Сладко-горькое наслаждение

Я лежала в своей комнате, уставившись в потолок, когда поняла, что мне нужно в туалет. Снова. Эта постоянная, унизительная необходимость вставать, тащиться по коридору, держась за стены — она была частью новой реальности. Реальности, где даже собственное тело перестало подчиняться.

Я прислушалась. Снизу всё ещё доносились голоса, стук инструментов, изредка смех Криса. Они были там уже больше часа. Кроватка, наверное, наполовину собрана.

Осторожно, стараясь не создавать шума, я встала. Ноги держали лучше, чем в первые дни после больницы. Я сделала несколько шагов к двери, приоткрыла её и выскользнула в коридор. Туалет был рядом, я могла дойти и вернуться, пока они заняты.

Но когда я проходила мимо лестницы, голоса стали громче.

Я замерла. Не потому что хотела подслушивать. Просто что-то в тоне Криса заставило меня остановиться. Он говорил не о сборке мебели.

— ...ну и когда торжество? — голос Криса звучал весело, но с любопытством. — Или сначала ребёнок, а потом уже?

Пауза. Потом голос Аарона, низкий, спокойный:
— Ты про что?

— Про свадьбу, про что ещё. — Крис хмыкнул. — Клинтон, ты же не думаешь, что мы не поняли, зачем ты кольцо покупал? У меня знакомый  в ювелирном  работает, видел тебя на той неделе. Чёрное серебро, камень тёмный. Серьёзная вещь.

Моё сердце пропустило удар. Я вцепилась в перила, чувствуя, как холодеют пальцы. Кольцо. Он купил кольцо. На той неделе — значит, когда я была в больнице. Пока я лежала, привязанная к капельнице, борясь за жизнь своего ребёнка, он выбирал символ моей капитуляции.

Тишина внизу затянулась. Я представила, как Клинтон стоит у окна, и его лицо ничего не выражает. Он умел так — становиться непроницаемым, когда нужно.

— Ещё не решил, — сказал он наконец. Голос ровный, без эмоций. — Сейчас не до того. Ей лежать надо.

— Ну да, ну да, — Крис не унимался. — А потом? Как встанет — сразу в ЗАГС? Или по старинке, с цветами, гостями?

— Заткнись, Крис, — это уже Аарон. Коротко, жёстко. — Не видишь, не до того.

— А чего сразу заткнись? Я ж по-дружески. — Крис обиженно засопел. — Просто интересно.

— Это не твоё дело, — отрезал Аарон.

— А чьё? — Крис вдруг стал серьёзным. Голос потерял дурашливость. — Моё, потому что я друг. И потому что я знаю, что тогда в лесу было. Я там не был, но я знаю. И ты знаешь, Аарон. И вот вопрос: она вообще в курсе, что кольцо есть? Или ты, — он явно обращался к Клинтону, — решишь за неё, как всегда?

Тишина стала вакуумной. Я боялась дышать. Внизу, кажется, даже инструменты перестали стучать.

Голос Клинтона, когда он заговорил, был тихим. Таким тихим, что мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. Но каждое из них врезалось в память, как раскалённое тавро.

— Она выйдет за меня. Не потому что я решаю. А потому что другого выхода нет. Для неё. Для ребёнка. Для всех.

— Красиво говоришь, — усмехнулся Крис, но в усмешке не было веселья. — А если не захочет?

— Захочет.

Уверенность в его голосе была абсолютной. Ледяной. Не терпящей возражений. И от этой уверенности у меня подкосились ноги.

— Ты так уверен, потому что знаешь её или потому что знаешь, что сломаешь, если откажется? — спросил Аарон. В его голосе не было вызова. Только усталая констатация.

— Я уверен, потому что она — моя. Была моей до того, как это случилось. Будет моей после. Кольцо — просто формальность. Для неё. Чтобы знала. Чтобы все знали.

— А если она не захочет носить? — не унимался Крис.
— Наденет.

Коротко. Веско. Как приговор.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как мир рушится. Не с грохотом, а с тихим, вязким хрустом, будто ломались кости моей последней надежды. Он купил кольцо. Он уже всё решил. Для меня. Для нас. Для ребёнка. И в его мире не существовало слова «нет». Только «да». Только его воля.

— Ладно, — голос Криса снова стал обычным, будто разговор о моей судьбе был просто обсуждением погоды. — Давай хоть кроватку дособираем. А то Присцилла выйдет, а у нас тут не готово.

— Она не выйдет, — ответил Клинтон. — Ей нельзя вставать.

Я услышала, как скрипнула лестница под чьими-то шагами. Кто-то пошёл наверх? Я замерла, вжавшись в стену, молясь, чтобы меня не заметили. Но шаги остановились на полпути.

— Клинтон, — это снова Аарон, тихо, так, чтобы, наверное, не слышал Крис. — Ты уверен, что это правильно? Не для тебя. Для неё. Она же не железная.

Пауза. Потом голос Клинтона, такой же тихий, но с ноткой, которой я никогда не слышала. Почти... уязвимой?
— Я знаю. Но я не могу иначе. Она — это всё, что у меня есть. Без неё я — ноль. Пустота. Ты понимаешь?

— Понимаю, — Аарон вздохнул. — Но это не значит, что я согласен.
— А я и не прошу согласия. Я прошу помочь собрать чёртову кроватку.

Шаги снова заскрипели — спускались вниз. Я перевела дыхание, которого, оказывается, не делала всё это время. Ноги дрожали. Всё, чего мне хотелось — исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Оказаться где угодно, только не здесь, не в этом доме, не в этой реальности, где моя судьба уже решена, а я — последняя, кто узнаёт.

Я на ватных ногах добралась до туалета, сделала там свои дела, затем вышла, и так же тихо вернулась в свою комнату. Легла на кровать, глядя в потолок. Снизу всё ещё доносились голоса, стук, иногда смех. Они дособирали кроватку. Для моего ребёнка. Который носит его фамилию ещё до рождения. Который будет частью его мира, его плана, его безумной, всепоглощающей одержимости.

...

Я встала.

Ноги держали лучше, чем утром. Я медленно, держась за стену, вышла в коридор. Прислушалась. Тишина. Может быть, он на кухне. Может быть, вообще уехал с ними.

Я подошла к лестнице и начала спускаться, цепляясь за перила. Каждая ступенька давалась с трудом, но я должна была увидеть. Своими глазами.

Гостиная встретила меня запахом свежего дерева и чего-то нового, фабричного. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи падали прямо на то, что стояло в углу, где раньше был мамин старый комод.

Кроватка.

Она была белая. Нежно-белая, с лёгким кремовым оттенком. Высокие резные столбики по углам, балдахин из полупрозрачной ткани, который они, видимо, тоже прикрепили. Матрасик внутри — новый, в защитной плёнке, которую ещё не сняли. И маленький балдахинчик сверху — смешной, нежный, совсем детский.

Я смотрела на неё и не могла пошевелиться.

Она была красивой. Она была такой... нормальной. Такие кроватки стоят в домах, где ждут ребёнка с радостью. Где по ночам будущие родители шепчутся о том, на кого будет похож малыш. Где нет страха. Где нет насилия. Где нет чёрного кольца, которое ждёт своего часа, чтобы навсегда приковать жертву к палачу.

Я сделала шаг вперёд. Ещё один. Моя рука сама потянулась к деревянному бортику. Он был гладким, тёплым на ощупь. Без единой занозы. Они старались. Крис с его дурацкими шутками и Аарон с его тяжёлым молчанием собрали это идеально.

— Нравится?

Я вздрогнула, отдёрнула руку. Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку. В руках — кружка с кофе. Обычный, домашний. Смотрел на меня без угрозы, без давления. Просто смотрел.

— Я... — голос сорвался. Я сглотнула. — Ты сказал не вставать.

— Сказал, — согласился он. Сделал глоток кофе. — Но я же знал, что ты спустишься. Ты всегда делаешь то, что я запрещаю.

В его голосе не было злости. Даже усмешки не было. Просто констатация. Как будто он знал меня лучше, чем я сама.

Я перевела взгляд обратно на кроватку. Маленькая, беззащитная, идеальная. Для ребёнка, которого я пока почти не чувствую. Который ещё не толкается, не даёт о себе знать. Который просто есть — тихо, хрупко, тайно.

— Зачем? — спросила я тихо. — Зачем всё это?

Он не ответил сразу. Поставил кружку на столик, подошёл ближе. Остановился в паре метров, не нарушая границу, которую сам для себя установил. Теперь он всегда соблюдал дистанцию. Ещё одна форма контроля.

— Затем, что это будет, — сказал он просто. —  Нравится тебе это или нет.

— А если мне не нравится?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было злости. Не было даже той тёмной одержимости, которую я привыкла видеть. Было что-то другое. Усталость? Почти нежность? Или просто игра, в которую он играл так долго, что сам поверил?

— Ты привыкнешь, — ответил он. — Все привыкают.

Я отвернулась к кроватке, чтобы он не видел моих глаз. Потому что в них стояли слёзы, а плакать при нём я не хотела. Никогда.

— Я слышала ваш разговор, — сказала я тихо. — Про кольцо.

За моей спиной повисла тишина. Потом лёгкий скрип половиц — он сделал шаг ближе.

— Знал, что подслушиваешь, — голос без удивления. — Ты плохо пряталась.

Я резко обернулась.
— Ты знал, что я там?

Он чуть наклонил голову, и в уголке его губ мелькнуло что-то — не усмешка, а тень узнавания.
— Присцилла, я всегда знаю, где ты. Даже когда ты думаешь, что я не вижу.

Холод пробежал по спине. Он знал. Всё это время, пока я стояла там, вжавшись в стену, думая, что тайно подслушиваю их разговор, он знал, что я слушаю. И говорил те слова... для меня? Чтобы я слышала?

— Ты специально? — мой голос дрогнул. — Ты говорил всё это, зная, что я на лестнице?

Он не ответил. Просто смотрел на меня своими тёмными, непроницаемыми глазами. И в этом молчании был ответ. Да. Всё было для меня. Признание Аарону —  Слова про пустоту и ноль — Каждое слово, каждый вздох — часть спектакля, где зритель должен был поверить, что монстр может страдать.

Я отшатнулась, наткнувшись спиной на кроватку. Она качнулась, но не упала — тяжёлая, добротная, настоящая.

— Ты чудовище, — выдохнула я.
— Знаю, — кивнул он спокойно. — Но я твоё чудовище.

Он развернулся и пошёл обратно на кухню. На пороге остановился, не оборачиваясь:
— Ложись. Врач сказал — покой. И не надо больше подслушивать. Если хочешь что-то узнать — спроси. Я всё равно не умею врать тебе.

Я осталась одна в сумерках гостиной, прижавшись спиной к белой, резной, идеальной кроватке для ребёнка, которого носила под сердцем. Запах свежего дерева смешивался с запахом его кофе. Тишина давила на уши.

Я медленно опустилась на пол, прямо рядом с кроваткой, обхватила колени руками и закрыла глаза. И впервые за долгое время я позволила себе просто плакать. Беззвучно.

...

— Ты так и будешь на полу сидеть? — голос без эмоций. — Встань. Холодно.

Я не двинулась. Пусть. Мне уже было всё равно.

Он вздохнул — тот особенный вздох, который означал, что он решает, стоит ли настаивать. Потом, видимо, решил, что не стоит. Вместо этого я услышала, как он подошёл ближе и остановился у кресла-качалки. Сел? Нет, скорее опёрся на спинку.

— Кстати, — сказал он вдруг, и в его голосе мелькнуло что-то новое. Лёгкое. Почти небрежное. — Твой новенький из школы... как же его...

Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь повернуться.

— Ах да, Мэтт.

— Что с ним? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, чуждо.

Пауза. Слишком длинная пауза.

— Уехал из города, — ответил он легко, почти весело. — Его отчислили.

Я наконец обернулась. Он стоял, опираясь на кресло-качалку, и смотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась распознавать. Спокойное лицо. Расслабленные плечи. И глаза — чуть прищуренные, с холодным, выжидательным блеском.

— Отчислили? — переспросила я медленно. — За что?

— За поведение, наверное. — Он пожал плечами, небрежно, будто речь шла о пустяке. — Знаешь, новенькие иногда не вписываются. Бывает.

Что-то в его тоне резануло. Он говорил слишком легко. Слишком небрежно. Как будто эта новость была просто забавным фактом, которым можно поделиться за ужином.

— А конкретнее? — я вцепилась в подол халата. — Что он сделал?

Клинтон посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня внутри всё холодело.

— А какая разница? Уехал — и уехал. Не думаю, что он тебя сильно волновал. Ты же даже имени его не вспоминала.

— Что ты сделал? — спросила я прямо, глядя ему в глаза. — Ты что-то сделал, чтобы он уехал.

Клинтон не дрогнул. Не отвёл взгляд. Наоборот — в его глазах зажглось что-то тёмное, удовлетворённое.

— Я? — он приложил руку к груди, изображая невинность. — Присцилла, ты меня обижаешь. Я просто... поинтересовался его успеваемостью. Поговорил с директором. Знаешь, у директора машина старая, я ему помогал с ремонтом. Мы стали почти друзьями.

Он говорил это спокойно, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Круги расходились, и я видела картину целиком. Разговор с директором. Намёки. Может быть, угрозы. Или просто «информация» о том, что Мэтт недостаточно хорош для этого города, для этой школы. А потом — отчисление. Переезд. Исчезновение.
Клинтон все еще не мог отпустить эту ситуацию с Мэттом когда он дарил мне цветы, те белые розы. Но он сам хотел спровоцировать Клинтона. Тогда в машине, когда он подвёз меня до школы. Все всё видели, и конечно Аарон все рассказал в тот день Клинтону.

Я смотрела на него и видела впервые не просто монстра, а механизм. Холодный, просчитанный, безжалостный. Он убирал всё, что могло стать угрозой. Не силой — хотя и силой тоже. А системой. Связями. Той паутиной, которую сплёл вокруг себя и меня за эти месяцы.

— Ты не имел права, — выдохнула я.
— Имел. — Он наклонился, оказавшись совсем близко. — Потому что ты моя. Была моей до того, как он появился. Будешь моей после того, как он исчез. И любой, кто встанет между нами, тоже исчезнет. Не сразу. Не грубо. Но исчезнет.

Он выпрямился и отошёл, давая мне воздух.
— Так что забудь про Мэтта. Его нет. И никогда не было. Для тебя.

Я сидела, прижавшись спиной к кроватке, и смотрела, как он уходит на кухню. Слышала, как зазвенела посуда — он мыл кружку. Обыденно. Буднично. Как будто только что не признался в том, что разрушил жизнь человека просто за то, что тот посмотрел в мою сторону.

...

Вода была горячей. Настолько горячей, что кожа краснела, а пар застилал зеркало густой, непроницаемой пеленой. Я стояла под душем дольше, чем разрешал врач, дольше, чем позволяли силы, но я не могла остановиться. Вода смывала не грязь. Она смывала его присутствие. Его запах. Его голос. Историю про Мэтта, которая теперь жгла изнутри.

Когда я наконец выключила воду, мир вокруг стал тихим и влажным. Я завернулась в большое махровое полотенце — новое, мягкое, купленное им, конечно, — и встала перед запотевшим зеркалом. Волосы мокрыми прядями падали на плечи, с них стекала вода, разводя мокрые дорожки на полотенце.

Я взяла расчёску. Старую, свою, ещё из прошлой жизни. Медленно, глядя на своё расплывчатое отражение в запотевшем стекле, начала расчёсывать волосы. Движения были автоматическими, усталыми. Я смотрела на себя и не узнавала. Кто эта девушка с впалыми щеками и пустыми глазами? Где та Присцилла, которая смеялась, мечтала, верила?

Дверь в ванную открылась без стука.

Я замерла, занеся расчёску над головой. В зеркале, сквозь пелену пара, проступил его силуэт. Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Не двигаясь. Не говоря ни слова. Просто смотрел.

В первое мгновение я хотела закричать. Хотела прикрыться, спрятаться, наброситься на него с той самой расчёской. Но тело не слушалось. Оно застыло, пригвождённое его взглядом к месту.

Он медленно, очень медленно перевёл взгляд с моего лица на мокрые волосы, на полотенце, на босые ноги. И обратно. В его глазах горело что-то, от чего внутри всё сжималось. Не похоть — нет. Что-то другое. Голод. Но не тела. Голод души, если у него вообще была душа.

— Красиво, — сказал он тихо, и это слово прозвучало как удар хлыста.

Я наконец нашла силы двинуться. Рванулась к двери, чтобы захлопнуть её, врезать ему по лицу, сделать хоть что-то. Но он шагнул внутрь раньше, чем я успела, и дверь закрылась за его спиной с тихим щелчком.

Мы оказались вдвоём в этом маленьком, влажном пространстве. Пар оседал на коже, стекал по стенам. Я пятилась, пока не упёрлась спиной в холодный кафель у раковины.

— Выйди, — голос сорвался на шёпот. — Немедленно выйди.

Он не двинулся. Он просто стоял и смотрел. Наслаждался. Я видела это в его глазах — тёмное, пугающее удовлетворение. Ему нравилось, что я беззащитна. Что я мокрая, в одном полотенце, с расчёской в дрожащей руке. Что я не могу убежать.

— Ты дрожишь, — заметил он. Не с сочувствием. С констатацией. — Замёрзла?

— Я сказала — выйди.

Он сделал шаг вперёд. Я вжалась в кафель сильнее. Расчёска в руке казалась жалкой, бесполезной.

— Знаешь, — заговорил он, не сводя с меня глаз, — я много раз представлял тебя такой. Дома. Просто... после душа. Мокрую. Тёплую. Не накрашенную. Не напуганную. Просто тебя.

— Я напугана, — выдохнула я. — Ты меня пугаешь. Всегда.

Он чуть склонил голову, будто обдумывая эту информацию.
— Знаю. Но это пройдёт.

— Не пройдёт. Никогда не пройдёт.

Он улыбнулся. Не зло, не хищно. Как-то по-другому. Почти нежно. И от этой нежности стало ещё страшнее.

— Пройдёт, — повторил он. — Когда поймёшь, что я не враг. Что я — единственный, кто никогда тебя не бросит. Никогда не предаст.

Я сжала расчёску так, что костяшки побелели.

Его рука потянулась к моему лицу. Я зажмурилась, ожидая прикосновения, но вместо этого почувствовала, как он взял прядь моих мокрых волос и осторожно, почти благоговейно, провёл по ней пальцами.

— Мягкие, — сказал он тихо. — Как я и думал.

Я открыла глаза. Он смотрел на мои волосы, зажатые в его пальцах, с таким выражением, будто держал в руках что-то бесконечно ценное. Бесконечно хрупкое. Бесконечно своё.

— Отпусти, — прошептала я.
— Не могу, — ответил он просто. — И ты это знаешь.

Он отпустил волосы. Отступил на шаг. Дал мне воздух. Но его взгляд остался тем же — тяжёлым, жадным, всепоглощающим.

— Дальше будешь закрывать дверь, — сказал он, уже поворачиваясь к выходу. — Я запомнил. Но сегодня... сегодня я просто хотел посмотреть. Убедиться, что ты есть. Что ты живая. Что ты здесь.

Он вышел, прикрыв дверь. Щелчок замка не прозвучал — он не запер меня. Просто ушёл.

Я сползла по кафелю на пол, обхватив колени руками. Расчёска выпала и стукнула по плитке. Вода всё ещё капала из душа, отсчитывая секунды. Пар оседал на коже холодными каплями.

Он смотрел на меня. Он трогал мои волосы. Он говорил о том, что я никогда не буду свободна. И самое страшное было в том, что в его голосе не было угрозы. Была уверенность. Та самая ледяная, неоспоримая уверенность, от которой некуда бежать.

— Встань, — сказал он тихо.

Я не двинулась. Не могла. Ноги не слушались, спина вжималась в холодный кафель, и единственным желанием было провалиться сквозь пол, исчезнуть, стать невидимой.

Он вздохнул — не раздражённо, а как-то по-другому. Терпеливо. Будто у него была вечность. Будто я была капризным ребёнком, которого нужно успокоить.

Он наклонился. Его руки — сильные, горячие — подхватили меня под мышки и рывком поставили на ноги. Я оказалась прижата к его груди, мокрое полотенце сползло, и я инстинктивно прижала его обратно, вцепившись в ткань побелевшими пальцами.

— Пусти, — выдохнула я, но это было даже не сопротивление, просто хриплый, беспомощный звук.

Он не отпустил. Наоборот — одна его рука легла мне на талию, прижимая ближе, а другая потянулась к моим волосам. Всё ещё мокрым, тяжёлым, спутанным.

— Мокрые, — сказал он, перебирая пряди. — Простынешь.

И прежде чем я поняла, что происходит, он наклонился и прижался губами к моему плечу. Там, где кожа была ещё влажной и горячей после душа. Поцелуй — если это можно было назвать поцелуем — был медленным, тягучим, как патока. Он не кусал, не требовал. Он просто... касался.

Я замерла. Всё тело превратилось в камень. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать.

Его губы скользнули выше. По шее. Медленно, мучительно медленно. Я чувствовала каждое прикосновение — влажное, горячее, невыносимое. Пахло от него кофе и чем-то древесным, терпким. И потом — его собственным запахом, который я уже научилась ненавидеть всем своим существом.

Но тело... тело предавало.

Оно всегда предавало. С самого начала. Когда он впервые прикоснулся ко мне в лесу, когда потом, в моей постели, когда в больнице — каждый раз, каждый проклятый раз моё тело отзывалось на его прикосновения, даже когда разум кричал от ужаса и отвращения. Это была химия. Та самая, которую нельзя контролировать. Та самая, которая делала меня его сообщницей в моём же насилии.

— Не надо, — прошептала я, но голос сорвался, и это прозвучало не как приказ, а как мольба.

Он услышал. Но не остановился. Его губы продолжали своё путешествие по моей шее, находя те места, которые он знал наизусть. За ухом, где кожа особенно чувствительна. Под челюстью, где бьётся пульс. Впадинка у ключицы, от прикосновения к которой у меня всегда подкашивались ноги.

— Ты пахнешь, — прошептал он мне в кожу. — Пахнешь домом.

Его рука, та, что лежала на талии, скользнула выше, по рёбрам, останавливаясь там, где полотенце держалось на честном слове. Он не пытался его сорвать. Просто держал ладонь на границе, поглаживая большим пальцем кожу.

Другой рукой он продолжал перебирать мои волосы, накручивая мокрые пряди на палец, отпуская, снова накручивая. Гипнотическое, бесконечное движение.

— Знаешь, — его голос вибрировал у моей шеи, — я никогда не думал, что буду вот так... просто стоять и трогать твои волосы. Просто быть рядом. Думал, что всегда будет драка. Всегда будет боль. А тут... тут ты просто мокрая и тёплая, и я чувствую, как ты дышишь.

Я дышала. Слишком часто, слишком поверхностно. И он чувствовал это — всей грудью, к которой я была прижата.

— Ты дрожишь, — снова заметил он. — Но уже не от холода.

Это была правда. Самая страшная, самая постыдная правда. Я дрожала не от страха. Или не только от страха. Внизу живота разливалось знакомое, ненавистное тепло. То, что всегда приходило вместе с ним. То, что делало меня слабой. То, что он умел вызывать одним прикосновением.

— Ненавидь меня, — прошептал он, целуя место за ухом. — Ненавидь сколько хочешь. Но тело твоё меня не ненавидит. И никогда не сможет.

Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с каплями воды с волос. Но я не могла пошевелиться. Не могла оттолкнуть его. Потому что где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу моего существа, эта близость — даже такая, даже с ним — была единственным, что заглушало ледяную пустоту одиночества.

Он чувствовал это. Он всегда чувствовал.

Его губы нашли мои. Не грубо, не требовательно. Медленно, почти нежно. Он целовал меня так, будто у нас была вечность. Будто я была самой желанной женщиной на земле. Будто он любил меня.

И в этом поцелуе не было насилия. Не было принуждения. Только эта проклятая, всепоглощающая нежность, от которой хотелось умереть.

Я не ответила. Но и не оттолкнула. Просто стояла, позволяя ему целовать меня, трогать мои волосы, прижимать к себе. Позволяла своему телу предавать меня снова и снова.

Когда он оторвался от моих губ, в его глазах было что-то, чего я никогда не видела. Не триумф. Не похоть. Почти... благодарность.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что не оттолкнула.

Я не нашла сил ответить. Просто стояла, вцепившись в сползающее полотенце, и смотрела, как он наконец отступает. Выходит из ванной. Закрывает за собой дверь.