Сладко-горькое наслаждение

Форкс встретил нас дождём.

Когда мы выгружались из машины, я впервые подумал: «Господи, зачем мы сюда приехали?». Серое небо, мокрые деревья, запах сырости. Но потом я посмотрел на Присциллу — она стояла на крыльце нашего нового дома, прижимая к себе Лиама, и улыбалась. Улыбалась так, как не улыбалась никогда за всё время, что я её знал.

И я понял — правильно. Всё правильно.

Мы назвали сына Лиамом. Присцилла настояла — новое имя для новой жизни. Я сначала хотел дать ему своё, но когда увидел, как она смотрит на него, как шепчет это имя — Лиам, Лиам, — спорить расхотелось. Пусть будет так. Лиам Браукстон — звучит нормально.

Первые месяцы были... адом. В хорошем смысле. Я не спал ночами, вскакивал по каждому писку, научился различать десяток оттенков детского плача. Присцилла смеялась надо мной, говорила, что я слишком ответственный. А я просто не мог иначе. Этот крошечный человек, который помещался у меня на одной руке, стал центром вселенной.

Первый раз, когда она оставила меня с ним на целый день, я чуть не поседел.

— Ты справишься? — спросила она, стоя в дверях с сумкой. В глазах — сомнение и надежда одновременно.
— Я справлюсь, — ответил я, принимая из её рук свёрток с сыном. — Мы с парнем отлично проведём время. Правда, Лиам?

Лиам посмотрел на меня своими огромными глазами и икнул. Я решил считать это знаком согласия.

Первые два часа прошли отлично. Мы играли, я рассказывал ему про лес, который виден из окна, про то, как мы будем ходить туда, когда он подрастёт. Он слушал и, кажется, даже не плевался.

А потом пришло время менять подгузник.

Я подготовился основательно. Разложил всё на полу — пеленальный коврик, пачку подгузников, влажные салфетки. На телефоне открыл видео на ютубе. Всё по науке.

— Так, — сказал я сам себе, глядя то на Лиама, то на экран. — Снимаем грязный... так. Поднимаем ножки... чёрт, как они тут держат?

Я попытался одной рукой удержать ноги сына, а другой стянуть подгузник. Лиам, почувствовав свободу, немедленно воспользовался моментом.

Тёплая струя ударила мне прямо в лицо.

Я замер. Мир вокруг будто остановился. Лиам радостно загулил, дрыгая ножками, явно гордый своим достижением.

— Ты серьёзно? — спросил я у него. Он икнул в ответ.

Я вытер лицо салфеткой, вздохнул и продолжил. В конце концов, в видео предупреждали, что такое бывает. Просто я думал, что меня это минует.

К тому моменту, когда я наконец нацепил на него новый подгузник (криво, но чисто), мы оба были мокрые, уставшие, но счастливые. Я взял Лиама на руки, посмотрел на него и вдруг понял, что улыбаюсь.

— Мы справились, парень, — сказал я. — Мама будет гордиться.

Я записал видео для Присциллы. Хотел показать, какие мы молодцы. О том, что меня обоссали в первые пять минут, я решил умолчать. Но она потом всё равно догадалась — по моей мокрой футболке.

Когда она вернулась, мы с Лиамом спали на диване в обнимку. Я проснулся от того, что кто-то накрывал нас пледом. Присцилла стояла рядом и смотрела на нас с такой нежностью.

— Вы мои мальчики, — прошептала она.
— Твои, — ответил я.

...

Крис и Аарон приехали через полгода. Крис ныл всю дорогу, что мы заселились в «медвежий угол», что здесь слишком сыро и что он вообще не понимает, как люди тут живут. Аарон молча вёз машину и только иногда закатывал глаза.

— Ну где он? — заорал Крис, выпрыгивая из машины. — Где мой крестник?

— Во-первых, не крестник, — Присцилла вышла на крыльцо с Лиамом на руках. — А во-вторых, тише. Он только уснул.

— Ой, — Крис перешёл на громкий шёпот. — Простите. Я тихо. Как мышь.

Лиам, разумеется, немедленно проснулся и уставился на нового человека своими огромными глазищами.

— О! — восхитился Крис. — Точно в папу! Тот так же на меня смотрит, когда я глупость скажу.

— Ты всегда глупости говоришь, — заметил Аарон, выгружая сумки.

Вечером мы сидели в гостиной. За окном шумел дождь, в камине трещал огонь. Крис выпил пива и вдруг заявил, что хочет сам сменить Лиаму подгузник.

— Крис, — Присцилла посмотрела на меня с мольбой. — Может, не надо?
— Надо, Присцилла, надо! — Крис уже подхватывал Лиама на руки. — Я же будущий крёстный! Должен уметь всё!

Я переглянулся с Аароном. В его глазах читалось: «Я предупреждал, что он идиот». Я только пожал плечами и незаметно включил камеру на телефоне.

— Давай, Крис, — сказал я. — Покажи класс.

Крис важно уложил Лиама на пеленальный столик, развернул подгузник и... замер, видимо, пытаясь вспомнить, что там было в видео, которое он якобы смотрел.

Лиам ждать не стал.

— А-А-А-А! — заорал Крис, отскакивая назад. — Он в меня! Он специально!

Струя попала ему прямо в футболку, в джинсы и, кажется, даже в волосы. Лиам радостно засучил ножками, явно гордый своим достижением. Я ржал так, что чуть не уронил телефон. Присцилла смеялась до слёз, уткнувшись мне в плечо. Аарон сохранял каменное лицо, но я видел, как у него подрагивают уголки губ.

— Я же говорил, — выдавил я сквозь смех. — Надо было смотреть правильные видео.
— Я смотрел! — возмущался Крис, пытаясь оттереть футболку. — Там такого не было!

— В моём было, — усмехнулся я. — В первые же пять минут.

Крис обиженно ушёл переодеваться в нашу спальню, а я взял Лиама на руки.

— Молодец, сын, — сказал я ему. — Так и надо. Пусть знают, кто тут главный.

Лиам и улыбнулся беззубым ртом. Я был готов поклясться — он понимает.

...

Дни текли один за другим. Я научился всему — купать, кормить, укачивать, различать, когда он плачет от голода, а когда просто требует внимания. Присцилла смотрела на меня и удивлялась.

— Ты такой... другой, — сказала она однажды вечером, когда мы сидели на крыльце, слушая дождь.
— Какой?
— Настоящий. Не тот, которого я боялась.

Я взял её руку в свою, поцеловал кольцо на её пальце.
— Тот мёртв, — сказал я тихо. — Этот родился, когда родился Лиам. Когда ты сказала мне «да».

Она прижалась ко мне, и мы долго сидели молча, глядя на дождь.

В комнате заплакал сын. Я вздохнул, чмокнул Присциллу в висок и пошёл к нему.

— Иду, мой маленький деспот, — бормотал я, подхватывая Лиама на руки. — Иду, командир. Что там у тебя? Есть хочешь? Спать? Или просто решил проверить, быстро ли папа прибежит?

Лиам требовательно засопел, ткнувшись носом мне в шею.

— Я понял, — усмехнулся я. — Быстро. Папа прибегает быстро.

...

— Я хочу в колледж.

Присцилла сказала это за завтраком, глядя в кружку с чаем, будто боялась моей реакции. Лиам лежал в шезлонге рядом со столом и рассматривал свои пальцы на ногах — ему было четыре месяца, и это было самым интересным занятием в его жизни.

Я отложил вилку.

— В колледж?

— Да. В Форксе есть местный колледж, я узнавала. Можно поступить на программу младшего специалитета. Бухгалтерское дело или что-то вроде того. — Она подняла на меня глаза. В них был страх. Страх, что я скажу "нет". — Я не хочу сидеть дома вечно. Лиам подрастёт, пойдёт в сад, а я... я хочу быть кем-то. Не просто мамой. Понимаешь?

Я смотрел на неё. На её напряжённые плечи, на сжатые в замок пальцы. На сына, который уже вовсю изучал свои пальцы и, кажется, собирался засунуть в рот сразу пять.

— Присцилла, — сказал я. — Ты спрашиваешь или говоришь?

— Что?

— Если ты говоришь — я отвечу: конечно, иди. Если спрашиваешь разрешения — я скажу то же самое. Ты не обязана спрашивать.

Она замерла. Потом улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, ради которой я готов был на всё.

— Спасибо, — выдохнула она.

— За что? Это твоя жизнь. Твоё решение.

Лиам издал громкий булькающий звук, требуя внимания. Я пошёл проверять подгузник.

...

Мы поступили вместе.

Я не говорил Присцилле, но когда она заговорила про колледж, я тоже задумался. Нельзя всю жизнь таскать брёвна и работать на стройках. У меня теперь семья. Надо думать о будущем.

Я выбрал программу по строительству и проектированию. Всё-таки опыт был, а с дипломом можно открыть своё дело. Присцилла выбрала бухгалтерский учёт — сказала, что это всегда пригодится.

Первое время было тяжело. Мы вставали в пять утра, чтобы покормить Лиама, собрать его и успеть на пары. Марджори, тёща, приезжала к восьми, принимала вахту и сидела с внуком до вечера. Иногда она оставалась ночевать, когда у нас были экзамены или просто не было сил.

— Вы молодцы, — говорила она, глядя, как мы пьём кофе перед уходом. — Я вами горжусь.

Присцилла целовала маму в щёку, целовала Лиама в лоб, и мы бежали на автобус.

А потом случилось то, чего я никогда не ожидал.

Мой отец приехал в Форкс.

Он знал Присциллу ещё со школы. Не близко, но знал — видел её в тот раз когда она была у меня дома. Он никогда не интересовался моей жизнью, но вдруг объявился на пороге нашего дома.

Я открыл дверь и увидел его — постаревшего, с сединой в волосах, с каким-то странным выражением на лице.

— Клинтон, — сказал он. — Я... я узнал, что у тебя семья. Что сын родился. Подумал, может, познакомишь с внуком?

Я стоял и смотрел на него. Внутри бушевала буря. Злость за все эти годы молчания. Обида за то, что его никогда не было рядом.

— Кто там? — из комнаты вышла Присцилла с Лиамом на руках.

Она увидела его, замерла, потом перевела взгляд на меня.

— Это... — начал я.

— Здравствуй Присцилла , — сказал он, глядя на неё.

Присцилла растерянно кивнула.

Отец смотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Лиама.

— Можно? — спросил он тихо.

Присцилла посмотрела на меня. Я не знал, что сказать. Но она, кажется, прочитала что-то в моём лице и осторожно протянула ему сына.

Отец взял Лиама так бережно, будто тот был хрустальным. Лиам посмотрел на него своими огромными глазами, пару раз моргнул и вдруг улыбнулся — той самой беззубой младенческой улыбкой.

— Смотри-ка, — выдохнул отец. — Улыбается. Совсем как ты в детстве.

— Ты не видел меня в детстве, — сказал я жёстко.

Он поднял на меня глаза. В них была такая боль, что я пожалел о своих словах.

— Видел, — сказал он тихо. — Издали. Я всегда был рядом, Клинтон. Просто... не умел быть ближе. Мои родители были холодными, и я не знал, как по-другому. Но я видел, как ты рос. Гордился тобой. Просто не умел сказать.

Я молчал. Присцилла подошла, встала рядом, взяла меня за руку.

— Заходите, — сказала она отцу. — Чай будете?

Отец кивнул, не сводя глаз с Лиама.

С того дня он стал приезжать регулярно.

Он не пытался навязываться, не лез с советами. Он просто был рядом. Приезжал раз в неделю, привозил продукты, помогал по дому. Но главное — он сидел с Лиамом.

Он мог сидеть с ним часами. Просто держать на руках, смотреть, как тот сопит, как хватает его за палец. Иногда я заставал их вдвоём — отец в кресле, Лиам у него на груди, и оба спят. Лиам ещё не умел сидеть, но на руках у деда чувствовал себя прекрасно.

Отец и Марджори пересекались часто. Сначала они были друг с другом насторожены, но Лиам не оставлял им выбора — он требовал внимания обоих, и постепенно лёд таял.

Я как-то застал их на кухне — они пили чай и тихо разговаривали. Отец рассказывал про мою мать. Марджори слушала, иногда кивала.

— Он никогда не говорил о ней, — сказал я Присцилле вечером.
— Теперь говорит, — ответила она. — Значит, время пришло.

...

Однажды вечером я застал отца в детской. Он стоял у кроватки и смотрел на спящего Лиама.

— Я всегда жалел, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Что не умел быть тебе отцом.

Я молчал.

— А теперь смотрю на него и думаю — может, получится быть дедом? — Он повернулся ко мне. В его глазах стояли слёзы. — Я знаю, что не заслуживаю. Но если позволишь...

— Позволю, — перебил я. Хрипло, не своим голосом.

Он кивнул, вытер глаза рукавом и вышел.

Я остался стоять в детской, глядя на спящего Лиама. В комнату заглянула Присцилла.

— Всё хорошо? — шепнула она.

Я обернулся. Она стояла в дверях, в своём старом халате, с влажными после душа волосами, с той самой улыбкой, ради которой я готов был на всё.

— Да, — ответил я. — Всё хорошо.

Она подошла, обняла меня, прижалась.

— Я люблю тебя, Клинтон, — прошептала она в мою грудь.
— Я тебя больше, — ответил я, целуя её в макушку.

За стеной тихо переговаривались отец и Марджори. За окном шумел вечный форксовский дождь. В кроватке сопел Лиам.

...

Дом был пустым.

Впервые за четыре месяца.

Марджори утром забрала Лиама — сказала, что отец Присциллы соскучился, хочет повидать внука, побудет у них пару дней. Я сначала напрягся — не люблю, когда сын далеко. Но Присцилла посмотрела на меня так... с таким странным блеском в глазах...

— Два дня, — сказала она. — Только мы.

И вот мы стояли посреди гостиной, и тишина давила на уши. Непривычно. Никакого плача, никакого гуления, никакого срочного "у него срыгнуло, дай салфетку".

— Странно, — сказала Присцилла. — Я даже не знаю, чем заняться.

Я посмотрел на неё. На её растерянное лицо, на растрёпанные волосы, собранные в небрежный пучок, на старую футболку, в которой она ходила дома.

— Я знаю, чем мы можем заняться, — сказал я, и мой голос почему-то сел.

Она подняла на меня глаза. И я увидел в них то же самое, что чувствовал сам.

Дальше всё было как в тумане.

Мы целовались уже на лестнице, срывая друг с друга одежду. Её футболка полетела на пол, моя рубашка следом. Я прижимал её к стене, чувствуя под пальцами горячую кожу, её дрожь, её руки, которые впивались мне в спину.

— В душ, — выдохнула она между поцелуями. — Хочу в душ.

Я подхватил её на руки и понёс в ванную, даже не закрыв дверь.

Горячая вода обрушилась на нас, когда мы уже были внутри кабинки. Присцилла вскрикнула от неожиданности, потом засмеялась — звонко, свободно, так, как она смеялась только со мной. Я прижал её к прохладному кафелю, целуя шею, плечи, мокрые волосы.

Вода стекала по её лицу, по груди, по животу, который ещё хранил память о беременности — чуть округлый, мягкий, такой родной. Я опустился на колени прямо под душем, прижимаясь губами к этому месту.

— Клинтон... — выдохнула она, запуская пальцы в мои мокрые волосы.

Я целовал её живот, чувствуя, как под кожей бьётся пульс, как дрожит её тело. Потом ниже. Ещё ниже. Она вскрикнула, когда мои губы коснулись самого чувствительного места, и вцепилась в мои плечи, чтобы не упасть.

Вода лилась нам на головы, заливала глаза, но я не останавливался. Я пил её стоны, её дрожь, её пальцы, сжимающие мои волосы. Она выгибалась под моими губами, прижимаясь к кафелю спиной, и я чувствовал, как с каждым движением она становится всё ближе к краю.

— Клинтон... — её голос сорвался на крик, когда волна накрыла её. — Клинтон!

Я поднялся, прижимая её к себе, целуя мокрые губы, чувствуя её вкус на своём языке. Она обвила меня ногами, прижимаясь всем телом, горячая, дрожащая, моя.

— Я хочу тебя, — прошептала она мне в губы. — Сейчас. Прямо сейчас.

Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как стонет мне в плечо. Вода лилась нам на спины, пар застилал стёкла кабинки, а мы двигались в каком-то бешеном, первобытном ритме, наверстывая упущенное за месяцы родительства.

— Ты моя, — рычал я, вбиваясь в неё снова и снова. — Всегда была моей. Всегда будешь.

— Твоя, — выдыхала она в ответ, царапая спину. — Только твоя.

Её тело напряглось, выгнулось, и я почувствовал, как очередная волна накрывает её. Это подтолкнуло меня за край — я кончил глубоко внутри неё, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет.

Мы стояли под душем, тяжело дыша, мокрые, опустошённые, счастливые. Вода всё лилась, но нам было уже всё равно.

— Знаешь, — сказал я, когда смог говорить, уткнувшись носом в её мокрые волосы. — Может, заведём ещё одного малыша?

Она замерла. Потом отстранилась, посмотрела на меня сквозь мокрые пряди, падающие на лицо.

— Ты серьёзно?

— А почему нет? — я убрал волосы с её лица, заправил за ухо. — Лиаму уже четыре месяца. Ему нужен братик или сестрёнка. Чтобы было с кем расти. И потом... — я усмехнулся, — мне нравится процесс.

Она рассмеялась — тем самым смехом, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

— Ты невозможный, Клинтон.
— Твой невозможный.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой я готов был на всё.

— Давай попробуем, — сказала она. — Прямо сейчас.

Я засмеялся, подхватил её на руки, выключая воду одной ногой.

— Ты меня до инфаркта доведёшь, — сказал я, вынося её из душа.
— Зато весело, — ответила она, обвивая меня ногами.

Конец.