал, — сказала я Клинтону вечером.
— Хорошо, — ответил он, не отрываясь от ужина.
Соседи стали новой причиной для его беспокойства.
Я любила сидеть на крыльце по утрам, пока солнце ещё не начало печь. Пить чай, читать, смотреть, как просыпается улица. Мимо часто проходил парень из дома напротив — ровесник Клинтона, высокий, с татуировкой на предплечье, иногда с собакой, иногда один. Мы перекидывались парой слов о погоде, о том, как быстро растут деревья в этом году. Ничего личного.
Но Клинтон этого не видел. Вернее, видел, но иначе.
— Ты опять разговаривала с этим? — спросил он однажды, вернувшись из города.
— С кем?
— С соседом. С тем, у которого татуировка.
— Он просто поздоровался, Клинтон. Мы живём рядом почти год.
— Я знаю, сколько мы тут живём.
Он подошёл к окну, глядя на дом напротив. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки.
— Он слишком часто здесь ходит, — сказал он тихо.
— У него собака. Её нужно выгуливать.
— Мог бы выбрать другой маршрут.
Я подошла к нему, положила руку на плечо. Он вздрогнул, потом расслабился под моим прикосновением.
— Клинтон, посмотри на меня. — Он повернулся. — Мне скоро восемнадцать, у меня огромный живот, я едва могу завязать шнурки. Ты правда думаешь, что кто-то на меня смотрит с интересом?
— Ты красивая, — ответил он просто. — Ты всегда красивая. И живот тут ни при чём. Ты молодая, красивая, и любой мудак может подумать, что у него есть шанс.
Я не нашлась, что ответить.
Через несколько дней я сидела на крыльце с книгой, когда мимо проходил сосед с собакой. Он улыбнулся, приподнял руку в приветствии — и вдруг остановился, глядя куда-то за мою спину. Я обернулась.
Клинтон стоял в дверях, скрестив руки на груди. На его лице не было угрозы — только спокойное, ледяное ожидание. Сосед кашлянул, коротко кивнул мне и быстро зашагал дальше.
— Ты вышел специально, — сказала я, когда он сел рядом.
— Да.
— Чтобы он ушёл.
— Да.
Я вздохнула, закрыла книгу.
— Так не может продолжаться. Ты не можешь контролировать всех, кто проходит мимо нашего дома.
— Могу, — ответил он спокойно. — И буду.
Я посмотрела на него. На его профиль, на жёсткую линию челюсти, на руки, сцепленные в замок. Он не шутил. Он действительно был готов стоять здесь каждый день, просто чтобы никто не подходил ко мне лишний раз.
— Почему? — спросила я тихо.
— Потому что я знаю, что могу потерять тебя, — ответил он, не глядя на меня. — Знаю, что сделал достаточно, чтобы ты ушла. Ты молодая. У тебя вся жизнь впереди. А я... я просто мужик, который сломал тебя однажды.
— Ты меня не сломал, — сказала я твёрдо.
— Сломал. Но потом собрал заново. — Он повернулся ко мне. — И каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя, я думаю — а вдруг это тот, кто сможет дать тебе нормальную жизнь? Без всего этого дерьма, что было между нами?
Я молчала, переваривая его слова. Потом взяла его руку в свои.
— Клинтон, — сказала я. — Мне скоро восемнадцать. Я скоро стану мамой. Я живу с тобой. Сплю с тобой. Ем с тобой за одним столом. Ты правда думаешь, что какой-то парень с татуировкой или почтальон могут это изменить?
Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было что-то, от чего у меня сжималось сердце. Не та тёмная одержимость, что раньше. Что-то другое.
— Я боюсь, — сказал он тихо. — Впервые в жизни я по-настоящему боюсь. Не за себя — за тебя. За нас. За то, что это всё может исчезнуть.
Я сжала его руку.
— Это никуда не исчезнет, — сказала я. — Пока ты сам не разрушишь.
Он кивнул, сжал мою руку в ответ.
— Я постараюсь. Обещаю.
Мы сидели на крыльце до темноты. Сосед с собакой больше не появлялся. Почтальон на следующий день бросил письма в ящик, даже не подходя к двери.
Клинтон сидел рядом, держал меня за руку и молчал. А я смотрела на свой живот и думала о том, что через пару недель мне исполнится восемнадцать, и я стану мамой. И этот странный, ревнивый, собственнический мужчина рядом — отец моего ребёнка. И, кажется, единственный, кто мне нужен.
...
Я проснулась от грохота.
Резко села в кровати, сердце колотилось где-то в горле. Тьма вокруг была непроглядной — шторы задёрнуты, свет не пробивался даже с улицы. Рука машинально потянулась на другую сторону кровати.
Пусто. Простыни холодные.
— Клинтон? — шёпотом позвала я. Тишина.
Ещё один звук снизу. Приглушённый голос? Шаги?
Живот мешал вставать быстро, но страх придал сил. Я нащупала на тумбочке первое, что попалось под руку — старую бейсбольную биту, которую Клинтон когда-то зачем-то притащил в спальню и бросил в угол. Дурацкое оружие, но лучше, чем ничего.
Я кралась по лестнице босиком, сжимая биту дрожащими руками. Каждая ступенька скрипела предательски громко. Внизу было темно — хоть глаз выколи. Ни звука теперь, только моё собственное дыхание и бешеный стук сердца.
В гостиной я замерла, вслушиваясь в тишину. Ничего.
И вдруг — свет.
Вспыхнули лампы, люстра, гирлянды, которые я не помнила, чтобы вешала. Я зажмурилась на секунду от яркости, а когда открыла глаза...
— СЮРПРИЗ!
Голоса грянули хором. Я закричала.
Не от радости — от ужаса. Реакция опередила мозг на несколько секунд. Я размахнулась битой и со всей силы врезала по тому, кто оказался ближе всех.
— Ай, мать твою! — взвыл Крис, хватаясь за плечо и отскакивая назад. — Ты чего?!
Я замерла, тяжело дыша, сжимая биту, глядя на него расширенными глазами. Потом перевела взгляд дальше.
Аарон стоял рядом с Крисом, подняв руки в примирительном жесте. За ним — мама, прижимающая руки к груди, бледная от испуга. И...
Я заморгала. Не может быть.
Отец.
Он стоял чуть поодаль, в той самой клетчатой рубашке, которую носил годами. Постаревший, осунувшийся, с сединой на висках, которой не было, когда я видела его в последний раз. Он смотрел на меня и улыбался — той самой улыбкой, по которой я скучала все эти месяцы.
— Папа? — голос сорвался на шёпот.
Бита выпала из рук с гулким стуком. Я забыла про Криса, забыла про всех, просто стояла и смотрела на отца, чувствуя, как глаза наполняются слезами.
— Присцилла, — он шагнул вперёд, развёл руки. — Прости, что не предупредили. Хотели сделать сюрприз.
Я рванула к нему. Вернее, попыталась — живот мешал бежать, так что я просто быстро пошла, спотыкаясь о собственные ноги, и уткнулась лицом ему в грудь. Он обнял меня — крепко, как в детстве, когда я падала с велосипеда и прибегала к нему за утешением.
— Тише, тише, малышка, — бормотал он, гладя меня по спине. — Всё хорошо. Я здесь.
— Ты приехал, — всхлипывала я. — Ты приехал.
— Конечно приехал. У моей девочки день рождения. И внук скоро родится. Думал, я пропущу такое?
Мама подошла, обняла нас обоих, и мы стояли втроём — впервые за столько месяцев. Я плакала навзрыд, размазывая слёзы по щекам, и не могла остановиться.
— Эй, — раздался обиженный голос Криса. — А мне кто-нибудь лёд принесёт? Меня тут чуть не убили между прочим.
Я оторвалась от отца и посмотрела на него. Крис стоял, потирая плечо, с кривой усмешкой на лице.
— Прости, — выдохнула я и вдруг рассмеялась сквозь слёзы. — Ты просто первый попался.
— Спасибо, что объяснила. А то я уж думал, ты меня невзлюбила.
Аарон хлопнул его по здоровому плечу.
— Жить будешь. Не ной.
Я оглядела комнату в поисках Клинтона. Его не было среди гостей. Странное беспокойство кольнуло внутри.
— А где... — начала я.
И тут свет погас.
Снова темнота. Кто-то ахнул, Крис выругался. Я замерла, чувствуя, как паника поднимается в груди.
— Не бойся, — голос мамы рядом. — Всё хорошо.
Вспыхнул свет. Но не общий — маленькие огоньки. Свечи. Десятки свечей, расставленных по всей комнате, на полу, на столе, на подоконниках. Они горели мягким, тёплым светом, делая гостиную похожей на сказку.
А в центре этой сказки стоял Клинтон.
Он был в той самой рубашке, которую я любила — тёмно-синей, с закатанными рукавами. Волосы чуть влажные, будто он только что пришёл с холода. В руках — маленькая коробочка, обтянутая чёрным бархатом.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
Он подошёл ближе. Остановился в шаге от меня. Смотрел в глаза — и в его взгляде не было той привычной тёмной одержимости. Было что-то другое. Страх. Надежда. И столько нежности, что у меня подкосились колени.
— Присцилла, — сказал он тихо. Голос дрогнул. Я никогда не слышала, чтобы его голос дрожал.
— Клинтон... — выдохнула я.
— Не перебивай, — попросил он. — Я долго готовился. Я... чёрт, я даже не знаю, как правильно.
Он провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. Потом опустился на одно колено.
У меня перехватило дыхание. Мама рядом всхлипнула. Крис, кажется, забыл про своё плечо. В комнате стало так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи.
— Я знаю, что между нами было, — начал Клинтон. — Знаю, что сделал тебе больно. Знаю, что не заслуживаю даже смотреть в твою сторону, не то что просить об этом.
Он открыл коробочку. Внутри лежало кольцо — то самое, чёрное серебро с тёмным камнем, которое я видела мельком много месяцев назад. Оно переливалось в свете свечей, тёмное и прекрасное, как ночь.
— Но я люблю тебя, — продолжил он. — Люблю так, что без тебя не дышу. Ты стала моим воздухом, моим смыслом, моим всем. И я хочу... я хочу провести остаток жизни, делая тебя счастливой. Защищая тебя. Любя тебя. Если ты позволишь.
Он поднял на меня глаза. В них блестело что-то, чему я сначала не поверила. Слёзы? Клинтон плачет?
— Присцилла Ланг, — сказал он хрипло. — Ты выйдешь за меня?
Тишина. Свечи горят. Все замерли.
Я смотрела на него — на этого человека, который сломал меня, а потом собрал заново. Который был монстром и стал... кем? Не знаю. Но стал моим. Моим домом. Моей безопасностью. Моей любовью.
Слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их.
— Ты встанешь с колена? — спросила я тихо. — А то потом спина болеть будет.
Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — растерянность? Разочарование?
— Присцилла...
— Да, Клинтон. — Я улыбнулась сквозь слёзы. — Да, я выйду за тебя. Только встань уже, пожалуйста.
Он вскочил так быстро, что едва не упал. Схватил моё лицо в ладони, поцеловал — жадно, отчаянно, счастливо.
Комната взорвалась аплодисментами. Крис свистел, забыв про больное плечо. Аарон улыбался — впервые так широко. Мама плакала и смеялась одновременно. А отец... отец стоял молча, но в его глазах я видела одобрение.
Клинтон надел кольцо мне на палец. Оно было тяжёлым, тёмным, идеальным. Моим.
— Я люблю тебя, Присцилла, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему лбу.
— Я знаю, — ответила я. — Я тоже тебя люблю. Идиот.
Он засмеялся. Я засмеялась. Вокруг шумели гости, звенели бокалы, а мы стояли вдвоём, и весь мир был только наш.
Ребёнок толкнулся внутри, будто тоже праздновал.
— Слышишь? — я взяла его руку и положила на живот. — Он тоже согласен.
Клинтон улыбнулся той редкой, настоящей улыбкой, которую я так любила.
— Тогда всё решено.
Мы пошли к столу, туда, где нас ждали. Я чувствовала тяжесть кольца на пальце и тепло его руки на своей талии.
Свечи догорали, гости шумели за столом, а я всё никак не могла привыкнуть к тяжести кольца на пальце. Чёрное серебро с тёмным камнем — оно было прохладным и твёрдым, и каждый раз, когда я смотрела на него, внутри разливалось тепло.
Крис уже забыл про ушибленное плечо и рассказывал какую-то байку, размахивая здоровой рукой. Аарон слушал с обычным своим каменным лицом, но в уголках губ пряталась улыбка. Мама суетилась, подкладывая всем еду, то и дело вытирая слёзы. Клинтон сидел рядом, не выпуская моей руки.
Отец всё это время молчал. Сидел в углу, пил чай и смотрел на нас. Я ловила его взгляд и не могла прочитать — что там? Одобрение? Сомнение? Тоска по ушедшим месяцам, которые он пропустил?
Когда торт был почти доеден, а шампанское выпито, отец поднялся. Подошёл к нам — ко мне и Клинтону. В руках у него был плотный конверт из коричневой бумаги.
— Присцилла, — сказал он тихо. — Можно тебя на минуту?
Клинтон напрягся. Я почувствовала это по тому, как сжались его пальцы на моей руке. Но он ничего не сказал, только кивнул и отпустил меня.
Я подошла к отцу. Он отвёл меня чуть в сторону, к окну, где никого не было.
— Дочка, — начал он и запнулся. Провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Я знаю, что меня не было рядом. Знаю, что бросил тебя в самый трудный момент. И я никогда себе этого не прощу.
— Пап...
— Дай сказать. — Он поднял руку. — Я должен был защитить тебя. А вместо этого сбежал, как трус. Думал, что так будет легче. Для всех. А оказалось... оказалось, что я просто боялся смотреть в глаза тому, что произошло.
Он протянул мне конверт.
— Это тебе. Вам.
Я взяла, развязала бечёвку. Внутри лежали документы. Я пробежала глазами по строкам, не веря.
— Это же... дом? — подняла я глаза на отца. — В Форксе?
Он кивнул.
— Я копил много лет. Хотел, чтобы у тебя было своё жильё, когда вырастешь. Думал, может, на учёбу пойдёшь, в другой город переедешь... А тут недавно узнал, что в Форксе продаётся небольшой дом. Тихое место, лес рядом, природа. Для семьи — самое то.
— В Форксе? — переспросила я. — Это же почти всегда дожди...
— Зато воздух чистый, — улыбнулся отец. — И никто вас там не достанет. Новое место, новые люди. Никто не знает вашей истории. Начнёте всё с чистого листа.
Я смотрела на документы, и руки дрожали.
— Папа, это слишком...
— Это мало, — перебил он. — Это меньше, чем я должен. Но если вы примете... я буду знать, что хоть чем-то помог.
Я подняла глаза на него. На его осунувшееся лицо, на седину, которой не было год назад. И вдруг поняла, как тяжело ему было всё это время. Как он себя казнил. Как хотел вернуться, но не мог переступить через свою гордость и страх.
Я обняла его. Крепко, как в детстве.
— Спасибо, пап, — прошептала я. — Спасибо.
Он обнял меня в ответ, и я чувствовала, как дрожат его руки.
— Я люблю тебя, дочка, — сказал он хрипло. — И если этот... Клинтон... сделает тебе больно снова, я его своими руками...
— Не сделает, — перебила я. — Он изменился. Правда.
Отец посмотрел на Клинтона, который сидел за столом и не сводил с нас глаз. В его взгляде не было угрозы — только ожидание. Только готовность принять любой вердикт.
— Посмотрим, — сказал отец тихо. — Но шанс я ему дам. Ради тебя.
Мы вернулись к столу. Я подошла к Клинтону и молча протянула ему документы. Он пробежал глазами, и я увидела, как меняется его лицо.
— Форкс? — переспросил он, глядя на отца. — Это же Вашингтон. Почти у границы с Канадой.
— Там хорошее место, — ответил отец. — Спокойное. Дожди, конечно, часто, зато зелено. Дом свой, участок. Детям есть где расти. И от прошлого подальше.
Клинтон посмотрел на меня. В его глазах было столько всего, что я не могла прочитать — удивление, благодарность, надежда.
— Присцилла, — тихо сказал он. — Это твой выбор. Если ты хочешь остаться здесь, мы останемся. Если хочешь уехать — уедем. Я с тобой. Везде.
Я сжала его руку.
— Я хочу новый дом, — сказала я. — Я хочу начать всё сначала. Там, где никто не знает, что было. Где мы просто семья.
Он кивнул. Поднёс мою руку к губам, поцеловал кольцо.
— Значит, поедем в Форкс.
Крис, услышав это, присвистнул.
— Форкс? Это ж где вообще? Там хоть люди живут?
— Живут, — усмехнулся Аарон. — И леса там густые. Будешь приезжать — заблудишься в первую же минуту.
— Зато от твоих тупых шуток подальше будут, — добавил Крис, и сам засмеялся.
Все засмеялись. Мама снова заплакала, но теперь уже от радости. Отец подошёл к Клинтону, протянул руку.
— Береги её, — сказал просто.
— Всю жизнь, — ответил Клинтон, пожимая руку.
Я смотрела на них — на этих двух мужчин, которые когда-то были врагами, а теперь стояли рядом ради меня. И чувствовала, как внутри растёт что-то большое и тёплое.
Ребёнок толкнулся, будто тоже участвовал в этом моменте.
— Ну что, именинница, — Крис поднял бокал. — За новый дом? За новую жизнь?
— За новую жизнь, — ответила я.
Бокалы звенели, свечи догорали, а впереди был Форкс. Город дождей, зелени и туманов. Новое место. Новый дом. Новая мы.
Я посмотрела на Клинтона. Он смотрел на меня, и в его глазах было обещание. Обещание, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось.
— Я люблю тебя, — прошептала я одними губами.
— Я знаю, — ответил он. — И я тебя.
Гости шумели, смеялись, пили за наше будущее. А мы просто сидели рядом, держась за руки, и верили, что впереди только хорошее.
Еще много времени спустя:
— А-А-А-А, ТВОЮ МАТЬ, КЛИНТОН, ЭТО ТЫ ВИНОВАТ!
Я орала так, что, наверное, в соседнем Форксе было слышно. Боль скручивала тело волнами, заставляя забыть о всех приличиях, которые мама пыталась привить мне восемнадцать лет.
— Я знаю, детка, знаю, — Клинтон стоял рядом, сжимая мою руку так, что у него самого костяшки побелели. На лбу выступил пот, глаза были бешеные — то ли от страха, то ли от вида моих мучений. — Ты сильная. Ты справишься. Дыши, Присцилла, дыши.
— САМ ДЫШИ, УРОД! — заорала я, когда новая схватка скрутила живот. — Я ТЕБЯ УБЬЮ, КАК ТОЛЬКО ЭТО ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ!
Медсестра поправила капельницу и бросила на Клинтона сочувственный взгляд. Врач что-то говорил про потуги, про то, что ещё немного, но я ничего не слышала. Только боль и желание прибить того, кто это всё устроил.
— Ещё немного, любимая, — Клинтон целовал мои мокрые от пота волосы, вытирал холодной салфеткой лицо. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю.
— ЗАТКНИСЬ СО СВОЕЙ СИЛОЙ! — взвыла я, вцепляясь в его руку ногтями. — ТЫ! ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ! ТЫ!
— Я помню, — терпеливо отвечал он. — Я всё помню. Искуплю всю жизнь, обещаю. Только роди уже, а?
Я бы засмеялась, если бы могла. Но вместо этого заорала снова.
И тут в палату ввалился Крис.
Он был пьяный в стельку. В стельку, в доску, в хлам — нужное подчеркнуть. В одной руке он держал камеру, в другой — явно не первую бутылку пива за этот вечер.
— Ну чё, пацаны, — объявил он, спотыкаясь о порог. — Я ща всё сниму для истории! Это ж событие! Мои будущие крестники рождаются!
— Крис, вали отсюда! — рявкнул Клинтон, не отпуская моей руки.
— Не, ну ты чё, — Крис уже наводил камеру, шатаясь из стороны в сторону. — Присцилла, скажи ему! Это ж для альбома! Для семейного! Аааай, больно же!
Последнее относилось к Аарону, который втащился следом и сграбастал Криса за шкирку.
— Извините, — буркнул он нам. — Упустил на минуту.
— Пусти! — Крис брыкался, но камеру не выпускал. — Я ж только запечатлеть! Присцилла, скажи ему! Ты ж моя любимая будущая кума!
— КРИС, ЕСЛИ ТЫ НЕ УБЕРЁШСЯ, Я ТЕБЕ ЭТУ КАМЕРУ В ОДНО МЕСТО ЗАСУНУ! — заорала я между схватками.
Крис замер. Посмотрел на меня пьяными глазами. Потом на Клинтона. Потом снова на меня.
— Обижаешь, — сказал он обиженно. — Я ж от души.
Аарон уже тащил его к выходу, но Крис упирался ногами в пол, продолжая снимать.
— Эй, эй, погоди! — кричал он. — Я хоть имя запишу! Как назовёте-то? А? Чтоб на камеру сказали, для истории!
— Аарон, УБЕРИ ЕГО! — рявкнул Клинтон.
— Стараюсь, — сквозь зубы процедил Аарон, с усилием выволакивая упирающегося Криса в коридор.
— Я ВЕРНУСЬ! — донеслось уже из коридора. — Я ТОЛЬКО ЗАРЯЖУ БАТАРЕЙКУ!
Дверь захлопнулась. В палате повисла тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием и сдавленным смешком медсестры.
— Это кто вообще? — спросила она, пряча улыбку.
— Друг семьи, — простонал Клинтон. — Очень... своеобразный.
— ЕЩЁ ОДНА СХВАТКА! — заорала я, и всем стало не до смеха.
Через сорок минут, когда я уже охрипла, прокляла Клинтона всеми известными мне словами и выдумала пару новых, на свет появился он.
Наш сын.
Маленький, сморщенный, орущий так же громко, как я только что.
— Мальчик, — объявила врач, улыбаясь. — Здоровенький. Три кило двести.
Клинтон смотрел на него так, будто увидел чудо. У него тряслись руки. Он пытался что-то сказать, но не мог — только открывал и закрывал рот, как рыба.
— Ну чего ты? — прошептала я устало. — Бери.
Медсестра вложила ему в руки свёрток. Клинтон замер, глядя на крошечное личико. А потом — я готова поклясться — я увидела, как по его щеке скатилась слеза.
— Он... он такой маленький, — выдохнул Клинтон. — И такой... наш.
Я улыбнулась, чувствуя, как силы покидают меня.
— Наш, — подтвердила я.
Дверь приоткрылась. В щёлку просунулась голова Аарона.
— Можно? — тихо спросил он. — Криса я в машину уложил. Уснул прямо с камерой в обнимку. Но перед этим успел снять, как его выволакивают. Говорит, теперь это будет семейное видео на все праздники.
Я засмеялась. Тут же зашипела от боли в животе, но смех было не остановить.
— Пусть будет, — выдохнула я. — Пусть всё будет.
Клинтон сел рядом со мной на кровать, одной рукой прижимая сына, другой обнимая меня.
— Я люблю вас, — сказал он тихо. — Обоих. Навсегда.
Я закрыла глаза. В коридоре слышались приглушённые голоса мамы и отца, которые ждали своей очереди. Аарон обещал принести кофе. Крис спал в машине, обнимая камеру с «эксклюзивными кадрами».
А мы были вместе. Впервые по-настоящему вместе. Семья.
И впереди был Форкс с его дождями, туманами и новой жизнью.