Сладко-горькое наслаждение

На следующий день, ближе к вечеру, в дверь снова постучали. Не тот безумный, яростный стук прошлой ночи. Ровный, почти... неуверенный. Я вздрогнула, сердце ёкнуло знакомым холодком страха. Он не мог. После всего, что было...

Я подошла к двери, не открывая, и заглянула в глазок.

И замерла.

Клинтон стоял на площадке. Но это был не тот пьяный, грязный призрак из прошлой ночи. Он был чистым, в свежей, хоть и мятой, тёмной футболке и джинсах. Его волосы были влажными, будто он только что из душа. Под глазами всё ещё лежали синие тени усталости, но взгляд был трезвым. Напряжённым, полным какой-то болезненной решимости.

Но это было не самое странное.

По обе стороны от него, на полу, стояли огромные, надутые пакеты из дорогого детского магазина. Не один, не два. Четыре. Пять. Они были переполнены. Я видела через полупрозрачный пластик коробки, свёртки, мягкие очертания плюшевых игрушек. Бежевый цвет, пастельные оттенки, мятно-зелёный, бледно-жёлтый...

Мир на секунду поплыл. Это было настолько абсурдно, настолько не вязалось с образом безумного зверя, ломившегося в мою дверь, что мой мозг отказался это обрабатывать.

Он видел, как шевельнулась заслонка глазка. Он тихо кашлянул.

- Присцилла... - его голос был хриплым, но тихим. - Я... Я не буду входить. Я не буду даже проситься. Я просто... оставлю это здесь.

Он сделал шаг назад, указывая на пакеты жестом, полким какой-то нелепой, театральной робости.
-Там... там всё, что, я думал, может понадобиться. В первое время. Подгузники разных размеров. Какие-то салфетки, кремы. Одежда... нейтральных цветов. На всякий случай. Игрушки... мягкие. Безопасные. И... - он замялся, потупив взгляд, - ...книги. Стихи. Я слышал, что им... что им полезно слушать голос.

Последняя фраза прозвучала такой невероятно чуждой для него, такой вымученной, что у меня к горлу подступил ком. Не от умиления. От дикой, нелепой боли. Он читал. Он ходил по магазину, выбирал плюшевых зайцев и книги со стихами. Он представлял себе... это.

Я молчала, прижав ладонь к двери. Он стоял, опустив голову, ожидая приговора. Его руки, обычно такие уверенные или сжатые в кулаки, беспомощно висели по швам.

- Забери это, - наконец выдавила я. Голос прозвучал холодно, но без прошлой ледяной силы. Скорее, устало. - Мне ничего от тебя не нужно.

- Я знаю, - быстро, почти отчаянно, сказал он, поднимая на меня взгляд. В его глазах не было вызова. Была мольба. - Я знаю. И это... это не для того, чтобы что-то купить или задобрить. Это... - он провёл рукой по лицу, - ...это потому, что я должен. Потому что больше я ничего не могу. Ни помочь. Ни исправить. Ни... - он снова замолчал, глотнув воздух. - Просто... пусть это будет здесь. Если ты не захочешь... выбросишь. Или отдашь кому-нибудь. Я просто должен был это сделать.

Он не стал ждать ответа. Медленно, словно каждое движение причиняло боль, он развернулся и пошёл к лестнице. Его спина, обычно такая прямая и готовая к бою, была ссутулена. Он не оглянулся.

Я стояла, глядя в глазок на его удаляющуюся фигуру, а потом на эти нелепые, гигантские пакеты, заполнившие собой всю маленькую площадку. Они выглядели как памятник. Памятник его вине, его растерянности, его попытке хоть как-то прикоснуться к тому будущему, в котором ему не было места.

Долго я не могла заставить себя открыть дверь. Когда же я это сделала, запах новой ткани, пластика и чего-то сладковато-детского ударил мне в нос. Я заглянула в первый пакет. Аккуратно сложенные крошечные боди, носочки размером с ладонь, упаковки подгузников с нарисованными сонными мишками. В другом - гигантский плюшевый слон, книга колыбельных с толстыми картонными страницами, набор баночек для питания.

Всё было дорогое. Качественное. Безвкусное в своей чрезмерной пастельной нежности, но выбранное с какой-то трогательной, неумелой тщательностью.

Я не чувствовала радости. Не чувствовала благодарности. Чувствовала тяжесть. Ещё большую, чем от этих пакетов. Потому что теперь его призрак принимал новую, ещё более сложную форму. Он больше не был просто угрозой или пьяным кошмаром. Он стал... поставщиком. Молчаливым, стоящим в стороне, но присутствующим в каждой этой маленькой вещице, которую я могла бы надеть на своего ребёнка.

Я затащила пакеты внутрь, один за другим, чувствуя, как ноет спина. Поставила их в угол комнаты, где они образовали нелепый, цветной холм.

Я не выбросила их. И не решила оставить. Я просто оставила их там, как он и предлагал. Как немой вопрос. Как доказательство того, что даже в самом тёмном, самом сломанном человеке может проснуться что-то, пытающееся быть правильным. И это «что-то» было почти так же страшно, как и его ярость. Потому что оно не давало просто ненавидеть. Оно заставляло помнить, что монстр когда-то был человеком. И, возможно, где-то глубоко внутри, в самой повреждённой его части, всё ещё им является.

Пакеты простояли в углу три дня. Три дня я обходила их стороной, как минное поле. Они притягивали взгляд - это яркое, нелепое пятно в моей скудной, знакомой комнате. Пятно, оставленное им.

На четвертый день мама, молча наблюдавшая за мной, налила мне чаю и села рядом. Она не смотрела на пакеты. Она смотрела на мои руки, сжимающие кружку.

- Разберёшь? - спросила она просто.

- Не знаю, - честно ответила я.

- Деньги на ветер выбрасывать глупо, - сказала она практично, но в её голосе не было давления. - Особенно когда ветер-то наш, восточный, холодный. А ребёнку вещи нужны. Хорошие вещи.

- Это от него, - прошептала я, и слова прозвучали как обвинение самой себе.

Мама вздохнула.
-Я знаю. И знаю, что он сделал. Никакие плюшевые слоны этого не отменят. - Она помолчала, глядя в свой чай. - Но гнев - плохой советчик, когда нужно пеленать младенца. Ненависть не согреет. А эти тряпочки - согреют.

Она встала и ушла на кухню, оставив меня наедине с решением. Её слова, такие простые и лишённые сантиментов, врезались в самое сердце. Она была права. Я могла сжечь всё это во дворе, устроив символический костёр. Но потом пришлось бы на свою стипендию и её скромную зарплату покупать то же самое. Унижаться, экономить, брать у кого-то старьё. А здесь... здесь было всё. Новое, чистое, качественное.

Словно в трансе, я подошла к первому пакету и развязала его. Запах новой ткани стал ещё ощутимее. Я стала выкладывать вещи на пол: крошечные комбинезончики, шапочки, крохотные носочки, похожие на напёрстки с пяткой. Всё в нейтральных, мягких тонах - бежевый, молочный, цвет слоновой кости. Никаких надписей «папина радость» или «мамина принцесса». Он выбрал так, чтобы подошло любому полу. Это внимание к деталям, эта странная, неуместная предусмотрительность резанула по нервам острее, чем если бы там были вызывающе-розовые или голубые вещи.

В другом пакете я нашла гигиенические принадлежности. Подгузники нескольких размеров, влажные салфетки без отдушек, гипоаллергенный крем под подгузник, детское масло. Всё дорогих, проверенных марок. Он не просто скупил пол-магазина. Он выбирал. Читал этикетки. Консультировался, наверное.

Игрушки... Мягкий плюшевый слон с добрыми стеклянными глазами. Погремушка в виде облачка. Мобиль на кроватку с чёрно-белыми карточками - я где-то читала, что новорождённые лучше видят контрастные цвета. И книги. Сборник колыбельных разных народов. Стихи Агнии Барто. Сказки с толстыми, не рвущимися страницами.

Я сидела посреди этого изобилия, на полу своей комнаты, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы. Тихие, без рыданий. Слёзы от бессилия. От этой чудовищной двойственности. Эти вещи были воплощением заботы, которую я, его жертва, теперь должна была принять. Потому что они были не для меня. Они были для того беззащитного существа, что скоро придёт в этот мир. И он, чудовище, косвенным образом, через эти подарки, обеспечивал ему комфорт и безопасность. Обеспечивал лучше, чем я могла бы в одиночку.

Я взяла в руки один из комбинезончиков, такой маленький, что он помещался у меня на ладони. Ткань была невероятно мягкой. Я прижала её к щеке и закрыла глаза. Внутри всё сжалось от боли и какой-то невыносимой, извращённой нежности к этому кусочку материи, который теперь навсегда будет связан с ним в моей памяти.

С этого дня пакеты исчезли. Их содержимое было аккуратно выстирано (я использовала специальный детский порошок, тоже из его «набора»), разложено по полочкам в шкафу, который мама освободила под детские вещи. Каждый раз, беря в руки ту или иную вещь, я чувствовала лёгкий укол. Но также чувствовала и облегчение. Страх перед финансовой пропастью чуть отступил.

Он не появлялся. Не звонил. Но его присутствие теперь было материальным. Оно висело в воздухе комнаты в виде запаха детского крема, лежало в шкафу аккуратными стопками, улыбалось стеклянными глазами плюшевого слона. Он нашёл способ остаться. Не как насильник или преследователь. А как тень. Как молчаливый поставщик ресурсов. Как напоминание, что наша история не закончилась. Она просто перешла в новую, ещё более сложную и мучительную фазу. И я, принимая его дары, стала в ней соучастницей.

Тьма была тёплой и густой, как тяжёлое одеяло. Где-то на самой границе сознания, в той мягкой пустоте, где ещё нет мыслей, только ощущения, возникло прикосновение.

Сначала - просто тепло на шее. Потом - лёгкое, едва уловимое движение. Губы. Они скользили по коже чуть ниже уха, медленно, почти лениво, словно вспоминая каждую молекулу. Дыхание - ровное, глубокое, согревающее - смешивалось с моим собственным.

Во сне. Это точно сон.

Разум, ещё не проснувшийся до конца, услужливо подсовывал объяснение. Сон наяву. Галлюцинация от усталости, от гормонов, от этого постоянного, фонового страха, который теперь жил во мне квартирантом. Я даже не шевельнулась. Просто погрузилась глубже в подушку, позволяя ощущению разливаться по телу тёплой, медленной волной.

Это было... знакомо. Слишком знакомо. Тот особый угол, под которым он всегда целовал меня именно здесь. Та манера - сначала почти невесомо, потом с нарастающей, но сдерживаемой силой. Мой собственный запах на постельном белье смешался с другим - лёгким, неуловимым шлейфом мыла, кожи, чего-то металлического и дикого, что было... его.

Нет, - прошептала какая-то бдительная часть моего мозга, уже просыпаясь. Его здесь нет. Не может быть.

Но губы не исчезали. Они спустились ниже, к ключице, оставляя за собой дорожку мурашек. Рука - тяжёлая, реальная - легла на моё бедро поверх одеяла, не сжимая, просто утверждая своё присутствие. Вес.

Сердце начало биться чаще. Не от паники. От чего-то более примитивного. От этого обманчивого, сонного чувства безопасности, которое приносило это мнимое присутствие. В кошмарах он приходил грубым и жестоким. А в этом «сне» он был... прежним. Тёмным, да, опасным, но и своим. Тот, кто знал моё тело лучше, чем я сама.

Я приоткрыла глаза. В комнате царил полумрак, сквозь шторы пробивался тусклый свет уличного фонаря. Никого. Только тени. Я зажмурилась снова, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь уже настоящего страха.

Это сон. Просто сон. Тело скучает. Мозг дурачит.

Но ощущения были слишком яркими, слишком физическими. Я могла бы поклясться, что слышала его дыхание у самого своего уха. Чувствовала текстуру его футболки, если бы протянула руку.

И самое ужасное - часть меня хотела, чтобы это не был сон. Та самая предательская, тёмная часть, которая до сих пор скучала по тому адскому огню, что был между нами. Та часть, что ворочалась ночами не только от страха, но и от невысказанной, постыдной тоски.

Прикосновение внезапно исчезло. Тепло ушло. Давление на бедре растворилось в воздухе.

Я лежала неподвижно, затаив дыхание, вслушиваясь в тишину. Только стук собственного сердца, громкий и неразборчивый. Комната была пуста. Я знала это рационально. Дверь была заперта. Мама спала за стеной.

Я медленно подняла руку и коснулась того места на шее, где, как мне казалось, только что были его губы. Кожа была просто кожей - прохладной, гладкой. Никаких следов.

Я перевернулась на другой бок, прижавшись лбом к холодной стене, и сжала веки, пытаясь выдавить навязчивый образ. Это был сон. Должен был быть сном.

Но почему тогда в комнате, ещё секунду назад наполненной только моим дыханием, теперь висел тонкий, почти неуловимый запах дождя, металла и чего-то безжалостно знакомого? И почему моя кожа, там, где «прикасались» его губы, всё ещё горела призрачным, стыдным огнём?
Тишина после того призрачного прикосновения была гулкой и тяжёлой. Я лежала, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый шорох старого дома. Скрип половиц, гул водопровода - всё обретало зловещий смысл. И тогда, прямо в этой густой, давящей тишине, оно возникло.

Не голос. Не шёпот даже. Мысль. Чёткая, чуждая, врезавшаяся в сознание с такой яркостью, будто её произнесли у самого моего уха, в тёплую, чувствительную кожу.

Ты всё ещё любишь меня... моя Присцилла.

Не его интонация. Не его грубый, хриплый шёпот. Это было точное воспроизведение того, как эти слова звучали бы в его голове. Грубо, без вопросов. Как утверждение. Как приговор. «Моя». Всегда «моя».

Лёд пронзил всё тело, сменив мимолётный, сонный жар. Это не было сном. Сны так не умеют. Они размыты, алогичны. Это было насилием. Вторжением в последнее неприкосновенное пространство - в тишину собственного разума.

Я резко села на кровати, обхватив себя руками. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Я оглядела тёмную комнату, залитую полосками уличного света. Никого. Конечно, никого.

Но ощущение было таким же реальным, как холод пола под босыми ногами. Эти слова висели в воздухе, как ядовитый газ. Он не был здесь физически. Он нашёл другой путь. Через память моего тела, через страх, через эту проклятую, неразорванную связь, о которой он говорил.

Он забирался всё глубже. Сначала - угрозы, потом - вещи, теперь - самые потаённые мысли. И самое страшное было то, что в этой чужой, навязанной «мысли» таилась капля горькой правды. Не правды о любви. А правды о власти. О том, что даже сейчас, когда я ненавидела его больше всего на свете, когда боялась до дрожи, часть меня... часть меня всё ещё была отмечена его клеймом. И он это знал. И использовал.

Я встала и подошла к шкафу, где аккуратно лежали купленные им вещи. Протянула руку и коснулась мягкой ткани маленького боди. Оно было безмолвным. Невинным. Но теперь и оно казалось частью этой тихой, настойчивой осады. Каждой мягкой пелёнкой, каждой игрушкой он не просто обеспечивал будущего ребёнка. Он напоминал: «Я здесь. Я обеспечиваю. Я - часть этого. И ты не вычеркнешь меня».

Я прислонилась лбом к холодной двери шкафа. Слёз не было. Было только леденящее, абсолютное понимание. Бежать бесполезно. Полиция не поможет от призраков в собственной голове. Он победил. Не силой, не угрозами, а этой чудовищной, въедливой настойчивостью. Он вплел себя в ткань моей жизни так, что вырвать его теперь означало бы разорвать всё.

И тихий, беззвучный ответ, зародившийся где-то в самой глубине, под всеми слоями страха и ненависти, был ещё страшнее навязанной «мысли». Он звучал не словами, а холодной, стальной решимостью.

Хорошо. Ты хочешь быть частью этого? Будешь. Но как кошмар. Как тень, которую никогда не удастся осветить. Я выращу этого ребёнка в страхе перед тобой. И каждую твою «заботу» я превращу в кирпич в стене между нами. Ты думаешь, ты в моей голове? Тогда живи там. И сгнивай в ней.

...

Иллюзия сна разбилась вдребезги одним движением.  Тяжесть. Тепло живого тела. Я открыла глаза, но мир не изменился - тот же полумрак, те же тени. Но теперь они были наполнены им.

Его руки обвили меня сзади, одна - железной полосой под грудью, прижимая меня к себе, другая - на моём бедре. Это было не призрачное ощущение. Это была плоть, мышцы, кости. Его дыхание, слышимое теперь наяву, было глубоким и влажным у меня в волосах. Пахло не сном. Пахло им - потом, кожей, мятой сигаретой, джином, выдохнувшимся, но ещё угадываемым, и чем-то диким, неукротимым, что было самой его сутью.

«Нет, - хотелось закричать, но звук застрял в горле, сдавленный ужасом и этим невероятным, оглушающим открытием: он здесь. Настоящий. В моей комнате. В моей постели.»

Его губы, уже не мираж, а настоящие, грубые и требовательные, прижались к тому месту на шее, что только что «грезилось». Но теперь это был не поцелуй. Это был укус. Острый, болезненный, заявляющий права. Я вскрикнула - тихо, задыхаясь, - а он в ответ глухо зарычал, и звук вибрировал у меня в спине.

Его рука с бедра скользнула вверх, под растянувшуюся ткань моей старой футболки. Его ладонь, шершавая и горячая, легла на мой живот. Не на ребёнка. На меня. На плоть, которую он знал наизусть. И двинулась ниже. К бутону. Там, где всегда желала, пальцами он проводил круги, ласкал..

Прикосновение было таким однозначным, таким знакомым и таким чудовищно чужим одновременно, что во мне всё оборвалось. Страх сдавил горло, но под ним, предательски, глухо и постыдно, что-то ёкнуло. Тело, долгие недели жившее в онемении и боли, отозвалось на знакомый, хоть и отравленный, источник тепла и внимания. На ту часть нашей динамики, что всегда была чистой, безудержной физиологией.

- Молчи, - его голос прозвучал прямо в ухо, низкий, хриплый, полный той же дикой смеси ярости и чего-то ещё... тоски? - Просто молчи. Ты думала, я позволю тебе забыть? Думала, твой страх спрячет тебя от меня?

Его пальцы сомкнулись, и я ахнула уже не от страха, а от неожиданного, дикого удара ощущений, смешавших боль, унижение и тот самый, проклятый, исконный отклик, который всегда был между нами. Он всегда знал, где и как коснуться. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Он прижался всем телом, и я почувствовала его - всю его силу, всё его желание, весь его гнев - направленный на меня. Через тонкую ткань его джинсов и моих пижамных штанов я чувствовала жар и напряжение. Это было реально. Ужасающе, невыносимо реально.

И в этот момент я поняла самое страшное. Это не было насилием в чистом виде, как в лесу. Это было нечто более изощрённое. Это было напоминание. О том, что наше тело помнит то, что ум хочет вычеркнуть. О том, что я, даже ненавидя его, всё ещё откликаюсь на его прикосновения. Он доказывал это сейчас, настойчиво и жестоко, и моё собственное предательское тело помогало ему в этом.

Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут горячие, беззвучные слёзы. Он кусал мою шею, его рука владела моей грудью, его тело прижимало меня к постели, и в мире не было никого, кто мог бы это остановить.

С наступающим дорогие читатели!
Желаю в новом году крепких нервов, отдыха конечно же. Большую зарплату, и бесконечное изобилие в этой жизни! 🥳