неизбежность.
Белая палата давила на мозг. Казалось, что это начало погибели. Простыня липла к телу, пропитанная потом, а под головой хрустела жёсткая подушка с запахом дезинфекции. Веки были тяжёлыми, но закрывать глаза — означало снова видеть сны, обрывки, лица, кровь, Алису.
Ломка ползла по телу, как яд. Его била дрожь, руки сводило судорогой, в животе бушевал огонь, будто его обмазали изнутри кислотой. Казалось, каждую кость в теле выворачивают наизнанку, а нервы горят. Глеб корчился, стонал, кричал, но легче не становилось. Ни на секунду.
«Лучше б я сдох» – шептал он губами, покрытыми трещинами, распухшими от обезвоживания. Никто не отвечал. Никто не слушал. Только потолок, который казался слишком низким.
Перед глазами встал тот вечер.
Особняк. Комната, залитая запахом спиртного, прогорклого пота, табака.
Всё вокруг — как будто в тумане.
Он сидел на полу, спина прижата к стене, а вены будто пульсировали под кожей, требуя новой дозы. Бутылка валялась под рукой. Его дилер не отвечал на звонки, друзья вообще перестали выходить на контакт, в то время как желание нарастало с каждой чертовой секундой.
Викторов даже не заметил, как в его спальню зашла мама. Оглядывая помещение, она брезгливо взглянула на сына – лохматый, пьяный, колотящимися руками он держал сигарету, которая медленно тлела в его татуированных пальцах.
– Что с тобой? В кого ты, черт возьми, превратился? – женщина резко выдернула с рук кудрявого сигарету, и затушила её об столешницу рядом.
За её спиной стоял отец. С осуждением смотрел на своего сына, опираясь массивной ладонью о дверной косяк. Он ничего не произносил – просто молчал. Просто смотрел. Смотрел так, словно Глеб давно для него умер.
В следующую секунду Глеб рассмеялся – громко, с привычной для него хрипотцой. Он напоминал сумасшедшего в психбольнице. Красные от недосыпа глаза, синяки под глазами, дикая улыбка.
Викторов поднялся с пола, демонстративно допил остатки пойла из бутылки и швырнул пустую в стену напротив. Мать дрогнула, сделала шаг – она впервые боялась своего сына.
– Со мной что? – улыбка не сходила с татуированного лица, но это пугало даже больше. Его тон, равнодушие к происходящему. Равнодушие к себе. – Я наркоман, мамочка. Посмотри на меня. Я хочу употребить, видишь?
Глеб поднял дрожащие ладони перед собой, демонстрируя то, как сильно колотится его тело. Демонстрируя свою начинающую ломку.
Лицо матери исказила гримаса боли, вперемешку с отвращением, волнением и непониманием. Её сын...её мальчик, которого она вынашивала, растила, пусть и не самым должным образом, и не всегда уделяла ему материнского внимания, но всё же любила – наркоман? Глаза заслезились, и потребовалась минута, прежде чем она обопрется ладонью о стену, в попытке удержать свое ватное тело.
Отец был спокойнее – он догадывался. Строго посмотрев на своего сына, который должен был стать его гордостью, а стал позором семьи, Остап лишь достал мобильный и вышел из спальни, набирая нужный номер.
Снова смех. Пронзительный, чертовски пугающий. Алёна буквально выбежала из спальни, оставляя кудрявого наедине со своим безумием. Глеб вновь опустился на пол, медленно касаясь кудрявой головой о стену. Раз за разом сильнее, пока в области затылка не почувствовалась боль.
Сколько прошло время Викторов не знал. Когда послышался звук открывающейся двери, парень понял сразу – за ним пришли.
Двое мужчин вошли в спальню, оглядывая пространство, но без особого энтузиазма – они видят подобную обстановку не впервые.
Первый — в серой медицинской форме, с чемоданчиком, похожим на гробик для инструментов.
Второй — высокий, как шкаф, с коротким ежом на голове и мёртвыми глазами. Он шагал без звука, как профессиональный киллер.
На секунду Викторову показалось, что его сейчас убьют. И эта мысль закрепилась в голове настолько крепко, что чтобы резко вскочить с пола, ему потребовалось всего лишь около доли секунды.
– Подойдете ко мне – и я вам снесу ваши тупые головы, – предупреждающе проговорил кудрявый, хотя в глубине души понимал – сейчас он слабее их двоих. Сейчас его тело неспособно даже на базовые удары.
Пьяного наркомана слушать никто не собирался. Где-то за их спинами стоял Остап.
– Судя по всему, нам придется предпринять физические усилия, Остап Геннадьевич, – проговорил один из мужчин, намекая на то, что без удара по телу его сына не обойдется.
– Делайте, что требуется, – усмехнулся Остап в ответ, давая согласие на любой способ воздействия на своего сына.
Один из мужчин уже был рядом. Он шагнул вперёд, уверенно, с хищной точностью. Глеб рыкнул, попытался замахнуться, но его перехватили за плечи и резко швырнули на пол. Удар был глухой, по рёбрам. Воздух вышел из лёгких со свистом.
– Сука, мрази, пустите меня! Я вам кишки выпущу, блять! – глаза налились кровью, в горле стоял металлический привкус.
Один прижал его коленом к полу, вдавив грудь в пол. Второй схватил за правую руку, выкручивая, как у арестованного. Кожа скользила от пота, Глеб дёргался, как безумный, хрипел, плевался, выкрикивал бессвязные проклятия.
Щелчок кейса.
Шприц.
Сквозь адреналиновый туман, Глеб предпринял ещё пару попыток вырваться, но все они оказались безуспешны.
– Я вас уничтожу! – прохрипел он, в момент, когда пальцы врезались в его скулу, фиксируя голову.
Укол был резким, как удар ножа. Он дёрнулся. Отчаянно. Беспомощно.
Мир поплыл. Звук ушёл. Всё стало ватным, размытым.
Последнее, что он почувствовал — как мать плачет в коридоре. Как отец говорит: «Молодцы, ребятки, тащите-ка его в машину».
А потом — пустота.
Полная, чёрная тишина, как в гробу, где даже сердце не хочет биться.
Он не знал, сколько прошло времени с того момента, как его вырубили. День? Два? Вечность? Здесь всё текло медленно, вязко, как сироп, и каждый час напоминал тюремное заключение. Никто не говорил с ним дольше пары минут. Медсестры приходили с лекарствами и пустыми взглядами. Врачи смотрели на него, как на объект, как на диагноз.
Единственным желанием было – увидеть Алису. Он точно знал, что один её взгляд облегчит его нахождение здесь.
Когда в день посещения ему объявили о том, что к нему пришла мать – Глеб отказался идти. Он не хотел видеть никого, кроме Алисы.
Первый раз он попросил просто, спокойно. Попросил найти номер в его телефоне и позвать в этот гребаный центр Алису.
Медсестра лишь кивнула и вышла из палаты.
Никто не пришел.
Через сутки он попросил вновь. Упрямо, требовательно. Давая понять, что если они не сделают этого – он сожжет это здание к чертовой матери.
Никто не пришел.
На третий день он уже не просил — приказывал. Его трясло. Пальцы сжимались в кулаки, ногти врезались в ладони. Кровь кипела. Ломка давила на грудь и рвала позвоночник изнутри.
Он сорвал с себя капельницу, больно, с хрустом, кровь брызнула на простыню. Подбежала медсестра, за ней — санитар.
Через секунду медсестра стояла прижатой к стене, пока татуированные пальцы силой сжимали её горло.
– Неси сюда мой телефон, – хрипло проговорил Викторов, взглянув на санитара, а после вновь на испуганную девушку. Он дышал ей в лицо, горячо, обжигающе, как пламя. Левой рукой он зажал ей горло, не до удушья, но плотно. Правой сорвал с её груди бейдж, швырнул на пол, – Закричишь – я сверну тебе шею.
Она всхлипнула, побледнела.
Санитар не тянул – выбежал за двери палаты, понимая, что если он позовет охрану – Глеб причинит увечья его коллеге.
Когда мобильный оказался в руках медсестры, Викторов отпустил её — не до конца, одной рукой продолжал держать за горло. Он трясся, пальцы дрожали на её коже. У него всё плыло перед глазами, но ярость держала на ногах.
– Звони, сука. Ищи контакт «Лиса». – потребовал парень, смотря в заплаканные глаза медсестры. Она кивнула. Медленно, будто боялась, что резкое движение приведёт к гибели.
Через неделю кудрявый сидел, сгорбившись, на металлическом стуле в комнате для посещений. Руки дрожали от остаточного тремора. Глубокие тени под глазами казались врытыми в череп. Щёки ввалились, губы потрескались. Капюшон больничной толстовки был натянут почти до бровей, но даже он не скрывал, насколько Глеб выгорел.
Ему не сказали точно, придёт ли она. Но он ждал. Терпеливо, верил и надеялся.
И когда дверь комнаты отворилась и на пороге появилась она – Глеб замер, словно увидел призрака, надеясь на то, что это не галлюцинации.
Это же не галлюцинации, правда?