Часть двадцатая.
Я проснулась от странного чувства. Не от звука, не от света — от ощущения. Глубокая, томная теплота разлилась по всему телу, тяжесть и безопасность его руки на моем поясе… и настойчивое, твердое давление в спину, чуть ниже талии.
Сон улетучился мгновенно. Сознание пронзила острая, яркая молния понимания. Это был он. Его тело, еще спящее, уже говорило со мной на том самом языке, что был древнее любых слов.
Я замерла, притворяясь спящей, стараясь дышать ровно и глубоко. Но каждая клетка моего тела взвилась настороженной струной. По спине пробежал горячий трепет. Это было совсем не то грубое требование, к которому я привыкла в начале. Это было… иное. Более природное, более интимное. Как будто даже во сне он не мог не тянуться ко мне, не искать меня.
Я почувствовала, как его дыхание у моего затылка изменило ритм. Оно стало чуть глубже, чуть прерывистее. Он просыпался. И с этим пробуждением давление стало еще увереннее, почти властным. По телу разлилась медленная, густая волна жара, сосредоточившись глубоко внизу живота.
Он шевельнулся, и его рука на моем поясе непроизвольно сжалась, притягивая мои бедра еще ближе к себе. Из его горла вырвался низкий, сонный стон — не осознанный, а чисто физиологический, полный томления и невысказанной потребности.
Я не могла больше притворяться. Я прижалась затылком к его груди, давая ему понять, что я не сплю. Что я чувствую.
— Клинтон… — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и приглушенно в утренней тишине.
Его ответом было молчаливое движение бедер — медленное, неумолимое, заставляющее меня ахнуть. Его губы коснулись моего плеча, уже не во сне — осознанно, обжигающе.
— Тихо, — его голос был густым от сна и желания, он вибрировал у меня в костях. — Просто… не двигайся.
И я не двигалась. Я позволила ему остаться таким, каким он проснулся — твердым, требовательным, полностью моим. Это было страшнее и прекраснее любой ласки. Это была неприкрытая правда его желания, которое даже сон не мог усмирить. И я поняла, что хочу этой правды больше всего на свете.
Его изящные и хитрые пальцы отодвинули мои белые кружевные трусики, мы никогда не предохранялись.. Но я и ни разу не беременела. Его твердый член вошел в мою узкую дырочку, его другая рука вместе с пальцами вошла в мой рот чтобы было мокро и влажно, а затем обмазал ею мою киску. Мой стон разошелся по комнате. Сначала к удивлению все было медленно, но потом когда я начала задыхаться, и быть для него влажной, он начал ускоряться зажимая мой рот рукой.
-Блядь..-тихо простонал Клинтон.
-Бы.. Быстрее.. Ах!- эти слова будто стали для него чем-то вроде свободы. Его бедра шлепались об мою задницу как чертовы аплодисменты. Только ещё сильнее и громче.
-Кл.. Клинтон..- это было последнее что его довело до оргазма. Мы всегда почти одновременно кончаем. Это приятно..
Тишина.
Не та, что была до этого — напряженная, колючая, полная невысказанных слов и готовности к бою. А другая. Глубокая, бархатистая, дышащая. Как будто весь мир за стенами этой комнаты перестал существовать.
Первое, что я почувствовала — это тепло. Тяжелое, живое тепло его тела, прижатого ко мне всей длиной. Его рука все так же лежала на моем животе, ладонь распластана, пальцы слегка разжаты. Дыхание его было ровным и глубоким, шевеля мои волосы у виска. И… его желание, уже утихшее, мягкое, но все еще ощутимое, как эхо только что отгремевшей бури.
Я не шевелилась. Боялась спугнуть этот хрупкий, невозможный мир. Боялась, что если повернусь, то увижу в его глазах привычную насмешку или, что хуже, сожаление.
Но он пошевелился первым. Не резко. Лениво, как большой кот, потянулся, и его рука на мне скользнула выше, к груди, не как требование, а просто… чтобы прикоснуться. Чтобы убедиться, что я все еще здесь.
— Ты не сбежала, — его голос был низким, прокуренным и невероятно спокойным.
Я наконец осмелилась повернуть голову. Его лицо было близко, очень близко. Глаза, серые и ясные, смотрели на меня без привычной брони. В них не было ни злости, ни презрения. Была… усталость. И какая-то новая, непривычная мягкость.
— А ты думал, я сбегу? — прошептала я.
Уголок его губ дрогнул. — Все всегда сбегают. В конце концов.
Он не сказал это с горечью. Констатация. Факт. Как то, что солнце встает на востоке.
Я подняла руку, медленно, давая ему время отстраниться, и коснулась его щеки. Он не отстранился. Наоборот, его глаза на мгновение прикрылись, и он повернул голову, чтобы мои пальцы легли ему на губы.
— Я же сказала тебе вчера, — напомнила я ему, глядя прямо в его глаза. — Я не уйду.
Он держал мой взгляд, и в его глазах что-то боролось. Старая боль и новая, едва зародившаяся надежда. Он перевел взгляд на мои губы, потом снова встретился со мной глазами.
— Ты вся… — он не договорил, но его рука провела по моему боку, от талии до бедра, легкое, почти неуверенное прикосновение, полное какого-то нового, трепетного удивления. Как будто он впервые видел мое тело не как объект желания, а как что-то… ценное.
Он перевернулся на спину, потянулся к пачке сигарет на тумбочке. Закурил. Дым заклубился под потолком, и я смотрела на профиль его лица — сильное, резкое, неприступное. Но сейчас в его позе читалась какая-то непривычная расслабленность.
— Он приходил, — вдруг сказал Клинтон, глядя в потолок. — Ночью. Стоял в дверях.
Меня будто холодной водой окатило. — Твой отец? Что он хотел?
— Не знаю. Не выгнал нас. Не устроил сцену. Просто постоял и ушел. — Клинтон сделал глубокую затяжку. — Это… странно.
Странно. Это слово, сказанное им, значило больше, чем любая паника. Его отец, всегда предсказуемый в своей жестокости, сделал что-то непредсказуемое.
Я придвинулась к нему, прижалась плечом к его плечу. Он не обнял меня, но и не отодвинулся. Просто позволил мне быть рядом.
— Может быть, он наконец-то понял, — тихо сказала я.
Клинтон фыркнул, но беззлобно. — Он ничего не понимает. Он только считает. Но… — он повернул голову, и его взгляд снова стал пристальным, изучающим. — Сегодня утром я не хочу о нем думать. Я не хочу думать ни о чем. Кроме этого.
И он, отложив сигарету, снова повернулся ко мне. Но на этот раз его поцелуй был не жадным, не требовательным. Он был медленным, почти невесомым, полным какого-то нового, неизведанного вопроса.
И я поняла, что наша война не закончилась. Она просто перешла в новую, куда более сложную фазу. Фазу, где у нас появилось то, что можно потерять.
Этот поцелуй был другим. В нем не было голодной спешки вчерашнего вечера, не было отчаянной ярости наших первых столкновений. Он был... исследованием. Медленным, осознанным, как будто он заново узнавал форму моих губ, вкус моего дыхания. Его руки скользили по моим бокам, не сжимая, а словно запоминая каждую линию, каждую косточку ребер под кожей.
Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, в его глазах стояло то же недоумение, что и у меня в душе. Как будто мы оба не понимали, как дошли до этой тишины, до этой нежности, которая была страшнее любой ссоры.
— Голодна? — спросил он вдруг, его голос все еще хриплый от недавней близости.
Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Он с легкостью, которой я в нем не подозревала, поднялся с кровати, и на мгновение я увидела его всего — сильного, испещренного шрамами, но без тени защитной брони. Он не спешил прикрыться, и в этом было больше доверия, чем в любых признаниях.
Он натянул низ джинсов и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Вскоре до меня донеслись звуки с кухни — звон посуды, шипение масла на сковороде. Банальные, бытовые звуки, которые в его доме, в этой крепости из мрамора и одиночества, казались святотатством. И исцелением.
Я не стала одеваться. Накинула его большую футболку, которая пахла им, и босиком вышла из спальни.
Он стоял у плиты, помешивая яичницу. Спина его была ко мне, мышцы спины играли под кожей при каждом движении. Я притихла в дверном проеме, наблюдая. Это было так несовместимо с образом человека, который крушил кулаками грушу и входил в комнаты, словно ураган. Здесь он был... домашним. И от этого мое сердце сжалось с новой, непонятной болью.
Он почувствовал мой взгляд и обернулся. Его глаза скользнули по мне в его футболке, и в них мелькнуло что-то теплое, почти одобрительное.
— Не жди ресторанного обслуживания, — предупредил он, сгребая яичницу на две тарелки.
— Я и не жду, — я подошла к кухонному острову и села на высокий стул.
Мы ели молча. Простая, даже грубоватая еда казалась самым изысканным пиршеством. Он протянул мне кусок хлеба, и наши пальцы ненадолго встретились. Никто не отдернул руку.
— Что теперь? — наконец спросила я, отодвигая пустую тарелку.
Он посмотрел на меня поверх чашки с кофе. Утро сделало его глаза светлее, в них можно было разглядеть золотистые искорки.
— Теперь, — сказал он, отставляя чашку, — мы живем. И смотрим, как долго продержится этот чертов мир, прежде чем снова попытается нас разлучить.
Он вышел из-за острова и встал передо мной, вставив себя между моих коленей. Его руки легли на мои бедра.
— А пока... — он наклонился и прижался лбом к моему, — ...я не намерен выпускать тебя из виду. Ни на секунду.
За окном просыпался город, надменный и холодный, как его отец. Но здесь, на этой кухне, пахнущей кофе и его кожей, было наше собственное государство. Со своими законами. И главный из них был написан не на бумаге, а на его руках, держащих меня, и в его взгляде, который больше не искал во мне врага.
Мы все еще сидели на кухне. Он переливал остатки кофе в две чашки, а я смотрела, как утренний свет выхватывает из полумрака строгие линии его лица. В доме царила та самая тишина, что бывает только в очень богатых и очень одиноких домах — глухая, поглощающая каждый звук. И в этой тишине рождались вопросы, которые раньше я бы никогда не задала.
Я обвела взглядом стерильный блеск техники, идеальный порядок на столешницах, ни одной лишней вещи. Ни следов женской руки. Ни малейшего намека на что-то мягкое, нежное, живое.
Он почувствовал мой взгляд и поднял глаза. В них все еще была утренняя расслабленность, но я видела и привычную готовность к защите.
— Клинтон, — начала я тихо, оборачивая в пальцах теплую чашку. — А где… твоя мать?
Он замер. Не полностью, не как статуя. Но движение его руки, подносившей чашку к губам, остановилось на полпути. Воздух на кухне сгустился, стал тяжелым и колючим, будто я не задала вопрос, а воткнула нож в стол между нами.
Он медленно поставил чашку на стол. Звук казался оглушительно громким.
— Ее нет, — ответил он. Голос был плоским, как стена, за которой ничего нет.
— Она… ушла? — рискнула я уточнить, хотя каждое слово обжигало губы.
Он резко, почти грубо, провел рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что мне стало больно.
— Она умерла. — Он произнес это так, будто выплевывал горький ком. — Давно. Когда я был маленьким.
Он посмотрел на меня, и в его глазах снова была та самая боль, которую я видела прошлой ночью, когда он спал. Только сейчас она была осознанной, вывернутой наизнанку моим вопросом.
— Рак, — добавил он коротко, словно это слово могло объяснить все. И, возможно, так оно и было. Оно объясняло холод в этом доме. Объясняло его отца, который, наверное, пытался похоронить свою боль в деньгах и власти. Объясняло ту пустоту в Клинтоне, которую он до меня пытался заполнить яростью и риском.
— Прости, — прошептала я. — Я не хотела…
— Не надо, — он резко оборвал меня, отодвинув свою чашку. Он встал и отошел к окну, повернувшись ко мне спиной. Его плечи были напряжены. — Не надо жалеть. Ее нет. Он… — Клинтон кивнул в сторону кабинета отца, — …стал тем, кем стал. А я… — он не договорил, но я поняла. А я стал тем, кем стал.
Я подошла к нему сзади и, не дотрагиваясь, просто встала рядом, глядя на его отражение в темном стекле. Его лицо было искажено старой, детской болью, которую он так яростно прятал под маской цинизма.
— Она была не такой, как здесь все, — вдруг сказал он, почти неслышно. Его голос потерял всю свою жесткость. — Она смеялась. В этом доме… когда-то пахло цветами, а не деньгами.
Он обернулся ко мне, и в его взгляде было что-то новое — не злость, а просьба. Просьба не лезть дальше. Просьба оставить эту рану в покое.
Я кивнула. Мне больше не нужны были слова. Его боль стала вдруг осязаемой, как шрам под моими пальцами. И я поняла, что сражаюсь не только с его отцом, но и с призраком женщины, которую он любил и потерял.
Тишина повисла между нами, но теперь она была другой. Не неловкой, а... наполненной. Словно я держала в руках что-то хрупкое и бесценное — его доверие, его боль. Он стоял у окна, и по напряженной линии его спины я видела, как в нем борются годы приученной к одиночеству ярости и внезапная, незнакомая потребность в том, чтобы его просто поняли.
Я не стала говорить пустых слов утешения. Они были бы оскорблением. Вместо этого я подошла к столику, взяла его забытую чашку с кофе, подошла к нему и молча протянула. Он медленно обернулся, его взгляд скользнул по чашке, потом по моему лицу. Он взял ее, и его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг моих.
— Спасибо, — прошептал он. И это «спасибо» значило гораздо больше, чем благодарность за кофе.
— Она наверняка была удивительной, — сказала я тихо, глядя в свое отражение в окне рядом с ним. — Чтобы оставить такой след... в таком доме. И в тебе.
Он глубоко вздохнул, и казалось, будто с этим вздохом из него вышла часть того каменного груза, что он таскал в себе годами.
— Она... рисовала, — произнес он, и в его голосе пробилась трещина, сквозь которую проглядывало что-то теплое. — Говорила, что в этом доме слишком много прямых линий. Вешала свои дурацкие акварели повсюду. Отец снимал их после... — он замолчал, сделав глоток кофе. — А я одну спрятал. Маленькую. С маком.
Он вдруг резко повернулся ко мне, и в его глазах горел странный, почти дикий огонь. — Ты хочешь увидеть?
Это было больше, чем предложение. Это было посвящение. Ключ от самой потаенной, самой охраняемой комнаты в его душе.
Я просто кивнула, боясь спугнуть этот момент.
Он взял меня за руку — не грубо, а твердо — и повел из кухни не в гостиную, а вглубь квартиры, в свой собственный кабинет, комнату, где царил такой же строгий хаос, как и в нем самом. Он отпустил мою руку, подошел к старому, массивному сейфу, встроенному в стену, и быстрыми, привычными движениями набрал код. Дверь открылась с тихим щелчком.
Внутри не было денег или документов. Лежало несколько вещей: потертая бейсболка, старый складной нож... и маленькая, в простой деревянной рамке, акварель. Он вынул ее с почтительной осторожностью, которую я никогда в нем не видела.
На картине был изображен алый мак, единственный, на размытом фоне летнего поля. Он был написан с такой нежностью, что казалось, вот-вот почувствуешь шелковистость его лепестков.
— Она подарила мне ее на день рождения, — его голос был приглушенным. — Сказала... чтобы я помнил, что в мире есть вещи, которые не купишь и не продашь. Что просто... есть.
Он стоял, держа в своих больших, сильных руках этот хрупкий кусочек цвета и памяти, и впервые за все время, что я его знала, он выглядел не сломанным, а... целым. Таким, каким он, наверное, был до того, как мир для него рухнул.
Я подошла ближе и, не дотрагиваясь до картины, положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем.
— Она здесь, — прошептала я. — Не в этой картине. Здесь. И она бы... она бы гордилась тобой. Тем, кто ты есть. Даже со всеми твоими синяками и взломанными дверями.
Он закрыл глаза, и его рука накрыла мою, прижимая ее к себе. Он дрожал, но это была не слабость. Это было освобождение.
— Знаешь, что я думаю? — сказала я, глядя на мак. — Я думаю, она бы меня терпеть не могла.
Он фыркнул, и из его груди вырвался сдавленный, но настоящий смех. Он открыл глаза, и в них сквозь влагу светилось что-то новое — облегчение.
— О да, — он хрипло рассмеялся. — Она бы тебя ненавидела. Ты слишком... громкая.
— А ты слишком тихий, — парировала я, улыбаясь.
Он покачал головой, его взгляд стал пристальным и бездонно серьезным. — Раньше — да. Теперь... нет. Теперь у меня есть ты.
Он осторожно вернул картину в сейф, запер его и повернулся ко мне. Вся его броня была снята. Передо мной стоял просто человек. Мой человек.
— Пойдем, — сказал он, снова беря меня за руку. — Надоело мне тут с призраками разговаривать. Пойдем жить. Пока есть время.
И мы вышли из кабинета, оставив в нем прошлое. А впереди, за тяжелой дверью его квартиры, ждало наше непредсказуемое, мрачное и такое желанное настоящее.
Мы лежали на широком диване в гостиной, залитые послеобеденным солнцем. Я читала вслух какую-то старую книгу с полки, найденную наугад, а он лежал с закрытыми глазами, голова на моих коленях, его пальцы бессознательно переплетались с моими. В воздухе витал запах кофе и тишины — мирной, заслуженной. Мы построили свой хрупкий мирок, и он казался нерушимым.
Ключ повернулся в замке с той же неумолимой четкостью, что и прошлой ночью.
Сердце у меня упало куда-то в пятки. Я замерла с раскрытой книгой на коленях. Клинтон не шевельнулся, но все его тело мгновенно стало каменным под моими пальцами. Его рука сжала мою с такой силой, что кости хрустнули.
Алан вошел в прихожую, снимая перчатки. Его движения были отточенными, автоматическими. Он поднял голову, его взгляд, холодный и сканирующий, скользнул по холлу и… остановился на нас.
И он застыл.
Не просто остановился. Он окаменел. Его рука с смятой перчаткой застыла на полпути к консоли. Его идеально подогнанный костюм вдруг показался ему тесным. Лицо, всегда представлявшее собой маску ледяного самоконтроля, на мгновение стало совершенно пустым, а затем на нем проступило нечто совершенно новое — не гнев, не презрение, а… шок. Глубокий, всесокрушающий шок.
Его взгляд, тяжелый и неверующий, перешел с моего лица, с моей руки в руке его сына, на расслабленную позу Клинтона, на книгу у меня на коленях. Он смотрел, как будто видел призрак. Как будто законы его вселенной, в которой все имело цену и срок годности, внезапно перестали действовать.
Время растянулось. Тикали только напольные часы в углу.
Клинтон медленно, с преувеличенной неспешностью, поднял голову с моих колен и уселся, не выпуская моей руки. Его поза говорила о вызове, но в голосе, когда он заговорил, была лишь ледяная вежливость.
— Отец. Не ожидали тебя так рано.
Алан медленно опустил перчатку на консоль. Звук был оглушительно громким в тишине.
— Я вижу, — произнес он наконец. Его голос был глухим, лишенным привычной металлической твердости. Он снова посмотрел на меня, и в этот раз в его взгляде было не просто удивление. Было недоумение. Почти… растерянность. Она все еще здесь. После всего. После ночи. После утра. После его молчаливого ультиматума.
Он явно рассчитывал, что к этому времени я уже буду лишь неприятным воспоминанием, пятном, которое можно стереть чеком. А вместо этого он застал эту… домашнюю сцену. Сцену из жизни, которой в этом доме не было со времен той самой женщины, чей призрачный запах лаванды, казалось, снова повис в воздухе.
— Я здесь задержусь, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твердо. Я даже улыбнулась, легкой, едва заметной улыбкой, от которой его глаза сузились.
Он промолчал. Просто стоял и смотрел. Битва расчетов и переоценок происходила прямо у нас на глазах за его непроницаемым лицом. Он видел не просто девчонку. Он видел постоянство. Самую опасную силу из всех.
Наконец, он кивнул, коротко, резко, больше самому себе, чем нам.
— Не затрудняйте себя, — повторил он свою вчерашнюю фразу, но на этот раз в ней не было презрения. Было нечто иное — холодное признание факта. Факта нашего существования как единого целого.
Он развернулся и ушел в свой кабинет, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.
Клинтон повернулся ко мне. В его глазах не было триумфа. Было нечто более глубокое. Уважение.
— Ну вот, — прошептал он, проводя большим пальцем по моим костяшкам. — Теперь он тебя боится.
— Нет, — покачала я головой, глядя на захлопнувшуюся дверь. — Он боится нас.
И впервые я поняла, что это была правда.