Сладко-горькое наслаждение

Я не знаю, зачем пошла в ванную. Наверное, хотела забрать свои вещи, которые оставила после душа — расчёску, резинку для волос, тот дурацкий увлажняющий крем, который мама купила для моего живота. Дверь была приоткрыта, изнутри лился тёплый свет и слышался шум воды.

Я толкнула дверь, не подумав. Не постучав. И застыла.

Он стоял под душем. Стеклянная дверь кабинки была прозрачной — я никогда не обращала внимания, когда выбирали эту кабинку, а теперь прокляла тот день. Вода стекала по его спине, широкой, мощной, с выступающими мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Он намыливал голову, запрокинув лицо под струи, и не слышал меня из-за шума воды.

Я должна была уйти. Должна была закрыть дверь и исчезнуть, пока он не заметил.

Но я не могла.

Я смотрела, как вода стекает по его позвоночнику, по пояснице, ниже... Он повернулся чуть боком, и я увидела его профиль — жёсткую линию челюсти, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, закрытые глаза. Рука скользнула по груди, смывая пену, и я проследила за этим движением, как заворожённая.

Внизу живота что-то дрогнуло.

Тёплое, тягучее, забытое.

Я закусила губу, пытаясь прогнать это чувство. Не смей. После всего, что он сделал. После всей боли. Не смей.

Но тело не слушалось.
Внизу разлилось знакомое тепло. Грудь отяжелела, соски затвердели под тонкой тканью майки. Я смотрела на него — голого, мокрого, такого родного и такого чужого одновременно — и чувствовала, как внутри просыпается то, что я похоронила много месяцев назад.

Желание.

Настоящее, острое, жгучее желание.

Не то, которое он вырывал страхом и принуждением. То, которое было в самом начале, когда я смотрела на него и думала: «Какой же он красивый. Какой сильный. Как хочется прикоснуться».

Оно вернулось. Предательское, ненужное, невозможное.

Я попятилась, пытаясь исчезнуть, но нога зацепилась за край коврика. Я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и врезалась спиной в дверной косяк.

Звук был громким. Слишком громким.

Вода перестала шуметь.

Он открыл глаза и повернулся. Посмотрел прямо на меня сквозь стекло. Я стояла, прижавшись к косяку, красная как рак, с бешено колотящимся сердцем, и смотрела на него в ответ.

Секунда. Две. Три.

Он не прикрылся. Не отвернулся. Просто смотрел на меня — голый, мокрый, с каплями воды, стекающими по груди, по животу, ниже. И в его глазах загорелся тот самый огонь, который я знала слишком хорошо.

Но сейчас он не пугал. Сейчас он отозвался во мне чем-то тёплым.

— Присцилла... — его голос хриплый, даже сквозь стекло.

Я не ответила. Развернулась и выбежала.

Влетела в спальню, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Между ног пульсировало, ныло, требовало.

Я закрыла лицо руками.

Что со мной? После всего, что он сделал, после всего кошмара — как я могу? Как моё тело может так предавать?

Но я знала ответ. Тело не предавало. Оно помнило. Помнило ту химию, которая была между нами с самого начала. Помнило его запах, его вкус, его прикосновения. Помнило, как он умел заставить меня забыть обо всём, даже о боли.

И сегодняшнее утро... когда он держал меня, целовал, смотрел с такой нежностью... это сломало последние стены.

Я сползла по двери на пол, обхватила колени руками и сидела так, пытаясь унять дрожь.

В коридоре послышались шаги. Он шёл босиком — я узнала бы его походку из тысячи. Остановился у двери.

— Присцилла? — тихо, осторожно.

Я молчала.

— Ты в порядке?

Нет. Не в порядке. Я горю. Я схожу с ума. Я хочу того, чего не должна хотеть.

— Да, — выдавила я хрипло. — В порядке.

Пауза. Я слышала, как он дышит по ту сторону двери.

— Я видел, как ты смотрела, — сказал он тихо. — Там, в ванной.

Я зажмурилась. Господи, только не это.

— Не надо, — прошептала я.

— Я не требую ничего. — Голос мягкий, почти нежный. — Просто... знай. Если ты захочешь... я здесь. Я всегда здесь. И я не трону тебя, пока ты не скажешь "да". Настоящее "да". Не от страха. Не от принуждения. Только когда сама захочешь.

Слёзы потекли по щекам. Я не знала, плачу ли от облегчения, от страха, от желания. От всего сразу.

— Клинтон...

— Я подожду, — перебил он. — Сколько нужно. Ты стоишь того.

Я услышала, как его шаги удаляются. Как закрывается дверь в его комнату.

Я сидела на полу, прижимая колени к груди, и чувствовала, как внутри борется всё — ненависть и желание, страх и доверие, прошлое и настоящее.
Я сидела на полу, прижимая колени к груди, и слушала, как затихают его шаги. Уходит. Он уходит.

В груди рвануло что-то острое, невыносимое. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Такое сильное, что я вскочила, не успев подумать, распахнула дверь и вылетела в коридор.

— Не уходи!

Он замер на полпути к своей комнате. Стоял ко мне спиной — голый, только полотенце на бёдрах, мокрые волосы, капли воды на широких плечах. Медленно обернулся.

В его глазах было удивление. Надежда. И тот самый тёмный огонь, от которого у меня подкашивались колени.

— Присцилла...

— Я... — голос сорвался. Я сделала шаг к нему, потом ещё один. Сама не понимала, что делаю. Тело двигалось быстрее мыслей. — Может... может, я хочу сейчас.

Он смотрел на меня. Не двигался. Дышал тяжело, глубоко, и я видела, как напряглись мышцы на его груди, на плечах. Как сжались кулаки.

— Ты уверена? — голос хриплый, низкий. — Я не хочу, чтобы ты потом жалела. Не хочу, чтобы это было...

— Я не знаю, уверена ли я, — перебила я честно. — Я ничего не знаю. Я только знаю, что не хочу, чтобы ты уходил. Не сейчас.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Остановился в полуметре. Я чувствовала жар его тела, запах мыла, влажной кожи. Чувствовала, как сама дрожу.

— Тогда скажи это, — произнёс он тихо. — Скажи, чего ты хочешь. Не бойся слов, Присцилла. Я должен услышать.

Я смотрела в его глаза. Тёмные, глубокие, полные того самого голода, который всегда был между нами. Но сейчас в них не было угрозы. Было ожидание. Он ждал. Давал мне право выбора.

Губы пересохли. Я облизнула их, пытаясь собраться с духом. Слова застревали в горле, но я знала — если не скажу сейчас, то никогда. Или скажу, но будет поздно.

— Трахни меня, Клинтон.

Это вырвалось хрипло, почти шёпотом. Но он услышал.

В его глазах вспыхнуло что-то первобытное. Он шагнул вперёд, оказавшись вплотную, и я почувствовала его руки на своей талии — горячие, сильные, осторожные.

— Ещё раз, — попросил он, касаясь губами моего виска. — Скажи ещё раз. Чтобы я знал, что это не сон.

Я зажмурилась, вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами влажную кожу, напряжение мышц.

— Трахни меня, — выдохнула я. — Пожалуйста.

Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила. Я обхватила его шею руками, прижалась лицом к его груди, слыша, как бешено колотится его сердце. Он нёс меня в спальню — не в мою, в свою, ту, где теперь жил он, — и я чувствовала, как внутри разгорается пламя.

Мы рухнули на кровать. Он навис надо мной, опираясь на локти, глядя в глаза.

— Если захочешь остановиться — скажи, — выдохнул он. — В любой момент. Обещай, что скажешь.

— Обещаю.

Он наклонился и поцеловал меня. Не так, как утром на кухне — нежно и робко. По-другому. Глубоко, жадно, со всей той страстью, которую копил месяцами вынужденного воздержания. Я отвечала — сначала неуверенно, потом смелее, чувствуя, как внутри тают последние льды.

Его руки скользили по моему телу, срывая одежду, гладя, лаская. Я выгибалась навстречу, забыв про страх, про боль, про всё. Было только здесь и сейчас. Только он. Только мы.

— Присцилла, — выдохнул он мне в шею, целуя, кусая, заставляя забыть, как дышать. — Моя Присцилла.

Я сорвала полотенце с его бедер оно упало на пол. Видя перед собой член Клинтона который так и хотел оказаться внутри меня. Боже он будто стал ещё больше. Наверное моя киска опять будет испытывать момент "первого раза" прошло много времени.

Он лизал мои складочки, затем переходя к клитору нежными круговыми движениями двигал языком, я выгибалась тихо стонала его имя как молитву.

-Блядь такими темпами я не смогу быть нежным с тобой, ты слишком сексуально стонешь. — медленными обдуманными движениями он вставлял член в мою тугую киску протяжно как мед с ложки. Я извивалась и хныкала. Сначала медленно выходил и входил обратно.

Следующим движением он вошёл в меня резко. Без предупреждения. Без той нежной осторожности, с которая была минуту назад. Я вскрикнула — не от боли, от неожиданности, от полноты ощущений, которые обрушились разом.

— Блядь, Присцилла... — выдохнул он мне в шею, и голос его был хриплым, срывающимся. — Твоя киска такая тугая. Такая горячая.

Я не ответила. Не могла. Только вцепилась ногтями в его спину, выгибаясь навстречу, принимая глубже, ещё глубже.

Он начал двигаться.

Сначала медленно, будто проверяя, не сделает ли мне больно. Но я уже не чувствовала ничего, кроме этого жара, этой заполненности, этого бешеного ритма, который задавали его бёдра. Они двигались сильно, мощно, вбиваясь в меня снова и снова, и каждый толчок отдавался внизу живота взрывом искр.

— Клинтон... — выдохнула я, и это прозвучало как молитва.

Он ускорился. Его дыхание сбилось, стало рваным, тяжёлым. Пот капал с его лба на мою грудь. Он опёрся на локти, нависая надо мной, и я видела его лицо — закушенная губа, прикрытые глаза, напряжённые скулы. Он был прекрасен в этой своей дикой, животной сосредоточенности.

— Громче, — прохрипел он. — Хочу слышать. Хочу, чтобы все знали, чья ты.

И я закричала.

Не сдерживаясь, не стесняясь, отбрасывая прочь весь стыд и страхи. Его имя срывалось с моих губ с каждым толчком, с каждым движением его бёдер, которые вбивались в меня всё жёстче, всё глубже, всё отчаяннее.

— Клинтон! Клинтон!..

Он был груб. Таким грубым, каким я помнила его в самые дикие наши ночи. Его пальцы сжимали мои бёдра до синяков, его зубы впивались в мою шею, его дыхание обжигало кожу. Но вместо страха это рождало во мне что-то другое. Дикое, первобытное, такое же сильное, как он сам.

Я хотела этой грубости. Я жаждала её. Потому что она была честной. Она не пряталась за нежностью, которой я не верила. Она просто была — такая, как есть, как он сам.

— Присцилла, — выдохнул он мне в губы, вбиваясь особенно глубоко. — Чёрт, Присцилла, я сейчас...

— Да, — закричала я, обхватывая его ногами, прижимая к себе, не давая отстраниться. — В меня. Кончи в меня. Хочу чувствовать. Хочу...

Он зарычал — по-настоящему, дико, как зверь, — и я почувствовала, как его тело напряглось, как пульсация внутри стала невыносимо острой, горячей, заполняющей.

И это подтолкнуло меня за край.

Я закричала его имя в последний раз — громко, на всю комнату, на весь дом, — и рассыпалась на миллион осколков, пульсируя вокруг него, сжимая, принимая.

Мы лежали, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетённые, опустошённые. Он уткнулся лицом в мои волосы, его сердце билось где-то рядом с моим, и я чувствовала, как медленно возвращается способность мыслить.

— Присцилла... — прошептал он хрипло.

— Ммм?

— Это было... — он замолчал, подбирая слова. — Ты была... Чёрт. Я не знаю, как сказать.

Я усмехнулась, проводя пальцами по его влажной спине.
— Молчи. Я знаю.

Он приподнялся на локте, посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то новое. Не та тёмная одержимость, которую я привыкла видеть. Что-то мягче. Что-то, чему я боялась дать имя.

— Ты кричала моё имя, — сказал он тихо. — Так, как никогда раньше.

Я отвела взгляд.
— Ты был груб.

— Тебе понравилось.

Это был не вопрос. Я промолчала, но моё молчание было ответом.

Он поцеловал меня в висок, легко, почти невесомо.
— Я люблю тебя, Присцилла. Знаю, что ты не готова это слышать. Знаю, что между нами было... всё. Но я правда тебя люблю. Всегда любил. Даже когда делал больно.

Я закрыла глаза. Слова отозвались где-то глубоко внутри, цепляясь за то самое чувство, которое я пыталась похоронить. Которое только что заставило меня кричать его имя на весь дом.

— Я не знаю, что чувствую, — прошептала я честно. — Но я здесь. С тобой. Сейчас.

— Этого достаточно.

Он лёг рядом, прижал меня к себе, и я позволила. Уткнулась носом в его грудь, вдыхая запах пота, секса, его. Закрыла глаза.

...

Две недели. Четырнадцать дней. Четырнадцать ночей.

Он сорвался с цепи.

В ту первую ночь, когда я сама пришла к нему, когда сказала те слова, когда позволила ему быть грубым, — я разбудила зверя, которого сама же и создала. И теперь он не мог остановиться.

Просыпалась я от его рук. Каждое утро. Ещё затемно, когда за окном только начинало сереть, я чувствовала его ладони на своих бёдрах, на животе, на груди. Он прижимался сзади, твёрдый, горячий, готовый, и не спрашивал разрешения. Просто брал.

— Клинтон... — сонно бормотала я, пытаясь проснуться.
— Тсс, — шептал он, целуя мою шею, плечи, лопатки. — Я только на минуту. Только один раз. А потом ты поспишь ещё.

Я не верила. Знала, что не отпустит. И не ошиблась.

Он двигался медленно, когда я была полусонной. Не хотел будить до конца. Просто входил — глубоко, тягуче, заставляя меня стонать в подушку, вцепляться в простыни. Его руки гладили мой живот, сжимали грудь, ласкали там, где было особенно чувствительно. И когда я уже просыпалась окончательно, дрожа и выгибаясь, он ускорялся.

— Кричи, — шептал он мне на ухо. — Я хочу слышать тебя. Всегда хочу слышать.

Я кричала.

Днём он не мог пройти мимо, чтобы не коснуться. Я мыла посуду — он подходил сзади, задирал мой халат, входил быстро, жадно, прямо у раковины. Я готовила обед — он сажал меня на столешницу, раздвигал мои ноги, трахал так, что стул под ним скрипел и ходил ходуном.

— Клинтон, сумасшедший, — выдыхала я, когда он подхватывал меня на руки прямо посреди коридора.
— Твой сумасшедший, — отвечал он, вжимая меня в стену.

Я перестала носить бельё. Просто не видела смысла. Он всё равно срывал его каждые полчаса.

В гостиной, на диване, где мы впервые уснули вместе. На ковре перед камином. В ванной, когда я пыталась принять душ — он заходил следом, прижимал меня к прохладному кафелю и брал снова, пока вода лилась нам на головы, заливая глаза, мешая дышать.

— Я не могу остановиться, — рычал он мне в губы. — Ты как наркотик. Чем больше получаю, тем больше хочу.

Я и сама уже не могла. Тело горело постоянно. Стоило ему войти в комнату, как внутри всё сжималось в предвкушении. Я ловила его взгляд и чувствовала, как между ног становится влажно. Как грудь тяжелеет, соски твердеют под тканью. Как хочется, чтобы он снова... снова... опять...

Однажды ночью он разбудил меня, раздвинув мои ноги своими коленями. Я застонала, ещё не проснувшись, уже готовая.
— Ты даже не представляешь, — прошептал он, входя. — Как я хочу тебя. Всё время. Днём и ночью. Я смотрю на тебя и вижу только одно.

— И что же? — выдохнула я.
— Как ты кончаешь подо мной. Как кричишь моё имя. Как сжимаешь меня внутри. Я схожу с ума, Присцилла.

Он двигался резко, глубоко, почти жестоко. И я кончала снова и снова, пока не теряла счёт времени.

Утром я не могла ходить. Ныли мышцы, ныло всё тело. Но стоило ему войти в спальню с чашкой кофе, как я уже тянулась к нему, забыв про боль.

— Опять? — усмехался он, ставя кофе на тумбочку.
— Опять, — кивала я, раздвигая ноги.

И он снова брал меня. Нежно, грубо, быстро, медленно — по-разному. Но всегда так, что я забывала своё имя. Помнила только его.

Две недели. Четырнадцать дней и ночей без перерыва.

К концу второй недели я поняла, что не помню, каково это — не хотеть его. Не желать. Не чувствовать этот жар внизу живота при одном его взгляде.

Он сломал меня. Но теперь — по-другому. Теперь я была его добровольно. Каждой клеткой. Каждым вздохом.

И когда он в очередной раз прижал меня к стене в прихожей, задрав мою майку, я только улыбнулась и обхватила его ногами.

— Трахни меня, Клинтон, — прошептала я ему в губы.
— Всегда, — ответил он, входя в меня. — Всегда, Присцилла. Каждый день. Каждую ночь. Пока ты сама не скажешь "хватит".

Я не сказала. И не собиралась.
Он не переставал хотеть меня. Но в перерывах между этими дикими, животными порывами, когда моё тело ещё помнило его руки, его губы, его внутри, — он делал нечто странное. Нечто, отчего сердце сжималось иначе.

Он заботился.

Я просыпалась утром — на тумбочке уже стоял свежий сок, таблетки витаминов, которые он раскладывал по дням в маленькую коробочку, и записка. Короткая, нацарапанная его угловатым почерком: «Я в городе, вернусь к обеду. Отдыхай. К.»

Я сжимала эти записки в руках и не знала, что чувствовать.

Он возвращался с пакетами. Не для себя — для меня. Мягкие подушки под поясницу, которые я хотела, но не говорила. Крем от растяжек, потому что «ты жаловалась, что кожа чешется». Книги — новые, пахнущие типографской краской, с крупным шрифтом, чтобы не напрягать глаза.

— Ты записываешь, что я говорю? — спросила я однажды, когда он выгружал на кухонный стол очередную партию «полезностей».
— Нет, — ответил он просто. — Я просто слушаю.

Комната для ребёнка стала его одержимостью.

Каждый вечер, когда я садилась на диван смотреть телевизор или читать, он поднимался наверх и что-то делал там. Я слышала стук молотка, шуршание обоев, его шаги — туда-сюда, туда-сюда.

— Можно посмотреть? — спросила я на третий день.
— Нет, — отрезал он. — Потом. Когда закончу.

Я обиделась. Глупо, по-детски. Он заметил. Подошёл, сел рядом, взял мою руку в свои — жест, который становился привычным.

— Я хочу, чтобы тебе понравилось, — сказал он тихо. — Чтобы ты зашла и... не пожалела. Ни о чём.

Я промолчала. Но внутри что-то дрогнуло.

Через неделю он наконец позволил мне войти.

Я замерла на пороге.

Комната, которая раньше была просто пустым помещением с пыльным полом и старыми обоями, преобразилась. Стены стали нежно-зелёными — цвет весенней листвы, спокойный, тёплый. На одной стене — роспись, сделанная от руки: деревья с раскидистыми кронами, птицы, похожие на сказочных, и мягкое, будто светящееся солнце в углу.

— Ты... сам? — выдохнула я.
— Учился по видео, — усмехнулся он, но в глазах было волнение. Он ждал моей реакции.

Кроватка — та самая, белая, резная — стояла у стены, но теперь над ней висел балдахин из нежнейшего тюля, расшитого мелкими звёздочками. Рядом — пеленальный столик, комод с ручками в виде зверюшек, мягкое кресло-качалка с пледом.

Я подошла ближе. Провела рукой по дереву. По ткани. По маленьким полочкам, на которых уже стояли детские книжки — новые, яркие, с картинками.

— Откуда ты знал, что я люблю зелёный? — спросила я тихо.
— Твоя комната, — ответил он. — В твоей комнате всё зелёное. Я заметил.

Я обернулась. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. В его глазах не было той привычной тёмной одержимости. Было что-то другое. Почти... уязвимость.

— Нравится? — спросил он.
— Очень, — прошептала я.

И разрыдалась.

Не знаю, откуда взялись эти слёзы. От усталости, от гормонов, от всего сразу. Он подскочил мгновенно, подхватил меня на руки, усадил в кресло-качалку, сам сел на пол рядом, гладя мои колени.

— Тише, тише, — бормотал он. — Что случилось? Скажи мне. Если что-то не так, я переделаю. Всё переделаю.

— Всё так, — всхлипывала я. — Всё слишком так. Слишком... идеально. Я не заслуживаю...

— Не смей, — перебил он жёстко. — Не смей так говорить. Ты заслуживаешь всего. Самого лучшего. Ты и наш ребёнок.

Я смотрела на него сквозь слёзы и видела человека, которого не знала. Который прятался под маской монстра все эти годы. Который выходил наружу только в этих редких, тихих моментах.

— Клинтон, — прошептала я.
— М?

— Спасибо.

Он улыбнулся. Редкая, настоящая улыбка, от которой у меня перехватило дыхание.
— Не за что. Это всё для вас.

В ту ночь мы не занимались любовью. Он просто обнимал меня в той самой кроватке — нет, не в ней, конечно, мы оба не поместились бы, — рядом, на полу, на мягком ковре, который он постелил специально. Смотрели в потолок, на нарисованные звёзды, и молчали.

— Я купил погремушку, — сказал он вдруг. — Смешную, в виде енота. Не знаю зачем. Просто увидел и купил.

Я засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, легко.
— Ты будешь самым странным отцом на свете.
— Буду, — согласился он. — Но вашим.

Я повернулась к нему, поцеловала в щеку. Он замер, удивлённый.
— Что это было?
— Просто так, — ответила я. — Потому что захотелось.

Я посмотрела на его лицо — сосредоточенное, серьёзное, такое родное.
— Клинтон.
— М?
— Я... кажется, начинаю тебя прощать.

Он замер. Потом медленно поднял на меня глаза. В них блестело что-то, чему я не сразу поверила.

— Не надо, — сказал он хрипло. — Не прощай. Просто будь со мной. Остальное я заслужу. Всё заслужу.