Часть тридцатая.
День тянулся, как густой, непрозрачный сироп. Я убрала тарелку. Вымыла ее с таким усердием, будто могла счистить с фарфора само его присутствие. Потом обошла весь дом, проверяя замки, окна, как будто это могло что-то изменить. Он вошел без спроса. Замки для него не значили ничего.
Тишина давила. Я ждала звонка мамы. Телефон молчал. Каждый раз, когда я набирала её номер, доходило до гудков, а потом — до голосовой почты. Её голос в записи звучал неестественно бодро. Я не оставляла сообщений. Что я могла сказать? Мама, тот мужчина, который терроризировал меня, сейчас на нашей кухне, и он говорит, что мы поженимся? Она и так всё поняла. Она уехала. Оставила меня с ним. От этой мысли в груди расширялась ледяная пустота.
Я попыталась лечь, но простыни пахли им — джином, сигаретой, потом. Я вскочила, сорвала их, запихнула в стиральную машину. Стояла в ванной, слушая, как барабан набирает обороты, и смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, огромные глаза с синяками под ними. И едва заметная, но для меня уже очевидная выпуклость ниже талии. Место, где росла его плоть и кровь. Наша плоть и кровь. Ловушка в плоти.
К вечеру я была опустошена, выжжена изнутри. Страх сменился апатичной отрешенностью. Я сидела в гостиной в темноте, не включая свет, и смотрела, как за окном гаснут краски.
Он вернулся, как и обещал. Не звонком в дверь, а ключом в замке. Звук поворачивающегося механизма заставил моё сердце упасть в пятки. Он вошел, принеся с собой запах улицы, бензина и чего-то нового — свежей древесины? Он что-то привез.
— Эй, я дома, — бросил он, вешая куртку на вешалку в прихожей, будто так и было всегда. Зажег свет в коридоре, и я зажмурилась от внезапной яркости.
Он прошел на кухню, что-то громко поставил на стол. Потом появился в дверном проеме гостиной, оценивая меня, сгорбленную в кресле.
— Сидишь в темноте, как привидение. Непорядок.
Он щелкнул выключателем. Люстра вспыхнула, заставив меня сморщиться.
— Вставай. Помоги разгрузить. Купил кое-что.
— Что? — голос мой был глухим.
— Необходимое, — он махнул рукой, приглашая следовать.
На кухонном столе стояли два больших бумажных пакета. Он начал выкладывать содержимое. Не продукты. Совсем нет.
Пачка новых полотенец, темно-серых, мужских. Туалетное мыло, резкий, дешевый аромат сосны. Бритвенный станок. Пачку кофе, которую он поставил на полку, потеснив мамину любимую смесь. И последнее — большую картонную коробку с фотоаппаратом и набором объективов.
— Это… зачем? — я прошептала, глядя на эту бездушную экспансию его мира в наше пространство.
— Полотенца — мне. Мыло — мне. Кофе — мне, — перечислил он, расставляя вещи по своим местам с ужасающей уверенностью. — А это, — он потяпал коробку с фотоаппаратом, — для тебя. Вернее, для нас. Нужно будет делать снимки. Фиксировать моменты. Беременность. Потом — ребенка. Я буду снимать тебя.
От этих слов по коже побежали мурашки. Его взгляд на меня через объектив. Вечное наблюдение. Вечная фиксация. Он хотел не просто контролировать настоящее. Он хотел застолбить будущее. Создать архив «счастливой семьи», который будет висеть над моей душой, как доказательство моего молчаливого согласия.
— Я не хочу, чтобы ты меня снимал, — сказала я, и это была первая за сегодня попытка отстоять хоть что-то, даже такое маленькое.
Он обернулся. В его глазах мелькнула знакомая искра раздражения, но он подавил ее. Вместо этого он усмехнулся.
— Привыкнешь. Это важно. Для истории. Для него, — он кивнул в направлении моего живота. — Теперь о другом. Я поговорил со стариком в мэрии. Документы можно начать оформлять на следующей неделе. Нужна твоя подпись в нескольких местах. И твоё свидетельство о рождении. Где оно?
Он говорил о браке. Так, будто планировал подключить телефон или зарегистрировать машину. Безлюдно, технично.
— Я не дам тебе своего свидетельства, — выдавила я, отступая к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Он медпенно подошел ко мне. Не спеша. Поднял руку, и я инстинктивно вздрогнула, ожидая удара. Но он лишь провел большим пальцем по моей щеке, грубо, будто стирая пыль.
— Присцилла, дорогая, — его голос стал тихим, опасным. — Ты не поняла. Это не просьба. Это необходимость. Ты найдешь его и отдашь мне. Потому что иначе мне придется искать самому. Перевернуть весь этот милый, аккуратный домик. Расстроить твою маму, когда она вернется. Ты этого хочешь?
В его словах была безжалостная логика. Он давил на самое больное. На маму. На видимость порядка.
— Я… я найду, — прошептала я, ненавидя себя за эту капитуляцию.
— Умница, — он похлопал меня по щеке, жест, полный презрительного снисхождения. — А теперь можешь идти спать. Ты выглядишь уставшей. Я еще поработаю тут.
«Поработаю». В нашем доме. С его новыми полотенцами и кофе.
Я повернулась и пошла наверх, чувствуя его взгляд у себя в спине. На каждой ступеньке ноги становились тяжелее. Я вошла в свою комнату. Заперла дверь на ключ, зная, что это смешно. Зная, что если он захочет, он выбьет ее одним ударом плеча.
Я села на кровать, на новые, чистые простыни, которые уже не пахли им, но от этого не становились безопаснее. Из-под двери пробивалась полоска света. И доносился звук — скрип его стула, звон ложки о кружку, потом — щелчки. Сначала я не поняла. Потом осознала. Он проверял фотоаппарат. Щелкал затвором в пустоту, привыкая к настройкам.
Щелчок. Будущее.
Щелчок. Ловушка.
Щелчок. Моя жизнь, упакованная в кадр.
Я легла и натянула одеяло на голову, пытаясь заглушить эти звуки. Но они проникали сквозь ткань, сквозь стены, сквозь кожу. И я знала: это только начало. Завтра будет хуже. Послезавтра — ещё хуже. Он не остановится, пока не впишет себя в каждую щель этого дома, в каждый уголок моей жизни. Пока не станет воздухом, которым я дышу. И тенью, которую я буду видеть, закрывая глаза.
Звонок раздался на следующий день ближе к полудню. Солнечный свет, казалось, насмехался над мраком внутри меня. Клинтон ушел «по делам» с утра, оставив после себя след — кружку в раковине, смятую пачку сигарет на подоконнике, ощущение вторжения, которое теперь висело в воздухе, как тяжёлый запах.
Телефон на кухонной стене затрещал, разрывая тишину. Я вздрогнула, будто от удара током. Подошла, глядя на черную трубку, как на что-то опасное. Это мог быть он. Проверить, на месте ли я. Или это кто-то еще… кто-то, кто разрушит этот хрупкий, ужасный статус.
Я сняла трубку.
— Алло?
— Присцилла? Дорогая, это я.
Голос матери. Живой, но какой-то… странный. Натянуто-бодрый, с фальшивыми нотками, которые она всегда пускала в ход, когда пыталась меня успокоить в детстве, скрывая что-то плохое.
— Мама, — выдохнула я, и в этом одном слове выплеснулась вся накопленная за сутки паника, обида, вопрос. — Где ты? Что… что он тебе сказал?
С другой стороны провода на секунду воцарилась тишина. Потом она заговорила быстрее, слишком быстро.
— Всё в порядке, милая, не волнуйся так. Я… я у тети Марты. В соседнем городке. Она… у неё небольшие проблемы, нужно помочь пару дней. А насчет Клинтона… — она запнулась. — Он… он мне всё объяснил.
Лёд пробежал по позвоночнику.
— Что именно объяснил, мама?
— Что у него… серьёзные намерения. Что он хочет всё исправить. Всё сделать правильно. Он выглядел таким… решительным. Раскаивающимся, знаешь ли. Говорил, что осознал свою вину. И что теперь его долг — быть с тобой. И с… с ребёнком.
Она произнесла последнее слово тихо, почти шёпотом, как будто боялась, что его кто-то подслушает. И в её голосе я услышала не радость, не облегчение. Я услышала страх. И усталость. И что-то ещё… покорность.
— Мама, он не раскаивается! Он ворвался сюда, он… — я чуть не сказала «он изнасиловал меня снова», но слова застряли в горле, ядовитые и позорные. — Он угрожает. Он контролирует. Он заставил тебя уехать!
— Он не заставлял, дорогая, — её голос стал ещё более натянутым, будто она повторяла заученную фразу. — Он просто попросил дать вам время на разговор. По-взрослому. А что до угроз… Присцилла, может, ты просто напугана? Может, он правда пытается по-хорошему? Он говорил о браке. Об ответственности. Это… это правильно. Особенно сейчас. Для ребёнка.
Она не верила мне. Или не хотела верить. Или… он сказал ей что-то такое, что заставил её выбрать наименьшее из зла. Может, намекнул, что будет хуже, если она вмешается. Что её присутствие мне навредит.
— Мама, пожалуйста, вернись, — взмолилась я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Последняя ниточка, связывающая меня с нормальным миром, истончалась на глазах. — Мне страшно.
На том конце снова тишина. Потом я услышала её сдавленный вздох.
— Я не могу, детка. Не сейчас. Ты… ты должна дать ему шанс. Попробовать. Он… он обеспечит тебя. У него есть план. А я… я только осложню всё. Моим беспокойством. Ты же понимаешь?
Я понимала. Она сдалась. Он её обезвредил. Не силой, а каким-то своим токсичным убеждением, смесью угроз и ложных обещаний. Он изолировал меня окончательно.
— Он сказал, что ты сама отдашь ему документы, — тихо сказала мама. — Отдай, Присцилла. Не усложняй. Пожалуйста. Ради… ради своего же спокойствия. И моего.
Это был не совет. Это была мольба. Мольба запуганной женщины, которая видела только один способ избежать ещё большего кошмара — подчиниться.
— Он тебя запугал, — прошептала я не ей, а констатируя факт.
— Он… он убедительный, — ответила она, и это было признанием. — Я позвоню завтра. Береги себя. И… попробуй быть с ним помягче. Ради малыша.
Щелчок. Она повесила трубку. Я стояла, прижав ледяную пластиковую трубку к уху, слушая короткие гудки. Они звучали как похоронный марш.
Тихо опустив трубку на рычаг, я обернулась. Кухня, залитая солнечным светом, казалась мне чуждой и враждебной. Полотенца его цвета. Его кофе. Его планы, витающие в воздухе.
Мама не придёт на помощь. У неё нет сил бороться с этим штормом. Он остался единственной реальностью. Той, что ставит ноги на стол, готовит завтрак, покупает полотенца и требует свидетельство о рождении для брака.
Я медленно поднялась наверх. Зашла в мамину комнату. В её комоде, в старом конверте с выцветшими краями, лежало моё свидетельство о рождении. Я вынула желтоватый лист, глядя на своё имя, имя родителей, дату. Документ, отмечающий начало жизни. Теперь он должен был скрепить конец моей свободы.
Я спустилась, положила конверт на кухонный стол, рядом с его пачкой сигарет. Аккуратно. Без эмоций. Внутри был все тот же холод. Тихий, бездонный, как колодец.
Теперь я ждала. Ждала, когда он вернется, чтобы забрать своё. И чтобы окончательно забрать меня.
...
Он вернулся с наступлением сумерек. Я услышала хлопок двери, тяжелые шаги по гравию. Не шевелясь, сидела на том самом стуле на кухне, положив перед собой на стол конверт. Сердце не колотилось. Оно будто замерло, превратившись в кусок черного льда где-то в груди.
Дверь открылась. Он вошел, принеся с собой запах холода и металла. Его взгляд сразу упал на конверт, потом на меня. Уголок его рта дернулся в подобии улыбки — удовлетворенной, ожидаемой.
— Нашла, — констатировал он, снимая куртку. — Я знал, что ты будешь разумной.
Он потянулся к конверту. И в этот момент лед внутри треснул. Не от страха. От ярости. Белой, чистой, кипящей ярости, которая выжгла весь холод и весь паралич.
— Не трогай, — мой голос прозвучал низко и четко, как удар ножом о мрамор.
Его рука замерла в сантиметре от бумаги. Он медленно поднял на меня глаза. В них промелькнуло удивление, а затем — опасное любопытство.
— Что-то не так, принцесса?
Этот тон, эта слащавая, снисходительная ложь, сорвала последние предохранители. Я встала. Стол был между нами, но я чувствовала, как ярость излучается от меня волнами.
— «Принцесса»? — я рассмеялась, и звук был горьким и резким. — Ты запугал мою мать. Ты втерся к ней в доверие ложью о раскаянии и «правильности». Ты заставил её бежать из собственного дома и теперь звонит мне и шепчет, умоляет быть с тобой «помягче»! Ты не мужчина. Ты — болезнь. Ты — ядовитая грязь, которая прилипает к жизни и отравляет всё, к чему прикасается.
Я видела, как его лицо менялось. Сначала удивление, потом — настороженность, а затем… затем в его глазах вспыхнул странный, жадный огонек. Он выпрямился, отставив конверт в сторону. Его внимание было теперь полностью приковано ко мне.
— Продолжай, — тихо сказал он, и в его голосе звучало нечто новое. Не гнев. Не угроза. А жадный, ненасытный интерес.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула я, и каждое слово было как плевок. — Я ненавижу твой запах, твой голос, твои прикосновения. Я ненавижу то, как ты смотришь на меня, будто я вещь. Ты сломал меня в лесу, и ты думаешь, что теперь можешь собрать осколки и поставить на полку, как свой трофей? Ты думаешь, что брак, кольцо, эти твои жалкие полотенца и фотоаппарат что-то изменят? Это лишь новая клетка. А я не хочу быть твоим питомцем.
Я сделала шаг вперед, упираясь ладонями в столешницу.
— Ты не получишь от меня ничего. Ни любви. Ни уважения. Ни даже нормальной ненависти — только омерзение. Этот ребенок… — мой голос дрогнул, но я не остановилась, — он будет моим. Только моим. И если ты думаешь, что я позволю тебе прикоснуться к нему, осквернить его своей темнотой, ты ошибаешься. Я буду бороться. Каждым вздохом. Каждой секундой.
Я ждала взрыва. Ждала, что он перепрыгнет через стол и вобьет мне в глотку эти слова. Но он стоял неподвижно. И дышал. Глубоко и шумно, будто только что пробежал марафон. И смотрел. Смотрел на меня так, как никогда раньше.
Звериная ярость, тоска, контроль — все это испарилось. На его лице было чистое, незамутненное откровение. Он смотрел на меня, словно впервые видел. И в его взгляде горело что-то темное, лишенное света, но бесконечно интенсивное. Одержимость. Восхищение. Что-то очень похожее на любовь, но вывернутую наизнанку, проросшую через самое ядовитое нутро.
— Вот, — прошептал он хрипло. — Вот она. Настоящая. Та, которую я помню.
Он обвел меня взглядом, с ног до головы, будто заново открывая.
— Ты думала, я хочу сломанную куклу? Забитое, дрожащее существо? — Он покачал головой, и на его губах появилась улыбка — искренняя, почти восторженная, и оттого невыносимо пугающая. — Нет, Присцилла. Нет. Мне нужен огонь. Мне нужен бой. Мне нужна именно эта ярость в твоих глазах. Та, что была в лесу, прежде чем я… — он запнулся, но не смутился. — Ты — единственная, кто не гнется. Кто не ломается до конца. Ты бьешься даже из осколков. Это… прекрасно.
Он сделал шаг вдоль стола, приближаясь, но не чтобы схватить. Чтобы рассмотреть. Как ценитель рассматривает шедевр.
— Ты права. Я — болезнь. Я — яд. И знаешь что? Ты — единственное противоядие, которое не работает. Ты впитываешь яд и становишься только сильнее. Только… ярче. Для меня.
Он остановился напротив меня, по ту сторону стола. Его руки лежали на столешнице ладонями вниз.
— Ругайся. Ненавидь. Плевать. Делай это с такой же страстью. Это честно. Это реально. Это в миллиард раз лучше, чем твое молчаливое послушание. Именно за этот огонь я и вцепился в тебя тогда. И я не отпущу его. Никогда.
Я смотрела на него, и мой гнев начал замещаться леденящим ужасом понимания. Я пыталась оттолкнуть его своей ненавистью, а он… принял это как дань. Как подтверждение нашей связи. Его любовь (если это можно так назвать) питалась не покорностью, а сопротивлением. Не светом, а именно этой темной, яростной силой во мне, которую он сам и пробудил.
— Ты сумасшедший, — выдохнула я, и в голосе уже не было прежней силы, только опустошение.
— Возможно, — согласился он легко. — Но я твой сумасшедший. И ты — моя. В гневе, в ненависти, в этом… великолепном, жгучем презрении. Мы родственные души, Присцилла. Только в аду, но родственные.
Он наконец взял со стола конверт. Не спеша, почти благоговейно.
— Я заберу это. И да, ты выйдешь за меня. Потому что иначе я сойду с ума по-настоящему. А в моем безумии, — он посмотрел на меня, и в его глазах плескалась бездонная, темная нежность, — я могу уничтожить всё вокруг, лишь бы остаться с тобой наедине в этих руинах. Ты этого хочешь? Для неё? — он кивнул в сторону окна, в темноту, где была дорога к тете Марте. — Для него? — взгляд скользнул по моему животу.
Это была не угроза. Это было предсказание. Пророчество человека, который знает глубину своей болезни и не намерен с ней бороться. Он просто хотел вовлечь в неё меня.
Я не ответила. Ярость угасла, оставив после себя пепелище и страшную, неоспоримую правду. Он был прав. Мы были связаны. Не браком, который он планировал. А чем-то более древним и прочным. Союзом жертвы и палача, которые нашли в друг друге единственное отражение, которое могли вынести.
Он повернулся и пошел наверх, унося мое свидетельство о рождении. Я услышала, как в гостевой комнате (уже его комнате) скрипнула кровать под его весом.
Я осталась стоять в темноте кухни, вся дрожа от выброса адреналина и последовавшего за ним ледяного спада. Я высказала всё. И это ничего не изменило. Это только сделало его одержимость глубже, а мою ловушку — прочнее.
Он любил меня. Этой чудовищной, всепоглощающей любовью, которую не исцелить и не принять. Ею можно было только захлебнуться.
Я не знала, сколько времени простояла так, прижав ладони к холодной столешнице, пока дрожь в коленях не заставила меня опереться о спинку стула. Звук капающей из крана воды в раковине отдавался в висках мертвым, механическим стуком. Его слова висели в воздухе, тяжелые и ядовитые, как испарения ртути. «Мы родственные души. Только в аду».
Я не могла оставаться на кухне. Это пространство теперь было заражено вдвойне: его вещами и этим чудовищным признанием. Я побрела наверх, но не в свою комнату. Дверь в ту, что была маминой, а теперь… теперь была просто еще одной комнатой в доме-ловушке, была приоткрыта. Я проскользнула внутрью и заперла замок. Старый, ненадежный крючок. Но это был хоть какой-то барьер.
Я не легла на кровать. Села на пол, в угол, между комодом и стеной, прижав колени к подбородку. Здесь пахло мамиными духами и пылью. Здесь было тихо. Я закрыла глаза и попыталась дышать, но каждый вдох обжигал легкие.
Не прошло и часа, как я услышала его шаги в коридоре. Они были медленными, целенаправленными. Он остановился у двери. Не стал стучать. Не попытался открыть. Просто стоял. Я слышала его дыхание сквозь щель под дверью — глубокое, ровное.
— Я знаю, что ты там, — прозвучал его голос, приглушенный деревом. В нем не было ни злости, ни требований. Была та же странная, ужасающая мягкость. — Ты можешь сидеть там сколько захочешь. Но ты не убежишь. От этого. От нас.
Я закусила губу до крови, чтобы не издать ни звука. Слезы текли по лицу горячими, беззвучными ручьями.
— Я пойду в город завтра утром, — продолжил он, как будто мы обсуждали планы на выходные. — Подам заявление. Начну процесс. Тебе не нужно ничего делать. Только быть здесь, когда я вернусь.
Потом пауза. Длинная.
— Я принесу тебе ужин. Оставлю у двери. Ты должна есть, Присцилла.
И он ушел. Спустя какое-то время я услышала, как снизу доносятся звуки: шипение масла на сковороде, звон посуды. Он готовил. Для меня. С той же методичной тщательностью, с какой собирал капкан.
Позже легкий стук в дверь. Потом запах — тушеное мясо, картофель. Домашняя, грубая еда. Я не двинулась. Еда остыла, запах стал приторным и тошнотворным. Я сидела в углу, пока за окном не потемнело окончательно, пока комната не погрузилась в синеватую мглу, прорезаемую лишь светом фонаря с улицы.
Силы покинули меня. Я доползла до кровати и свалилась на матрас, не раздеваясь. Сон не приходил. Я проваливалась в короткие, беспокойные забытья, где его руки хватали меня не из темноты комнаты, а из-под земли, а его голос звучал из моего собственного рта.
Под утро, когда свет стал едва различимо серым, я наконец поднялась. Тело ныло от неудобной позы, во рту был противный привкус. Я открыла дверь. На полу, на чистой тарелке, лежал нетронутый ужин. Рядом — стакан воды и две таблетки. Обычные витамины. И маленькая записка, нацарапанная его угловатым почерком: «Для силы».
Он все продумал. До мелочей. Его «забота» была таким же оружием, как и его угрозы. Может, даже более страшным. Потому что его насилие я могла ненавидеть чисто, без примесей. А эта… эта адская пародия на участие заставляла сомневаться. В себе. В реальности. Может, я и правда сошла с ума? Может, всё это — больная фантазия?
Я спустилась вниз. Он сидел за столом, пил кофе и читал какую-то газету, принесенную, видимо, из города. Выглядел отдохнувшим, собранным. Он поднял на меня взгляд и кивнул в сторону плиты.
— Каша в кастрюле. Чайник только что вскипел.
Я проигнорировала его. Налила себе стакан воды из-под крана и выпила его, стоя у раковины, спиной к нему.
— Витамины не приняла, — заметил он. Не упрек, просто факт.
— Не буду я принимать твои таблетки, — прошипела я, не оборачиваясь.
— Это просто витамины, Присцилла. Фолиевая кислота. Для ребенка. Ты можешь проверить упаковку.
Я обернулась. Он смотрел на меня спокойно, выжидающе. И я поняла, что он не лжет. Это и правда были витамины. Это делало всё ещё невыносимее. Он играл в долгую игру, выстраивая вокруг меня не только стены, но и целую систему — питания, распорядка, «заботы». Он становился не просто тюремщиком. Он становился моим единственным источником всего. Даже здоровья для моего же ребенка.
— Я подаю заявление сегодня, — повторил он, откладывая газету. — Процесс займет некоторое время. Но это формальность. До того момента, — он встал и подошел ко мне, но не близко, сохраняя дистанцию, — ты можешь привыкать. К мысли. Ко мне. К новой жизни.
Он взял со стола ключи.
— В городе я куплю кое-что ещё. Тебе нужна удобная одежда. И, возможно, книги. Что ты раньше любила читать?
Этот вопрос, такой обыденный, добил меня. Он пытался выстраивать общую биографию. Находить точки соприкосновения. Создавать прошлое, которого не было, и будущее, которого я не хотела.
— Убирайся, — сказала я тупо, глядя в пол.
Он вздохнул. Звук был почти сожалением.
— Как знаешь. Я вернусь к вечеру. Тарелки можешь не мыть. Я сам.
И он ушел. На этот раз я не слышала звука мотора. Я просто стояла и смотрела, как его тень скользит по занавеске, а потом исчезает.
Я осталась одна в этом доме, который больше не чувствовался домом. Он был заложником его вещей, его планов, его призрачного, но неотступного присутствия. Я была заложником в нем вдвойне.
Я подошла к окну и посмотрела на дорогу. Пустую. На мир, который продолжался как ни в чем не бывало. Мир, в котором не было места моему крику. Потому что мой крик теперь был обращен внутрь. И его слышал только он.