Часть девятнадцатая.
Я сидел в гостиной, в кромешной тишине, если не считать гул собственных мыслей. Они все крутились вокруг нее.
И тут тишину разорвало.
Не звонок. Не стук. А тот самый, уже знакомый до тошноты, звук - скрип двери. Опять. Снова эта ее дурацкая, бесивая привычка - входить, без спроса, взламывая все на своем пути. Я даже не пошевелился. Просто стиснул зубы и ждал. Ждал, когда явится сам дьявол в юбке.
Дверь распахнулась, и там, в рамке из уличного света, стояла она. В том самом своем черном плаще, что делало ее похожей на падшего ангела. Воздух сгустился, наполнился запахом ночи и ее духов - сладких, с горьковатым послевкусием.
Мы молча смерили друг друга взглядами. В ее глазах я прочел ту же дикую смесь вызова и любопытства, что сводила меня с ума с самого начала.
А потом ее пальцы потянулись к застежке.
Щелчок. Единственный, громкий, как выстрел. Пряжка расстегнулась, и плащ разомкнулся. Она не стала медлить, не стала растягивать момент для театрального эффекта. Она одним плавным, решительным движением сбросила его с плеч.
Тяжелая ткань прошелестела и бесшумно упала к ее ногам, темным ореолом на полу.
И она осталась стоять передо мной. Совсем другая. Без защиты. Без притворства. В черном полупрозрачном нижнем белье которое вдруг казалось таким желанным. Весь ее вид кричал об одном: «Я здесь. Я пришла. Что ты теперь будешь делать?»
А я сидел и смотрел. И чувствовал, как вся моя злость, все мои анализы и планы разом испаряются, оставляя лишь одно жгучее, нестерпимое желание переломить ее своеволие.
И трахнуть её прямо сейчас.
- Что, Клинтон? - она сделала шаг вперед, подняв подбородок. Ее губы тронула насмешливая улыбка. - Не ждал? Или как раз ждал?
Во мне что-то сорвалось с цепи. Все эти дни ожидания, все эти мысли, вся ярость и желание - все смешалось в один сплошной рев в ушах.
Я не помню, как вскочил. Помню только, как мое кресло с грохотом отлетело назад. Помню, как ее глаза вдруг расширились - на долю секунды в них мелькнул не вызов, а чистейший, животный страх. Это было то, что мне было нужно.
Я набросился на нее.
Не как человек. Как зверь. Голодный, загнанный в угол, сорвавшийся с привязи. Я схватил ее за плечи, чувствуя, как костяшки моих пальцев впиваются в ее кожу, и с силой прижал к стене. Тело ее упруго отозвалось на удар. Она вскрикнула - коротко, задыхаясь.
- Зачем ты пришла? - прошипел я ей в губы, чувствуя, как ее дыхание, горячее и прерывистое, смешивается с моим. - А? Чтобы поиграть?
Я прижался всем телом к ней, чувствуя под грубой тканью моей рубашки ее кружево, ее жар, ее бешено колотящееся сердце.
- Я покажу тебе, как восхитительно ты выглядишь когда скачешь на моем члене, - мои пальцы впились в ее волосы, запрокидывая ее голову, обнажая горло. Я прижался губами к его основанию, чувствуя пульсацию жизни под тонкой кожей. Она вздрогнула всем телом, ее пальцы впились в мои предплечья, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться.
Все произошло слишком быстро, легко- по животному. На диване она уже скакала на мне как чертова шлюха. Прекрасно, совершенно, фантазийно.
Мои руки сжимали её бедра, на которых уже не первые синяки от моих рук. Её стоны, быстрые движения, шлепки. Блядь это все было чертовски возбуждающе.
Я кусал её набухшие соски, лизал и всасывал, она кричала мое имя на всю гостиную. Это лучше чем любые наркотики. Мы сжирали друг друга как голодные собаки, наши языки сливались в один узел любви, покорности в друг друге.
-При.. Присцилла- это было последнее слово которое я черт возьми произнес после того как первый кончил.
-Я выиграла- с яхидной ухмылкой говорит она.
-Закрой рот уже- мой рот завладел её ртом в ту же секунду.
Вся комната плыла. Запах ее кожи, ее волос, ее дыхание - все это было единственным, что существовало в мире.
Я чувствовал сквозь кожу, и дикий, животный трепет, который бежал по ней каждый раз, когда мои губы находили новое место. Мы были двумя зверями в логове, забывшими обо всем.
Скрип двери. Старый, знакомый, ненавистный скрип входной двери.
Я медленно, через силу, повернул голову.
Он стоял там. Мой отец. В безупречном костюме от портного с Савил-Роу, с лицом, высеченным из льда. В одной руке - портфель из крокодиловой кожи, в другой - ключи от моего же дома, которые он всегда при себе держал «на всякий случай». Его взгляд, холодный и оценивающий, как у аудитора на проверке, скользнул по комнате.
Он смотрел не с осуждением. А с презрением. С легкой, унизительной брезгливостью, будто застал не сына с женщиной, а двух дворовых псов в конуре.
Тишина стала физически давить на уши.
Он перевел этот ледяной взгляд на меня. Прямо в меня.
- Ясно, - произнес он голосом, лишенным каких-либо интонаций. Голосом, которым объявлял на совете директоров о увольнениях. - Значит, «обдумывание» стратегии поглощения конкурентов выглядит именно так.
У меня перехватило дыхание. Не от стыда. От ярости. Белой, слепой ярости, что он посмел войти, посмотреть на нее, осквернить этот момент своим циничным присутствием.
- Выйди, - прошипел я. Голос был низким, звериным, не моим. - Сейчас же.
Он даже бровью не повел. Его взгляд на секунду задержался на Присцилле, на ее сжавшихся плечах, на ее испуганном, но полном дерзости лице, и в его глазах мелькнуло что-то... расчетливое.
- Не затрудняй себя, - холодно бросил он, поворачиваясь чтобы уйти. - У тебя, я вижу, и так полно неотложных дел. Мы поговорим завтра. В девять.
Он развернулся и вышел так же неспешно, как и вошел. Его шаги затихли. Щелчок входной двери прозвучал громче выстрела.
Я сидел, оголенный, униженный не своим видом, а его взглядом. Его ледяным, покупающим все и вся спокойствием. Я чувствовал, как ее рука дрожит на моей спине.
- Клинтон... - ее голос был тихим, надтреснутым.
Этот шёпот, полный непонятной жалости или страха, стал спичкой, брошенной в бензин. Я резко рванулся с дивана,с такой силой, что пружины взвыли. Она ахнула, отпрянув назад, прижимая к груди смятый плащ.
Не оборачиваясь, хватая с пола свои джинсы. Голос хрипел, будто мне в горле застряли битые стекла. - Он явно получил свое представление, дьявол!
Я резко повернулся к ней. Она сидела, прикрытая, с огромными глазами, в которых читался уже не испуг, а нарастающая, ответная ярость. Та же, что клокотала во мне.
- Твой отец... Он просто...
- Он просто купил это! - я взревел, ударив кулаком по спинке кресла. Дерево треснуло. - Он купил эти стены, этот воздух, который мы сейчас вдыхаем! Он купил право входить, когда ему вздумается, и смотреть на тебя, как на вещь! Как на мою новую дорогую игрушку!
Я сделал шаг к дивану, навис над ней. Она не отпрянула, ее подбородок дерзко взлетел вверх.
- А я что? Для тебя я что, Клинтон? Игрушка? Вещь? - ее голос зазвенел, в нем появились стальные нотки.
Я наклонился ниже, так что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовал ее прерывистое, злое дыхание.
- Ты - единственное, что он не может купить, - выдохнул я, и в моих словах была не нежность, а горькое, ядовитое признание. - Единственное, что сводит его с ума. Потому что ты дикая. Потому что ты чужая. Потому что ты моя. И он ненавидит все, что не может положить себе в карман.
Я отшатнулся, схватил с пола ее черное нижнее белье, и швырнул ей в лицо.
- Одевайся.
- Что? - она смотрела на меня в изумлении, сжимая в руках трусики.
- Я сказал, одевайся! - мой крик снова сорвался на рык. - Он ждет, что ты сбежишь. Ждет, что ты спрячешься. Ждет, что ты будешь дрожать здесь, пока он в своем кабинете пьет виски за тридцать лет и подсчитывает убытки от моего «неподобающего поведения»!
Присцилла:
Я стояла перед массивной дверью кабинета Адама Блэукстоуна, чувствуя, как поджилки холодеют. Это была не дверь, а кусок полированного ореха, начищенный до зеркального блеска, как гроб для чьей-то воли. Я видела в нем свое искаженное отражение — слишком юное, слишком бледное, слишком… дешевое на фоне этой позолоты.
Но я не для того прошла через ад его сына, через взломанные двери и взгляды, полные презрения, чтобы споткнуться о порог.
Я вошла без стука.
Воздух внутри был густым и холодным, пахло старыми книгами, дорогим кожаным креслом и деньгами. Очень большими деньгами. За столом, похожим на плаху, сидел он. Холодный бизнесмен с глазами, как у бухгалтера, подсчитывающего убытки.
Он не удивился. Поднял на меня взгляд, медленный, оценивающий. Я почувствовала себя лотом на аукционе.
— Мисс Присцилла, — произнес он. Мое имя в его устах звучало как обвинение.
Я подошла к столу, упираясь пальцами в полированную древесину. Не для опоры. Чтобы оставить на ней следы.
— Мы поговорим, — заявила я. Голос не дрогнул, к моему удивлению.
— Сомневаюсь, что у нас есть общие темы, — он отложил перо. — Если это о денежной компенсации…
Я рассмеялась. Коротко, резко. Этот звук казался кощунственным в его стерильной тишине.
— Вы действительно все меряете деньгами? Даже его? — я кивнула в сторону, будто его сын стоял за дверью. — Вы думаете, я очередная дура, которая надеется урвать кусок от вашей империи?
Он сложил руки. Ждал.
— Я не шлюха, мистер Алан. И ваш сын для меня не кошелек. Хотя вам, наверное, проще в это верить.
— Что же вы тогда, по-вашему? — в его голосе прозвучала легкая, ядовитая насмешка. — Спасительница? Юная романтичная душа, которая увидела в моем сыне «ранимую натуру»?
Я выпрямилась. Вдохнула этот стерильный, мертвый воздух.
— Я — его сообщник. Его тень. Его единственное дерьмо, которое вы не можете контролировать. Он бьет грушу до кровавых костяшек, а я взламываю двери. Он ненавидит весь мир, а я просто принимаю это. Мы не целуемся при луне, мистер Алан. Мы оставляем друг на друге синяки. И это честнее всех ваших контрактов.
Я увидела, как его пальцы чуть сжались. Мельчайшая трещина в ледяной маске.
— Вы думаете, это что-то доказывает?
— Это доказывает, что я не уйду, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый звук впился в него, как игла. — Вы можете вычеркнуть его из завещания. Можете отрезать все счета. Можете поставить у этого дома охрану. Но я все равно приду. Потому что он ждет. Потому что мы — одно и то же. Два сломанных механизма, которые скрипят, но не ломаются. И вам с этим придется смиститься.
Я повернулась и пошла к выходу. Неуклюже, не так грациозно, как хотелось бы. Но я шла, чувствуя его взгляд на своей спине. Он не был больше взглядом хозяина, смотрящего на прислугу. Это был взгляд противника, впервые увидевшего угрозу.
Я не доказала, что я хорошая. Я доказала, что я — опасная. И для таких, как он, это единственное, что имеет значение.
Я вышла из кабинета, притворив за собой ту самую дубовую дверь, что казалась такой неподъемной. Воздух в коридоре показался мне внезапно легким, словно я только что вынырнула из ледяной воды. В жилах все еще гудела адреналиновая дрожь, а в ушах стоял звон от собственной наглости. Я сделала это. Я сказала ему все в лицо.
И тогда я подняла глаза.
И увидела его.
Клинтон стоял, прислонившись к стене напротив, руки в карманах, но в его позе не было привычной расслабленности. Он был напряжен, как струна. Он смотрел на меня. Не так, как смотрел всегда — с голодом, с яростью, с вызовом.
В его глазах, всегда таких жестких, таких защищенных, было что-то новое. Что-то чистое и беззащитное. Что-то разбитое и в то же время собранное заново.
Он слышал. Все. Каждое слово.
Мы замерли, словно в подвешенном состоянии. Тишина между нами была густой, но теперь она не была враждебной. Она была... признательной.
Он медленно оттолкнулся от стены. Его шаги были бесшумными по мягкому ковру. Он подошел ко мне так близко, что я снова почувствовала его тепло, запах его кожи — теперь без примеси ярости, только чистая, обнаженная интенсивность.
Он не сказал ни слова. Его рука поднялась, и пальцы, обычно такие грубые и требовательные, с невероятной, почти пугающей нежностью коснулись моей щеки. Он провел большим пальцем по моей коже, словно стирая невидимую пыль от того кабинета, сметая последние следы его отца.
И в его взгляде, пристальном и глубоком, я прочитала это. Не страсть. Не одержимость. Не потребность.
Любовь.
Настоящую, неотфильтрованную. Ту, что он, вероятно, никогда и никому не показывал. Ту, что прятал где-то очень глубоко, под всеми этими слоями боли и гнева.
«Сообщник. Тень. Единственное дерьмо, которое он не может контролировать».
Он слышал. И он согласился.
Его губы тронули едва заметная улыбка — не насмешливая, не злая. Уставшая. И бесконечно благодарная.
— Дурочка моя, — прошептал он хрипло, и в этом одном слове было больше нежности, чем в тысячах поэм. — Теперь он тебя возненавидит по-настоящему.
— А я разве не для этого? — выдохнула я, чувствуя, как что-то тяжелое и ледяное внутри меня наконец-то тает.
Он не ответил. Он просто притянул меня к себе, и его объятие было не для захвата, а для приюта. И я знала — мы больше не просто два сломанных механизма. Мы — целое. И никакие дубовые двери в мире не были для нас преградой.
Его объятие было не просто прикосновением. Это было укрытие. Крепость из мускулов и тепла, в стенах которой трепетало что-то новое, хрупкое и оголенное — его доверие. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая знакомый запах кожи, дыма и чего-то острого, что было просто им. Мое собственное сердце колотилось уже не от страха, а от чего-то безмерно большего.
Он оторвался от меня всего на сантиметр, чтобы его взгляд снова мог пронзить меня насквозь. Его руки скользнули с моей спины на плечи, держа с той силой, что граничила с болезненностью, будто он все еще боялся, что я растворюсь.
— «Два сломанных механизма»? — процитировал он мои же слова, и в его низком голосе слышался сломанный смешок. — Черт возьми, Присцилла. Ты вломилась не только в его кабинет. Ты вломилась прямо в меня.
Он потянул меня за собой, не отпуская, не давая опомниться. Мы шли по бесконечно длинному коридору, мимо безмолвных портретов его предков с каменными лицами. Но теперь их взгляды казались не осуждающими, а просто пустыми. Они ничего не значили. Единственное, что имело значение, было жаркое пятно его ладони на моей спине.
Он привел меня не в спальню. Он втянул меня в огромную, пустую гостиную, где шторы были еще не раздвинуты, и утренний свет едва пробивался сквозь тяжелый бархат, окрашивая все в таинственные сизые тона. Он остановился посреди комнаты, на огромном персидском ковре, и снова привлек меня к себе.
— Он думает, что может все купить. Все контролировать, — прошептал Клинтон, его губы коснулись моего виска, и это было похоже на клятву. — Но тебя. Твою наглость. Твою… чертову сумасшедшую верность. Этого он не покупал. Этого он никогда не получит.
Он откинул голову назад, заставляя меня посмотреть на него.
— Ты поняла, что ты сейчас сделала? — в его глазах плясали черти. Не злые, а ликующие. — Ты не просила. Ты не оправдывалась. Ты предъявила. Как равная. Ты заставила его увидеть в тебе силу. А он ненавидит силу, которую не может подчинить.
Я провела рукой по его щеке, по жесткой щетине, чувствуя напряжение его челюсти. Впервые я делала это без тени страха, без расчета. Просто потому, что могла.
— Я сказала ему правду, — ответила я просто. — Я сказала, что мы — одно и то же.
Он поймал мою руку, прижал ее к своему сердцу. Под ладонью я чувствовала его бешеный, неистовый ритм. Он дышал так, словно только что пробежал марафон.
— Раньше я думал, что мы просто горим вместе, — сказал он, и его голос был глухим и серьезным. — Что мы сожжем друг друга дотла, и от нас останется только пепел. А теперь… — он покачал головой, и в его взгляде читалось почти недоумение. — Теперь я понимаю, что это не огонь. Это… фундамент. Дикий, кривой, собранный из обломков. Но он держит.
Он снова притянул меня, и на этот раз его поцелуй был другим. В нем не было отчаяния голодного зверя. В нем была медленная, устрашающе глубокая уверенность. Это был поцелуй человека, который не просто берет, а признает. Признает своим. Не как собственность. Как часть самого себя.
Когда мы наконец разорвали объятия, чтобы перевести дух, он не отпустил мою руку.
— Он не оставит это просто так, — предупредил он, но в его тоне не было страха. Было предвкушение.
Я улыбнулась. Та самая дерзкая, опасная улыбка, что сводила его с ума с самого начала.
— Пусть попробует. У нас есть что ему противопоставить.
Он рассмеялся — низко, гортанно, искренне. И в этом смехе, в этой полутемной комнате, среди призраков его прошлого, наше будущее, мрачное, непредсказуемое и наше собственное, наконец-то началось.
...
Алан:
Мысль о ней. О той девчонке, что посмела вломиться в мой кабинет и бросать слова, как обрезки гвоздей.
Мне нужно было увидеть это самому. Убедиться, что мой сын одумался. Что эта вспышка неподобающего чувства угасла, как и все остальное в его жизни, что я не мог контролировать.
Дверь в его спальню была приоткрыта. Я толкнул ее беззвучно, привыкший к тому, что мои желания — закон даже для пространства моего дома.
И замер.
Они спали.
Не в разметанных страстью позах, не как воры, укрывшиеся от погони. Они спали, сплетенные воедино, как… как два саженца, выросшие так близко, что их стволы срослись. Мой сын, чье тело даже во сне всегда было сжато в комок ярости, лежал расслабленный, раскинув руку. Его ладонь покоилась на ее талии, пальцы слегка сжимали ткань ее футболки — не с жадностью, а с… уверенностью. Собственностью иного рода. Не той, что покупают. А той, что дарят.
Ее голова лежала на его руке, лицо было обращено к свету из окна. И на этом лице, обычно таком колючем и дерзком, был мир. Абсолютный, безмятежный мир. И на его лице… Боже. Оно было гладким. Без морщин гнева, без привычной усмешки. Он выглядел мальчишкой. Моим мальчиком.
И вдруг воздух в комнате ударил мне в ноздри. Не духи. Не дорогое мыло. А запах лаванды. Слабый, едва уловимый. Ее запах. Запах Марианны моей погибшей жены, и матери моего сына.
Сердце сжалось в груди, как от удара током. Не метафорически. Физически, до боли.
И я не просто вспомнил. Я ощутил.
Не картинку из прошлого. А тяжесть ее головы на моем плече. Шелковистость ее волос под моими губами. Тепло ее спины, прижатой ко мне. Тихий звук ее дыхания, который был для меня большей музыкой, чем все симфонии мира. Я стоял так же, в дверях нашей спальни, много лет назад, и смотрел на нее. И чувствовал не триумф, не власть. А нечто огромное и хрупкое, что заставляло мое собственное, всегда расчетливое сердце биться в унисон с ее.
То чувство. Я похоронил его вместе с ней. Заменил сделками, отчетами, властью. Все, чего мог коснуться. Все, что мог контролировать.
А теперь я смотрел на своего сына. И видел в его позе, в его спокойном лице то самое, от чего я сбежал. То, что считал слабостью.
Но это не выглядело слабостью. Это выглядело… силой. Силой, которой у меня не было.
Ледяная скорлупа, что много лет заменяла мне душу, с треском разошлась. Из трещины хлынуло нечто старое, выцветшее и оттого еще более жгучее. Боль. Тоска. Сожаление. Осознание, что, пытаясь оградить его от боли, которую принесла мне любовь, я оградил его от всего. И он, мой упрямый, сломанный мальчик, нашел это сам. Нашел в этой дерзкой, нищей девчонке, которая была на него похожа.
Я не вошел. Не разбудил их грубым словом. Не произнес ни единой фразы, которая вернула бы все на круги своя. Я просто отступил. Медленно, как старик, которого время наконец-то догнало. Прикрыл дверь, оставив их в их коконе тишины и доверия.
Я повернулся и пошел прочь, в гнетущую пустоту своего кабинета. Но на этот раз запах лаванды, призрачный и неуловимый, преследовал меня. И впервые за много лет я почувствовал не вес своей власти, а всю тяжесть того, что я навсегда утратил. И что мой сын, вопреки мне, обрел.