Сладко-горькое наслаждение

Воздух в кабинете директора вонял дешевым дезинфектантом и лицемерием. Я сидел, развалившись в стуле, откровенно демонстрируя свое презрение ко всей этой кукольной комедии. Но внутри все было сжато в тугой, ядовитый клубок. Не из-за страха. А из-за нее. Из-за Присциллы, что сидела рядом, прямая как струна, ее пальцы были белыми от того, как сильно она вцепилась в колени.

Директор, старый хрыч с глазами-щелочками, перекладывал с места на место папку. Он брезгливо покосился на нас, будто мы были тараканами, выползшими из-под плинтуса.

— Видеоматериалы не оставляют сомнений, — он кашлянул, отодвинув от себя монитор, на котором застыл смазанный кадр: ее спина, прижатая к школьной карте, мои руки на ее талии. — В учебное время. В кабинете географии. Это… это вопиющее нарушение всех правил приличия и устава.

Я чувствовал, как по моим вискам застучала кровь. Они смотрели. Какой-то ублюдок сидел и смотрел на нее. На нас.

— Выключи, — прорычал я. Голос прозвучал низко и опасно.

Директор вздрогнул, но сделал вид, что не испугался.
—Я вызываю ваших родителей, молодой человек. И вас, мисс…

— Можете не трудиться, — холодно парировала Присцилла. Ее голос был тихим, но резал стеклом. — Моих вы не найдете. А его отец… — она метнула в меня быстрый взгляд, и в нем читалась та же ярость, что клокотала во мне, — …его отец, я думаю, уже в курсе.

Она была права. Старик наверняка уже получил звонок. И, черт побери, он, наверное, ликовал. Сбывались его самые мрачные прогнозы.

— Это основание для исключения! — директор ударил ладонью по столу, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.

Я медленно поднялся. Стул с грохотом отъехал назад. Я наклонился над столом, упираясь в него костяшками пальцев, и приблизил свое лицо к его бледной, вспотевшей физиономии.

— Слушай внимательно, старик, — прошипел я, и каждый мой звук был облит ядом. — Ты сейчас закроешь этот свой комп. Удалишь это дерьмо. И забудешь. Как страшный сон.

Он попытался сохранить достоинство. — Я не позволю себя запугивать! Я…

— Ты что, думаешь, я не знаю про твои «частные уроки» с старшеклассницами после занятий? — я сказал это почти шепотом, но он отпрянул, как от удара. Его глаза округлились. Я ухмыльнулся. У меня не было доказательств. Только слухи. Но ему хватило. — Думаешь, никто не видел, как ты провожаешь их до машины? Или хочешь, чтобы все узнали, какой ты «строгий» директор на самом деле?

Он побледнел еще сильнее. Его рука дрогнула.

В этот момент Присцилла тоже встала. Она подошла ко мне вплотную, ее плечо коснулось моего плеча. Солидарность. Ее взгляд был прикован к директору, и в нем не было ни страха, ни стыда. Только холодная, безразличная ненависть.

— Нам нечего здесь делать, — сказала она, глядя прямо на него. — Правила приличия? Вы сами их давно похоронили. Мы просто… более честные.

Я выпрямился, все еще не сводя с него взгляда. Он был сломлен. Унижен. И он знал, что мы знаем.

Через некоторое время:

Дерьмо, дерьмище, лысый мудак.
Мы все же понесли наказание.. Сука!

В воздухе висела вонь хлорки и унижения. Я вдавливал щетку в подводные камни унитаза, чувствуя, как едкий запах бьет в нос. Рядом, скрипя ведром, копошилась Присцилла. Ее волосы были убраны в небрежный пучок, на лбу выступил пот, но во взгляде — ни капли покорности. Только ярость. Такая же, что кипела и во мне.

— Надо же, — она с силой швырнула тряпку в воду. — Думали, наш роман закончится на шекспировской ноте, а он скатился к чистке сортиров.

Я хмыкнул. — Зато с антуражем.

Дверь в мужской туалет распахнулась, и на пороге возникли двое идиотов — Аарон, с своей вечной ухмылкой, и Крис, выглядевший как после допроса.

— Ну что, любовники, — Аарон прислонился к косяку, скрестив руки. — Говорят, вас по всей школе в видеоповторе показывают. Прямой эфир «Извращенцы в кабинете географии».

— Заткнись, Аарон, — буркнул я, но беззлобно.

— А нас вот за компанию подвалили, — Крис вздохнул, поднимая вторую щетку. — Меня — за миссис Хейг. Говорят, «аморальные отношения с преподавателем». Хотя это она меня соблазнила, между прочим.

Присцилла фыркнула. — А тебя, Аарон? За что удостоился?

— Курил в подсобке, — тот пожал плечами. Но, видимо, директору нужно было набрать квоту на грешников.

Мы стояли вчетвером — двое виновников, двое «сообщников» по несчастью, и два ведра с вонючей водой. Сюрреалистичная картина. Аарон принялся драить писсуар, напевая какую-то похабную песню. Крис, краснея, принялся за кабинку.

— Знаешь, — Присцилла остановилась, опершись на швабру. — Когда-нибудь мы будем вспоминать это и смеяться.

— Буду вспоминать, как ты в резиновых перчатках до локтя, — я осклабился. — Очень сексуально.

Она швырнула в меня мокрой тряпкой. Я поймал. Воздух, наполненный хлоркой, вдруг не казался таким удушающим.

— Эй, любовники, — окликнул нас Аарон. — А если серьезно. Вы же понимаете, что теперь вы — официально самые легендарные ученики этой конторы? Вы затмили даже подвиг Криса с училкой английского.

Крис сгорбился еще сильнее. — Я не горжусь этим.

— А мы гордимся? — Присцилла посмотрела на меня, и в ее глазах плескался тот самый, знакомый до дрожи, огонь. — Мы просто… есть. А они пытаются нас наказать за то, что мы дышим слишком громко. И смотрим друг на друга слишком голодно.

Я подошел к ней, отбросив щетку. Не обращая внимания на Аарона, который присвистнул, и на Криса, который смущенно отвернулся. Я взял ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. Ее руки в огромных желтых перчатках повисли в воздухе.

— Знаешь, что самое ироничное? — прошептал я так, чтобы слышала только она. — Что именно здесь, в этой вонючей каморке, драя эти долбаные унитазы, я понял… что мне абсолютно наплевать. На них. На правила. На все. Пока ты здесь.

Она улыбнулась. Та самая, опасная, моя улыбка.

— Да, — просто сказала она. — Я знаю.

— Эй, директор разрешил вам тут устраивать вторую часть? — крикнул Аарон. — Или продолжим отмывать грехи? У меня свидание через час.

Мы разомкнулись. Я поднял щетку. Она взяла швабру. Мы обменялись взглядами. Это было не наказание. Это была наша территория. Захваченная, вонючая, но своя. И мы были здесь вместе. Со своей бандой. Со своим дерьмом. И это было
чертовски прекрасно.

Воздух в мужском туалете был такой, что хоть топор вешай — смесь хлорки, мужского пота и похабных песен Аарона, который драил писсуар с энтузиазмом оперной дивы. Мы с Присциллой уже вошли в раж, превратившись в роботов-уборщиков. Как вдруг Крис, вечный магнит на всякую дичь, полез на подоконник и спрыгнул с добычей.

— Эй, смотрите, что я нашел! — он торжествующе потряс маленькой коробочкой.

Я присмотрелся. Белая упаковка с розовой полоской. Тест на беременность. Незапечатанный. Лежал на подоконнике, как будто ждал своего звездного часа.

— Опа! — Аарон бросил щетку и подошел с видом эксперта. — Похоже, миссис Хейг опять залетела от твоего обаяния, Крис. Или это новый школьный проект по биологии?

Крис закатил глаза,  и сунул коробочку мне, словно это была горячая картошка. — На, это тебе. Ты же у нас главный по непредвиденным обстоятельствам.

Я взял эту штуку. Присцилла замерла с тряпкой в руках, ее глаза стали размером с блюдце. Выглядела она так, будто увидела призрака, и этот призрак был с положительным результатом.

— Эм, — сказал я, вращая коробочку в руках. — Так... неожиданный поворот сюжета. Наш школьный туалет теперь еще и пункт выдачи судьбоносных новостей?

Я посмотрел на Присциллу. Она казалась такой растерянной, что я чуть не рассмеялся.

— Что, испугалась? — я подмигнул ей. — Думала, это от наших платонических бесед у карты по географии?

Она наконец вышла из ступора и швырнула в меня мокрой тряпкой. — Заткнись, придурок!

— Эй, осторожно! — Аарон подхватил тряпку. — Это же будущий папаша, обращаться надо бережно!

Я с притворной серьезностью осмотрел коробку. — Знаешь, дорогая, — сказал я Присцилле, — если что, наш ребенок будет зачат в священном месте — среди художественной галереи мужского достоинства. Это ж какая уникальная предыстория!

Она фыркнула, но уголки ее губ дрогнули. — Он будет первым ребенком, который научится читать по стенам туалета.

— И разбираться в анатомии, — добавил Аарон с важным видом.

Я с размаху швырнул тест в мусорное ведро. — Ну его. Одноразовые сюрпризы оставляем для директора.

Присцилла наконец рассмеялась. — Да уж, хватит с нас одного апокалипсиса на день.

— Ребята, — вздохнул Крис, — может, продолжим? А то я уже начал мечтать о карьере профессионального уборщика.

Мы вернулись к нашим щеткам. Аарон, недолго думая, достал маркер и нарисовал на стене рядом с галереей членов кривенький детский колясок с подписью: «Резерв на будущее».

Присцилла покачала головой. — Вы все совершенно неисправимы.

— Зато весело, — сказал я, намыливая щетку. — Наш роман теперь включает в себя и тест на беременность, найденный в мужском туалете. Это ж уровень голливудской комедии.

— С рейтингом — уточнила она.

— Естественно, — я ухмыльнулся. — Добро пожаловать в наше сумасшедшее кино, дорогая.

И мы пошли дальше драить унитазы, оставив за спиной один маленький, никому не нужный тест и кучу дурацких шуток. Потому что с нами даже конец света был бы смешным.

Присцилла с отвращением подняла ведро с водой, которая к тому моменту больше походила на бульон из бактериологического оружия.

— Иду за чистой, — бросила она, направляясь к выходу. — А вы тут пока... не плодите новых членов на стенах. Одной галереи на школу достаточно.

Аарон, услышав это, тут же достал маркер и с деловым видом направился к свободному участку стены. Я только вздохнул.

Как только дверь за ней закрылась, Крис откашлялся. Он нервно перебирал щетку в руках, глядя куда-то в сторону писсуаров.

— Слушай, Клинтон... — начал он нерешительно. — Я, конечно, не в тему, может... но...

— Говори уже, — буркнул я, оттирая какую-то особенно въевшуюся мерзость с ручки кабинки. — Только, умоляю, без новых теорий заговора.

— Ну, тот тест... — Крис покраснел. — Вы же с Присциллой... это... вообще об этом говорили? О детях?

Я так и замер с щеткой на полпути. Аарон застыл с маркером у стены, рот приоткрылся.

— Боже, Крис, — прошептал Аарон с благоговейным ужасом. — Ты сейчас спросил, не хочет ли Годзилла завести морскую свинку.

— Я просто... — Крис заерзал. — Ну, вы же серьезно все. А это... обычно люди об этом думают.

Я медленно выпрямился. Отложил щетку. Повернулся к нему.

— Слушай внимательно, — сказал я, и голос прозвучал тише обычного, но с такой железной интонацией, что Крис напрягся. — Если бы ты спросил меня вчера, я бы сказал, что дети — это слабость. Глупость. Яма, в которую сливают все свои амбиции.

Я посмотрел на дверь, за которой ушла Присцилла.

— А сейчас... — я провел рукой по лицу, смахивая капли хлорной воды. — Сейчас я думаю, что если бы это случилось... если бы она... — я не мог подобрать слов. Такой банальной, такой огромной и пугающей фразы. — ...то этот ребенок получил бы в наследство чертовски сломанных родителей. Но он был бы самым защищенным ребенком на свете. Потому что мы с ней... мы не умеем любить наполовину.

В туалете повисла тишина. Даже Аарон не нашел что сказать.

— И мы бы... — я снова посмотрел на Криса, — ...мы бы сожгли дотла весь этот чертов мир, если бы он посмел сделать ему больно. Понял?

Крис молча кивнул. Его лицо выражало нечто среднее между ужасом и уважением.

В этот момент дверь распахнулась, и вернулась Присцилла с полным ведром чистой воды.

— Ну что, — сказала она, ставя ведро с таким звонким стуком, что мы все вздрогнули. — Продолжаем отмывать грехи человечества или вы тут уже успели решить демографические проблемы планеты?

Аарон фыркнул. Крис быстро наклонился над своим участком пола. А я посмотрел на нее — на ее уверенные движения, на сталь в глазах, на ту бездну силы, что таилась в ее хрупкости.

— Нет, дорогая, — сказал я, поднимая свою щетку. Уголки губ сами собой потянулись вверх. — Просто Крис спрашивал, не хотим ли мы завести морскую свинку.

Она подняла бровь. — Только если она научится драить унитазы.

И мы снова погрузились в работу. Но где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и бравады, теплилась новая, странная мысль. Не о страхе. Не об ответственности. А о том, что даже в самом мрачном нашем мире может найтись место для чего-то хрупкого. И мы, с нашими взломанными дверями и грязными щетками, возможно, смогли бы это что-то защитить.

Но это... это были мысли на потом.

Я отодвинул занавеску, чтобы открыть окно и замер. У тротуара, словно черная акула у рифа, припарковался новенький Мерседес. Дверь открылась, и оттуда вышел он.

Новенький. Сразу видно. Слишком чистые кроссовки, слишком аккуратная стрижка, слишком уверенная поза человека, который никогда не драил унитазы за похабные рисунки. Он оглядел школу взглядом хозяина, поправил рубашку и пошел ко входу.

Ведро в моей руне заскрипело. Я не осознавал, что сжимаю его так сильно.

— Ну и? — раздался за моей спиной голос Присциллы. — Там ядерная война началась или просто красивый вид?

Я не отворачивался. Следил за каждым движением незнакомца. За тем, как он исчез за дверью.

— Ничего, — буркнул я, отходя от окна и с силой ставя ведро на пол. Вода хлюпнула через край. — Просто... новенький.

Крис  тут же оживился. — О, свежая кровь! Надеюсь, он веселый. Надоело уже с вами, мрачными типами, тут тусоваться.

— Он не наш тип, — почему-то сквозь зубы выдавил я.

Присцилла подошла ко мне ближе. Ее глаза сузились.

— И что в нем такого? — спросила она тихо, изучая мое лицо.

Во-первых, его машина. Во-вторых, его осанка. В-третьих, то, как он смотрел на это место — как на временную остановку. Но я не сказал этого вслух. Вместо этого я пожал плечами.

— Просто еще один пай-мальчик. Скучно.

Но внутри все сжалось в холодный комок. Это была не просто ревность. Это было предчувствие. Чувство, что наш хрупкий, выстраданный мирок вот-вот накроет новой волной дерьма. И эта волна приехала на дорогой немецкой машине.

Я посмотрел на Присциллу. Она все еще смотрела на меня с легким подозрением.

— Не смотри на него, — неожиданно для себя вырвалось у меня.

Она удивленно подняла бровь, а потом ее губы тронула медленная, опасная улыбка.

— А что? Боишься конкуренции, Клинтон?

Я шагнул к ней, заслонив собой все остальное.

— Нет, — прошипел я. — Я просто не люблю, когда трогают мое.

В ее глазах вспыхнул знакомый огонь. Огонь, который говорил, что игра только начинается. И что этот новенький, сам того не зная, уже стал пешкой в нашей войне.

А где-то в коридоре уже раздавались его шаги. Твердые, уверенные. Чужие.

Присцилла:

Мы вывалились из туалета, как выброшенный на берег десант — пропахшие хлоркой, с мокрыми волосами и пустыми ведрами. Директор, стоявший у лестницы, холодным взглядом выловил Клинтона из нашей толпы.

— Клинтон, ко мне, — бросил он коротко, и по тону было ясно — разговор предстоит неприятный.

Клинтон бросил на меня быстрый взгляд — «не уходи далеко» — и поплелся за директором, плечи его были напряжены готовностью к бою.

Аарон и Крис сразу же слились в направлении выхода, бормоча что-то о срочных делах. А я повернула обратно, к гардеробу. Куртка Клинтона осталась там, и я знала, что он будет рычать, если замерзнет по дороге домой.

Школьный холл после уроков — это особое состояние. Пусто, тихо, только призраки прошедшего дня витают в воздухе. Я шла, глядя под ноги, чувствуя, как от моей формы пахнет химией и унижением.

Я повернула за угол, и тут же столкнулась с кем-то. Сильно. Чуть не отлетела.

— Ой, простите! — автоматически вырвалось у меня, поднимая голову.

И замерла.

Передо мной стоял Он. Тот самый, из мерседеса. Новенький. Так близко я видела его впервые. Высокий, почти как Клинтон, но с другой статью — не грубой силой, а подтянутой спортивной собранностью. И глаза... Светло-серые. Прозрачные, как лед на луже в первый морозец. Они смотрели на меня с неподдельным интересом и легким замешательством.

— Это я должен извиниться, — сказал он. Голос был спокойным, приятным баритоном, без нахальности Аарона и без хриплой горечи Клинтона. — Я не смотрел, куда иду.

Его взгляд скользнул по мне, по моей растрепанной форме, по мокрым прядям волос, и я вдруг дико остро почувствовала, как пахну хлоркой. Я видела, как он это заметил. Но в его глазах не было ни брезгливости, ни насмешки. Был просто... интерес.

— Ничего, — выдавила я, отступая на шаг и ловя себя на мысли, что пытаюсь распрямить плечи. — Я тоже... была в мыслях.

Он улыбнулся. Легко, нефорсированно. — Я Мэттью. Сегодня мой первый день.

«Я Присцилла», — чуть не сорвалось с языка. Но что-то удержало. Вместо этого я просто кивнула.

— Вижу. Добро пожаловать в ад.

Его улыбка стала шире. — Уже успел понять. Ищу кабинет химии. Кажется, заблудился.

Светло-серые глаза изучали меня так пристально, что по коже побежали мурашки. Это был не тот вызывающий, пожирающий взгляд Клинтона. Этот был... аналитическим. Считывающим. И от этого было не менее некомфортно.

— По коридору налево, третий кабинет, — быстро сказала я, указывая рукой.

— Благодарю, — он кивнул, но не уходил. Его взгляд на секунду задержался на моем лице, будто он что-то искал или запоминал. — Надеюсь, я не слишком испугал тебя.

«Испугал? Нет. Смутил? Черт возьми, да».

— Со мной не так просто справиться, — сказала я, и в голосе невольно прозвучали знакомые нотки дерзости. Нотки, которые обычно включались для Клинтона.

Мэттью снова улыбнулся, как будто поймал что-то. — В этом не сомневаюсь. Тогда... до скорого, Присцилла.

Он произнес мое имя как предположение, как вопрос. И, не дожидаясь ответа, мягко кивнул и пошел в указанном направлении. Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя странное дрожание в коленях.

И в этот момент из кабинета директора вышел Клинтон. Его лицо было темной грозовой тучей. Он сразу увидел меня, увидел мое выражение лица, а потом его взгляд рванулся по коридору к удаляющейся спине Мэттью.

— Что он тебе сказал? — его голос прозвучал как скрежет камней.

Я обернулась к нему, все еще чувствуя на себе призрачное тепло того, сероглазого взгляда.

— Ничего, — сказала я, заставляя себя улыбнуться. — Просто спросил дорогу.

Но в воздухе уже висело новое, незнакомое напряжение. И я понимала — лед тронулся.

Улыбка застыла у меня на губах. Воздух в коридоре вдруг стал густым и тяжелым.

«Тогда... до скорого, Присцилла».

Его слова прозвучали у меня в ушах снова, чисто и отчетливо, как удар колокола. И вдруг, с запозданием на пару секунд, в мой мозг ударила простая, леденящая мысль.

Я не говорила ему своего имени.

Никогда. Ни единого раза. Наше столкновение длилось меньше минуты. Я сказала «ничего», сказала про ад, указала дорогу... но никогда не представилась.

Ледяная струя пробежала по позвоночнику. Вся та легкая, смущенная теплота, что возникла от его внимания, мгновенно испарилась, сменившись настороженностью, острой и колючей, как шипы.

Я стояла, глядя в пустоту коридора, куда он скрылся, и чувствовала, как мурашки бегут по моим рукам.

Как?

Он новенький. Первый день. Откуда он мог знать? Он спросил у кого-то? Увидел в списках? Но чтобы так сразу, столкнувшись со мной в пустом коридоре, так уверенно назвать меня по имени?

Это была не случайность. Это не было милой находчивостью. Это было... знание. И за этим знанием стояло что-то еще.

— Эй.

Голос Клинтона прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. Он стоял рядом, его лицо все еще было мрачным, но теперь в глазах читалась тревога, вызванная моим выражением.

— Что с тобой? — его взгляд стал пристальным, сканирующим. — Что он сделал?

Я медленно перевела на него взгляд. Голос мой прозвучал приглушенно и странно ровно.

— Я не говорила ему, как меня зовут.

Клинтон замер. Секунду он просто смотрел на меня, переваривая эту информацию. Потом его челюсть напряглась, а глаза сузились до щелочек, становясь опасными. Он резко повернул голову в ту сторону, где исчез Мэттью, и все его тело излучало внезапную, готовую к взрыву агрессию.

— Что? — это было не вопрос, а низкое, звериное рычание.

— Он назвал меня по имени, — повторила я, и теперь собственными ушами слышала, как это звучало жутко. — Я не представлялась.

В воздухе между нами повисло новое, куда более грозное напряжение. Все наши глупые шутки про унитазы и тесты на беременность испарились без следа. Теперь здесь, в этом пустом школьном коридоре, пахло другой угрозой. Не явной, как удар кулака, а скрытой, скользкой и куда более опасной.

Клинтон шагнул ко мне ближе, его рука инстинктивно легла мне на плечо, нежно, но с такой силой, что говорила о желании заслонить собой.

— Хорошо, — прошипел он, и в его голосе была та самая сталь, что появлялась перед дракой. — Очень хорошо. Значит, игра начинается по-настоящему.

А где-то в глубине школы, парень со светло-серыми глазами, наверное, уже находил кабинет химии. И улыбался.