Часть тридцать вторая.
Сознание возвращалось не вспышкой, а медленным, мучительным подъемом со дна. Сначала были звуки: монотонный, настойчивый пик-пик-пик кардиомонитора, приглушенные голоса за стеной. Потом запахи: резкий, стерильный дух хлорки и лекарств.
И только потом — ощущение тела. Тяжелого, ватного, чужого. Острая, ноющая боль в спине сменилась глубокой, разлитой ломотой. И пустота. Острая, режущая пустота внизу живота, там, где раньше было едва заметное, но моё присутствие — крошечный узелок новой жизни, который только-только начал давать о себе знать легкой тошнотой и чувствительностью.
Я открыла глаза. Белый потолок. Я лежала в больнице.
Память нахлынула обрывками. Пол на кухни, холодный линолеум под щекой. Головокружение, сбивающее с ног, будто мир резко наклонился. Гул в ушах. И страх. Ледяной, тошнотворный страх, ударивший в тот момент, когда я, падая, инстинктивно обхватила живот. Небольшой, еще плоский. Но уже не совсем только мой.
Я попыталась пошевелиться, и мир поплыл. Капельница, прикрепленная к моей руке, зашелестела.
— Тихо, тихо, детка, не двигайся.
Мамин голос. Она возникла из ниоткуда, ее лицо, изможденное и заплаканное, нависло надо мной. Она взяла мою свободную руку в свои, и ее пальцы дрожали.
— Все хорошо. Ты в больнице. С тобой все будет хорошо.
— Ребенок… — прошептала я, и голос мой был хриплым, чужим.
Ее лицо исказилось. Она сжала мою руку так сильно, что стало больно.
— Держится, — быстро сказала она, но в ее глазах была паника. — Сердцебиение есть. Но тебе нельзя ни шевелиться, ни волноваться. У тебя… преэклампсия. Очень опасная штука, особенно на таком маленьком сроке. Теперь тебе нужен полный покой. Абсолютный.
Маленький срок. Эти слова пронзили меня новой, особой уязвимостью. Он был еще так мал. Совсем кроха. Еще даже не «он» или «она». Просто возможность. Хрупкая, едва закрепившаяся надежда, которая уже висела на волоске из-за меня. Из-за моего тела, которое отказалось справляться со стрессом, с кошмаром, в который его ввергли.
Дверь палаты скрипнула. Я узнала его шаги еще до того, как увидела. Тяжелые, уверенные, заполняющие собой все пространство. Он вошел и остановился в ногах кровати, огромный и темный на фоне белой стены.
Наши взгляды встретились. Я ждала злорадства. Удовлетворения от того, что я прикована к постели, беззащитна.
Но на его лице не было ничего из этого. Было что-то другое. Напряженное. Сосредоточенное. Его взгляд скользнул по капельнице, по мониторам, и на секунду задержался на моем животе, скрытом тонкой больничной простыней. На том месте, где почти ничего еще не было видно. В его глазах мелькнуло нечто ошеломленное, почти растерянное, прежде чем снова накрылось привычной сталью.
— Врач сказал, сорок восемь часов — решающие, — произнес он, его голос звучал глухо, без эмоций. — Потом, если все будет стабильно, возможно, переведут. Но вставать нельзя. Ни на секунду. Никаких резких движений.
Он говорил это как инструкцию. Как приказ, отдаваемый самому себе. Как если бы впервые столкнулся с врагом, которого нельзя запугать, сломать или подчинить силой. С врагом по имени «хрупкость».
Мама зашевелилась, пытаясь встать между нами, но он даже не взглянул на нее.
— Мне нужно поговорить с врачами. Уладить вопросы. — Он сделал паузу, его взгляд вернулся ко мне. — Ты будешь делать всё, что скажут. Поняла? Ешь, что дают. Пей. Лежи. Никаких мыслей.
Он произнес последнее слово с каким-то странным оттенком, будто сам понимал абсурдность. Как можно отключить мысли, когда они — единственное, что еще остается на свободе?
Я не ответила. Просто смотрела на него, и сквозь апатию начала пробиваться ненависть. Он стоял здесь, в моей больничной палате, и отдавал приказы, как будто это была его территория. И по сути, так оно и было. Его угроза теперь воплощалась не только в нем самом, но и в этой хрупкой, едва начавшейся жизни внутри меня. Он мог сломать нас обеих, даже не прикоснувшись. Просто своим существованием рядом.
— Мама, — тихо сказала я, отводя от него взгляд. — Мне нужно… я хочу пить.
Мама метнулась к кувшину с водой. Он же оставался на месте, наблюдая. Когда мама поднесла ко мне стакан с трубочкой, его взгляд стал тяжелее. Он видел мою слабость. Видел, как мои пальцы едва держат соломинку. И в его глазах я прочла не жалость, а нечто ужаснее: холодное, расчетливое понимание. Я была его. Не в метафорическом смысле. В самом что ни на есть физическом, биологическом. Хрупкий сосуд, несущий его семя. И теперь этот сосуд дал трещину. Его собственность оказалась под угрозой.
Он кивнул, как будто поставил в своем уме галочку.
— Я вернусь вечером, — сказал он и повернулся к выходу. На пороге он обернулся. — Марджори, — впервые обратился он к моей матери, и та вздрогнула. — Ты останешься с ней. Но если я увижу, что ты ее нервируешь, тебе придется уйти. Ей нужен покой. Только покой.
Он вышел. Мама опустилась на стул рядом с койкой и разрыдалась. А я лежала и смотрела на белую стену, чувствуя, как ловушка захлопнулась окончательно. Теперь моей клеткой было мое собственное тело, эта койка, эта хрупкая, едва теплящаяся жизнь внутри. А он стал не просто тюремщиком, а еще и… стражем. Стражем того, что он считал своим. И от этой мысли становилось так страшно и так безнадежно, что даже ненавидеть уже не оставалось сил. Только лежать и слушать, как монитор отсчитывает удары моего испуганного сердца, надеясь, что где-то там, глубоко внутри, бьется другое, крошечное и упрямое
Клинтон:
Больница стала новой точкой отсчета. Новым полем боя, где правила диктовали не я, а врачи, мониторы и эта проклятая, безмолвная хрупкость. Я приходил каждый день. Ровно в шесть. После работы. Не на байке — он пугал бы её, этот рёб. На той же старой «Тойоте», которую я теперь водил чаще, чем свой «Харлей».
Я не приносил цветов. Цветы умирают. Это был бы плохой символ. Я привозил еду. Не больничную бледную бодягу, а то, что искал по всему городу, читал в интернете. Супы-пюре из тыквы, запечённую куриную грудку с киноа, смузи со шпинатом и имбирём. Всё в контейнерах из стекла, а не пластика. Здорово. Полезно. Правильно.
Я заходил в палату, кивал Марджори, которая всегда съёживалась, как загнанный зверёк. Ставил контейнеры на тумбочку.
— Ужин. Должна быть ещё тёплым.
Присцилла чаще всего не смотрела на меня. Она смотрела в окно, в потолок, в свои руки. Её молчание было теперь другой породы — не взрывоопасным, а истощённым, ушедшим глубоко внутрь. Это было хуже. С тишиной нельзя спорить. В ней тонули все мои угрозы, весь мой контроль.
Я садился в кресло у стены и просто был там. Иногда брал газету, делал вид, что читаю. На самом деле я следил за каждым её движением, за малейшей переменой в дыхании. Я изучал графики на мониторах, как будто мог их понять. Я стал экспертом по её давлению, по пульсу. Это были новые данные. Новые рычаги.
Так прошло больше недели. Кризис миновал, её перевели в обычную палату, но правило «не вставать» оставалось железным. Она была как фарфоровая кукла, прикованная к постели. Моя фарфоровая кукла.
И вот в один вечер, когда Марджори вышла пройтись «подышать воздухом» (она всегда уходила, когда я появлялся), в палате остались мы вдвоём. Она ковыряла вилкой ту самую запечённую курицу, которую я привёз. Ела без аппетита, механически.
Я отложил газету. Подошёл к окну, глядя на темнеющий больничный двор. Тишина была настолько густой, что её можно было резать.
— Врач говорит, прогресс есть, — начал я, не оборачиваясь. — Давление стабилизировалось. Ребёнок держится.
Она ничего не ответила. Только тихий стук вилки о тарелку.
Я повернулся и посмотрел на неё. Она была бледной в свете лампы, с синяками под глазами, но уже не той призрачной, что была в первые дни. В ней теплилась жизнь. Упрямая, нежеланная, но жизнь. Моя жизнь.
Я сделал пару шагов к кровати, но не сел. Остановился на почтительном расстоянии, скрестив руки на груди, демонстрируя, что не представляю угрозы. Я выучил этот жест. Он успокаивал медсестёр.
— Я договорился о выписке, — сказал я спокойно. — Через несколько дней, если всё будет хорошо. Но дома — те же условия. Постельный режим. Никаких нагрузок. Я всё организую.
Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ненависти. Была пустота, в которой тонул любой свет.
— Зачем? — её голос был тихим, сиплым от неиспользования. — Зачем тебе всё это? Я тебе не нужна в таком виде. Сломанная. Больная.
Вопрос висел в воздухе. Это был не вызов. Это было искреннее, уставшее непонимание. И это дало мне щель. Ту самую, в которую можно было вставить клин не силы, а чего-то другого. Более липкого, более опасного.
Я подошёл ещё ближе. Теперь между нами было только полметра. Я наклонился немного, чтобы поймать её взгляд, удерживая его.
— Присцилла, — произнёс я, и мой голос намеренно потерял всю твёрдость, стал ниже, с лёгкой, искусно подобранной хрипотцой. В нём звучала не угроза, а обнажённая, вывернутая наизнанку уязвимость. — Ты спрашиваешь «зачем»?
Я сделал паузу, позволяя тишине сгуститься ещё больше.
— Я не могу без тебя. Понимаешь? Совсем. — Я медленно покачал головой, будто признаваясь в чём-то постыдном и непреодолимом. — Как без воздуха. Ты стала этим воздухом. Ты и… то, что внутри тебя.
Я позволил своему взгляду дрогнуть, сделать вид, что он на мгновение затуманивается. Это был тончайший расчёт.
— Когда я увидел тебя на полу… когда думал, что теряю… — я сжал кулаки, будто борясь с волнением, которого на самом деле не было. Была только холодная, ясная цель. — Во мне что-то оборвалось. Я понял, что меня не будет существовать. Буквально. Не будет. Если ты не будешь со мной. Всё, что я строил, чем я был… это всё было ради того, чтобы быть рядом. Даже если это был кошмар. Даже если это была боль. Это было что-то. А без тебя — просто ничто. Пустота.
Я говорил тихо, почти шёпотом, наполняя каждое слово тьмой, которая выглядела как мука, как самая глубокая зависимость. Я не говорил «я люблю тебя». Это было бы ложью, и она бы её почуяла. Я говорил о необходимости. О болезненной, животной, экзистенциальной потребности. И в этом была ужасающая правда, которую я сам для себя уже принял. Я маскировал свою одержимость под отчаянную, почти трагическую привязанность.
— Поэтому «зачем»? — я закончил, и мой голос сорвался на самом деле, потому что адреналин от этой игры щекотал нервы. — Потому что иного выхода для меня нет. И для тебя — тоже. Мы связаны. Не кольцом, не бумагой. Чем-то глубже. Ты можешь ненавидеть эту связь. Но ты не можешь её разорвать. Не убив нас обоих.
Я отступил на шаг, давая ей переварить слова. Я видел, как изменилось её лицо. Пустота в глазах дрогнула, сменившись сначала недоверием, потом — сложной, болезненной смесью страха, отвращения и… чего-то ещё. Шока? Признания ужасной правды? Мои слова не были обещанием счастья. Они были признанием — во взаимном уничтожении. И в этой чёрной поэзии было что-то чудовищно убедительное. Он не обещал рай. Он признавался, что они обречены на один и тот же ад. И в этом аду он не мог дышать без неё.
Она отвела взгляд, её пальцы вцепились в край простыни. Она больше не спрашивала «зачем». Она просто сидела, переваривая страшную мысль: её жизнь стала не просто её собственной. Она стала кислородом для монстра. И отказ делиться этим воздухом мог убить их всех — её, ребёнка, и его, что, возможно, было бы самым страшным исходом из всех.
Я молча повернулся, взял пустые контейнеры с прошлого раза.
— Я завтра привезу рыбу, — сказал я обыденным тоном, как будто не произносил только что ничего значительного. — Говорят, омега-3 сейчас важно.
И я вышел, оставив её наедине с этим новым, самым страшным из всех оков — сознанием, что её существование жизненно необходимо для того, кто разрушил её жизнь. Это была не цепь на ноге. Это была игла в лёгком. И любое резкое движение могло всё порвать.
...
Он ушёл, оставив после себя не запах джина и сигарет, а тяжёлый, удушающий осадок его слов. Они висели в стерильном воздухе палаты, смешиваясь с запахом еды, которую он принёс — полезной, безвкусной, идеально подобранной.
«Я не могу без тебя. Как без воздуха. Меня не будет существовать».
Руки сами собой легли на живот, на едва заметный, но уже реальный изгиб под больничным халатом. Не на ребёнка. На щит. На последнюю, хрупкую границу между мной и той всепоглощающей пустотой, о которой он говорил. Он назвал это связью. Это была не связь. Это была симбиотическая болезнь. Он — паразит, вцепившийся в носителя. А я… я была носителем, который теперь, оказывается, был жизненно важен для выживания паразита. Это открытие не приносило облегчения. Оно приносило новый, изощрённый ужас.
Он не угрожал больше напрямую. Не было нужды. Его «признание» было куда страшнее любой угрозы. Это была демонстрация самой глубины его раны, его ненормальности. И эта рана была привязана ко мне. Если я умру — умрёт и он. Если я исчезну — он исчезнет. Это звучало как обещание освобождения. Но оно же было и величайшей ответственностью. Он связал свою жизнь с моей так крепко, что моя смерть становилась не просто моей личной трагедией или побегом. Она становилась убийством. Убийством того, кого я ненавидела больше всего на свете. И разве это не делало меня… соучастницей в каком-то извращённом смысле? Хранительницей его проклятого существования?
Мама вернулась, запыхавшаяся, с пакетиком чая из автомата. Она посмотрела на меня, на нетронутую рыбу на тарелке, на моё лицо.
— Что… что он сказал? — спросила она, и в её голосе был знакомый, дрожащий страх.
— Ничего, мама, — я ответила автоматически. Я не могла пересказать ей эти слова. Они были ядом, предназначенным только для меня. — Просто… о выписке.
Я заставила себя съесть несколько кусочков рыбы. Она была приготовлена идеально. Без соли, на пару, с лимоном. Пища для инкубатора. Я жевала, глотая вместе с ней комок отчаяния. Он выстроил вокруг меня совершенную систему: медицинскую, бытовую, психологическую. Он обеспечивал. Заботился. И признавался в своей фатальной зависимости. Где здесь место для борьбы? Как бороться с человеком, который сам объявляет себя твоим пленником, твоей самой страшной тенью?
...
На следующий день он привёз не только еду. Он принёс толстую, мягкую подушку под поясницу и пару книг. Не романы. Альбомы по искусству с репродукциями импрессионистов. Я в юности увлекалась этим, копировала Моне акварелью. Я и думать забыла. Как он узнал? От матери? Выпытал? Или просто помнил какую-то случайную фразу, оброненную в те редкие моменты, когда между нами было что-то, отдаленно напоминающее разговор?
Он положил книги на тумбочку, не комментируя.
— Думал, будет не так скучно, — сказал он просто, разгружая контейнеры с овощным рагу и творожной запеканкой.
Я не сказала «спасибо». Благодарность была бы капитуляцией. Но мои пальцы сами потянулись к глянцевой обложке. Я открыла её. Запах типографской краски, яркие пятна цвета… это был кусочек моего старого, нормального мира. Подброшенный мне в клетку.
— Врач подтвердил, послезавтра выписка, — сообщил он, садясь в своё кресло. Он не спрашивал, хочу ли я домой. Домой. В дом, где теперь жил он. — Всё готово. В твоей комнате переставил кровать, чтобы больше света. Купил специальный матрас. И кресло-качалку.
Он говорил о моей комнате, как о своей мастерской, которую обустроил для удобной работы. Я представила это: моё убежище, перекроенное его руками. Моё кресло-качалку, выбранное им. Это была не забота. Это была полная аннексия.
— Я не хочу качалку, — выдохнула я, первое за долгое время слабое поползновение к сопротивлению.
— Нужно, — ответил он, не глядя на меня, листая какую-то свою бумагу. — После родов пригодится. Для укачивания.
Он сказал «после родов» так буднично, как будто речь шла о запланированной поставке груза. И в этом будничном тоне было что-то окончательное. Он не спрашивал, буду ли я кормить, буду ли я укачивать. Он обустраивал пространство для матери и ребёнка. Его матери и его ребёнка. Я была элементом интерьера. Важным, хрупким, требующим специальных условий, но элементом.
Вечером, когда он ушёл, а мама дремала в кресле, я открыла альбом. Мой взгляд упал на «Террасу в Сент-Адресс» Моне. Солнечный свет, яркие зонтики, ощущение летнего покоя. Совершенно другой мир. Я провела пальцем по репродукции, и мне вдруг дико, до физической боли, захотелось туда. Не просто на пляж. В ту нормальность, в тот покой, где нет этого всепоглощающего, удушающего внимания, этой чудовищной «заботы», которая съедала меня по кусочкам.
И тогда я поняла самую страшную вещь. Его манипуляция сработала. Не потому что я поверила в его «не могу жить без тебя». А потому что я начала бояться не только его ярости, но и его… исчезновения. Вернее, того, что за ним последует. Если он — монстр, привязанный ко мне цепью, то что произойдёт, если цепь лопнет? Вырвется ли он на свободу в последнем, разрушительном порыве? Или рухнет, увлекая за собой всё в своей пустоте? И останусь ли я жива в этих обломках? Сможет ли выжить ребёнок?
Он встроил себя в мою систему выживания как критически важный, но смертельно опасный компонент. И теперь я была вынуждена, ради этой крошечной жизни внутри, оберегать и его. Чтобы он, не дай Бог, не решил, что его «воздух» кончается, и не предпринял чего-нибудь отчаянного.
Я закрыла альбом. Краски Моне казались теперь слишком яркими, почти ядовитыми. Я откинулась на подушку, которую он принёс. Она была и правда удобной. И от этого хотелось плакать. Он думал обо всём. Абсолютно обо всём. Он строил мне идеальную, комфортабельную тюрьму с видом на гибель. И самое ужасное было в том, что у меня не оставалось сил даже на то, чтобы попытаться сбежать. Потому что побег теперь означал не просто риск для себя. Он означал непредсказуемую катастрофу. И я, заложница его безумия, должна была теперь следить за тем, чтобы его безумие оставалось… стабильным. Ради моего же выживания.
Это был новый, самый глубокий круг ада. И я только что в него ступила.
День выписки был серым и тихим, словно природа соблюдала траур. Врач выдал кипу инструкций, мама нервно складывала в сумку мои жалкие больничные пожитки — халат, тапочки, нераспечатанный альбом. Я стояла, держась за спинку стула, чувствуя, как земля под ногами всё ещё плывёт, а тело, отвыкшее от вертикального положения, протестует тупой болью в пояснице и слабостью в коленях.
Он приехал за нами не на «Тойоте». Перед больницей стоял темный, немытый внедорожник, который я никогда не видела. Новый. Или просто другой. Больше, выше. Машина для перевозки ценного, хрупкого груза.
— Садись на заднее сиденье, — сказал он мне, открывая дверь. — Можно полулежать. Марджори, спереди.
Его тон был не обсуждающим, а констатирующим. Мама покорно забралась на пассажирское сиденье. Я медленно, как старуха, устроилась сзади. В машине пахло новым пластиком, резиной и… мятным освежителем. Он выбросил старые сигаретные окурки, прибрался. Для меня.
Поездка домой прошла в полной тишине. Он вёл машину с неестественной, почти болезненной аккуратностью, объезжая малейшие кочки, плавно тормозя на светофорах. Я смотрела в окно на мелькающие знакомые улицы. Мир снаружи казался таким же, но я знала — это иллюзия. Я возвращалась не домой. Я возвращалась в крепость, которую за время моего отсутствия он укрепил и перестроил под себя.
Когда мы свернули на нашу улицу, сердце упало. Дом стоял на своём месте, но в нём было что-то чужое. Слишком аккуратно подстриженный куст у крыльца. Новый, более яркий светильник над дверью. И ощущение — будто дом напрягся, затаил дыхание в ожидании моего возвращения в новом качестве.
Он выключил двигатель, вышел, обошёл машину и открыл мне дверь. Протянул руку, чтобы помочь выйти. Я проигнорировала её, ухватившись за дверной косяк. Его рука осталась висеть в воздухе на секунду, потом он просто отступил, давая мне пространство, но внимательно следя за каждым моим шагом.
Дверь в дом была не заперта. Он вошёл первым, пропуская нас. Воздух внутри был другим. Чистым, с лёгким запахом хвои и… краски? Пол в прихожей блестел, будто его только что вымыли.
— Всё готово, — сказал он, снимая куртку и вешая её не на старый крючок, а на новую, массивную вешалку из тёмного дерева, которой раньше не было.
Я прошла в гостиную. Комната была неузнаваемой. Моё любимое потертое кресло исчезло. Вместо него стояло большое, глубокое кресло-качалка из светлого дерева с высокой спинкой и мягкими валиками. Рядом — торшер с регулируемой яркостью и маленький столик на колёсиках. Ковёр был убран, пол застелен тёплым, мягким ковролином. На стенах — пусто. Он снял все семейные фотографии, мамины вышивки. Стены были голыми, выкрашенными в спокойный, нейтральный бежевый цвет.
— Фотографии и… всё остальное в коробках на чердаке, — пояснил он, следя за моим взглядом. — Врач сказал, нужна спокойная, не перегруженная обстановка. Ничего, что могло бы вызывать сильные эмоции.
Он всё продумал. Убрал все острые углы — в прямом и переносном смысле. Создал идеальную, стерильную среду для инкубации. Я подошла к креслу-качалке и дотронулась до полированной деревянной ручки. Оно было красивым. Безвкусно дорогим и абсолютно чужим.
— А где твои… вещи? — спросила мама тихо, озираясь. Она тоже выглядела потерянной в этом новом, «улучшенном» пространстве.
— Я переехал в главную спальню, — ответил он спокойно. — Там больше места. Марджори, ты остаёшься в своей комнате. А Присцилла… — он посмотрел на меня, — твоя комната наверху. Как ты и хотела.
«Как ты и хотела». Я никогда не хотела этого. Я хотела, чтобы он ушёл. Но он перевел моё молчаливое сопротивление в свою логику: раз я не хотела делить с ним спальню, он освободил мне мою. Сделав её при этом частью своей общей системы.
Я медленно пошла наверх, держась за перила. Моя комната. Дверь была открыта.
Здесь изменения были ещё разительнее. Кровать стояла не у стены, а по центру, чтобы к ней можно было подойти с любой стороны. Матрас был действительно новым, ортопедическим, с высоким изголовьем. Окно оснастили затемняющими рулонными шторами. На тумбочке стояла лампа с мягким светом, бутылка с водой, пульт от этих самых штор. И детектор движения у двери — маленький, неприметный приборчик, который, я знала, будет тихо пищать, если я ночью решу встать.
На столе у окна, где раньше лежали мои книги и краски, теперь стояли стопки одноразовых пелёнок, упаковки влажных салфеток, крем от растяжек и витамины. На полке — те же медицинские журналы о беременности, которые были в больнице. Он воссоздал палату. Только более комфортабельную. И более прочную.
Я обернулась. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, наблюдая за моей реакцией.
— Всё, что может понадобиться, под рукой. Если что-то заболит, или затошнит, или просто станет страшно — я внизу. Я буду слышать.
Он не сказал «позови». Он сказал «я буду слышать». Как будто у него был радар, настроенный на моё состояние. Возможно, так оно и было.
Я села на край новой кровати. Матрас мягко подался подо мной. Он был удобным. Чёрт возьми, он был очень удобным. И от этого ком безнадёжности в горле стал только больше.
— Я принесу тебе обед через час, — сказал он. — Пока отдыхай.
Он вышел, тихо прикрыв дверь. Я осталась сидеть в своей новой, идеальной клетке. Она пахла свежей краской и новым текстилем. В ней было тихо, безопасно и предусмотрено всё. Всё, кроме свободы. Кроме возможности быть собой. Кроме права на страх, на ярость, на сильные эмоции.
Он не просто привёз меня домой. Он поместил меня в специально сконструированный аквариум, где за мной можно было наблюдать, обеспечивать все потребности и контролировать малейшие колебания среды. И самое страшное было в том, что часть моего измученного, испуганного тела вздохнула с облегчением. Потому что здесь не нужно было принимать решения. Не нужно было бороться. Можно было просто… существовать. Как инкубатор. Как та самая, жизненно необходимая ему часть экосистемы.
Я легла на спину, уставившись в безупречно чистый потолок. Дом больше не был моим. Он был нашим. И «наше» — это значило, что всё в нём теперь подчинялось одному закону — закону его одержимости. А мне оставалось только лежать и раскачиваться в этом удобном, страшном кресле, ожидая, когда внутри меня созреет новая часть этой чудовищной реальности.