(НЕ)равные

Мужские грубые, татуированные пальцы напористо касаются плотной ткани на талии девушки, приподымая женское тело вверх, словно она вообще ничего не весит. Сигаретный дым окутывает пространство вокруг, придавая вечерней атмосфере, ещё более интересный вайб.
– Ну, залезла? – зажимая в зубах сигарету, спрашивает Глеб, придерживая девушку.
– Вроде да. Но я отсюда не буду прыгать, – возмущается Алиса, не желая сломать себе руку или ногу при приземлении.
– Бля, какая ты трусиха, Лис, – выкинув бычок себе под ноги, Викторов без труда залезает на высокий бетонный забор, и также быстро как и залез, спрыгивает на землю, – Прыгай, я тебя поймаю.
Он тянет татуированные руки к девушке, стоя вплотную к забору.
– Точно поймаешь? – переживает горничная, анализируя расстояние между ней и Глебом.
– Прыгай, блять, или я пошел, и сиди здесь одна, – фыркает кудрявый.
Вздохнув, Алиса слегка пододвигается ягодицами к краю забора, и закрыв глаза спрыгивает.
Её сразу же обхватывают теплые мужские руки, и от страха приземлится на землю, она обвивает шею парня так сильно, что тот слегка покашливает.
– А ты боялась, – усмехается он, и ставит Соколовскую на землю, – Ну, всё норм? Стоишь?
– Стою, – спокойно отвечает Алиса, стряхивая с джинс пыль от бетонного покрытия забора.
Через пару секунд к парочке подъезжает машина Глеба. Из неё выходит один из охранников, отдавая ключи хозяину.
– Что-то ещё, Глеб Остапович? – спрашивает тот и Викторов отрицательно машет головой.
– Неа. Надеюсь ты понимаешь, что никто не должен знать, что меня нет в периметре особняка? – он предупреждающе смотрит на парня, что понимающе кивает головой, – И если спросят где тачка – скажешь на техосмотр отвезли. Всё понял?

Садясь за руль, Викторов заводит двигатель, и музыку в салоне. Соколовская скептически осматривает парня, всё ещё ожидая какого-то подвоха.
– Хватит глазеть на меня так, как будто я тебя везу в лес насиловать, – произносит Викторов, на что Алиса резко хмурится.
Фраза про изнасилование сразу напоминает насильственный поцелуй и касания Глеба. Кто знает, может он и на такое способен?
– А куда мы поедем? – аккуратно интересуется Соколовская, пристегиваясь ремнем безопасности.
– В одно ебейшее место, – улыбается кареглазый, и выезжает на дорогу.
Дорога была достаточно долгой. Алиса точно понимала, что они едут не в город, а куда-то наоборот – подальше от города. Страх, волнение и дурацкие мысли посещали девичью голову, пока Глеб не прервал долгое молчание.
– Нахрена ты устроилась поломойкой? У тебя образование то хоть есть? – резкий вопрос парня заставил Алису впасть в ступор. Какое ему вообще дело до неё и её образования?
– Не все родились с золотой ложкой во рту, ясно? – фыркает кудрявая, – Нет у меня нет образования, но обязательно будет, как только я обеспечу бабушке и сестре жизнь, где не нужно работать на пяти работах.
Глеб улыбается.
– При чем тут золотая ложка во рту? Бля, нахуя рожать спиногрызов, если не можешь их обеспечить? – Глеб смотрит на дорогу, практически не замечая злого, пристального взгляда девушки, – Потом такие как ты моют полы за копейки.
– Останови машину, – спокойно просит Алиса, отстёгиваясь.
– Зачем? – смеется Викторов, – Неужели я тебя обидел? Как жаль, что мне похуй. Нужно уметь смотреть правде в глаза, малыш.
– Останови. Ты ничерта обо мне не знаешь, какое право ты имеешь рассуждать вот так? – несправедливое суждение очень злило и оскорбляло девушку.
– В чем я не прав? – хмыкает Глеб, не останавливая движение автомобиля.
– Что ты можешь знать о жизни, когда мама с папой обеспечивают тебя всем, чем потребуется, даже тогда, когда тебе уже далеко за восемнадцать, а? Ты понятия не имеешь, что такое деньги заработанные своим трудом, а не в игре в казино, придурок.
Машина резко останавливается, отчего Соколовская чуть не бьется лбом об салонное покрытие автомобиля.
– Че ты сказала? – Викторов отпускает руль, поворачиваясь всем телом к Алисе. Двери заблокированы и выйти не предоставляется возможным.
– Я сказала, что ты самовлюбленный и эгоистичный богатенький мальчик, который привык к тому, что ему всё поднесут на блюдечке с голубой каёмочкой. Нравится чувствовать себя выше, чем остальные, да? – она усмехается, заглядывая в карие глаза парня.
– Нравится. А тебе нравится, бодрачить на богатеньких дяденек и тётенек, пока твои родители хуй на тебя забили и бабке пихнули, которая теперь справится с тобой не может, м? Вот она окочурится, и че ты делать будешь то? Ещё на одну работу пойдешь?

Звонкая пощечина оставляет красную отметину на татуированном лице Викторова. Пока Глеб потирает щеку, от смачного удара, Алиса нажимает на кнопку разблокировки дверей и выходит из автомобиля, направляясь туда, куда глаза гладят. Подальше от него. Психопата, что давит на самое больное. Самое тяжелое.
Уйти не удается, потому-что Глеб вылезает следом и хватает за руку так сильно, что ноющая боль пронизывает не только запястье, но и руку до локтя.
– Пусти! – кричит Алиса, но Викторов сильнее сжимает тонкую руку.
– Извинись, пока я тебя не сровнял с асфальтом, идиотка, – мышцы на лице Глеба натянуты и напряжены до невозможно, играют желваки.
– Да отпусти ты меня! – она силой вырывает свою руку, делая себе ещё больнее, но это не самое отвратительное за сегодня. Закрыв лицо ладонями, она отворачивается к Глебу спиной и начинает плакать. Плакать так сильно, будто ей вырвали сердце из груди.
Она не должна была давать слабину и показывать свои слезы никчемному парнишке, который только и умеет, что делать больно. Но сдержать слез невозможно, и они быстрым потоком текут в глаз, покрывая каждый сантиметр милого девичьего личика.
Проезжающие автомобили приостанавливаются, смотря на плачущую девушку, но Глеб резкими грубыми фразами посылает их куда подальше, и они не берутся даже вылезать из машины, так и оставляя их вдвоем.

Девичьи всхлипы приводят в чувства Глеба достаточно быстро. Он обходит девушку, и мягко убирает ладони с её лица, видя заплаканное в секунду лицо, дрожащие руки и состояние на грани истерики.
– Эй, ты чего? Я....блять, Лис, прости, че я сказал то? – беспокойство ему несвойственно, но слезы именно этой девушки пробуждают странную тревогу, трепет и вину за то, что он довел её до слез.
– Что ты сказал? Серьезно? – заикаясь переспрашивает Алиса, – Ты самый ужасный человек, которого я только могла встретить в этой жизни! – кричит она ему в лицо, и на секунду глаза Глеба вспыхивает яростью, но он быстро берет себя в руки.
Она продолжает плакать не останавливаясь и уже не говорит ничего – зуб на зуб не попадает, язык заплетается, а ноги становятся ватными.
Глеб берет девушку за руку, на которой он же оставил синяк, и подводит её к машине, спешно доставая из бардачка бутылку воды.
– На, попей, – тихо произносит он, – Не ной только, пожалуйста. Прости, наверно хуйню сморозил.
Алиса берет бутылку в руки и делает небольшой глоток, пока Глеб вытирает слезы с щек девушки рукавом от своей зипки.

Соколовская успокоилась только через минут двадцать, и теперь её состояние было до ужаса разбитым. Заплаканные красные глаза, головная боль, но что самое ужасное – боль в душе. В сердце.
– Почему ты так отреагировала? – тихо спрашивает Викторов, держась за кожаный руль. Они всё еще стоят на обочине, до этого момента, сидя в тишине.
– Потому-что у меня нет родителей, – произносит Соколовская, хриплым голосом.
Повернув голову в сторону девушки, Глеб осознал, что наговорил: маленькая, хрупкая, беззащитная девочка, которая оказалась в тяжелой жизненной ситуации и которой вряд ли приходится легко.
– Что с ними случилось?
Разговаривать Соколовской не хотелось. Особенно с ним. Но ей хотелось, чтобы хотя бы 1% его совести заиграл, и обжог гниющую душу кареглазого.
– Мы жили в полной обеспеченной семье. Ездили в отпуска. Ни я, ни сестра никогда ни в чем не нуждались. Пока мама не умерла от рака желудка, – украдкой взглянув на Глеба, девушка подмечает сжатые у него челюсти, – Отец сначала очень долго страдал и скорбил, совсем позабыв о том, что у него есть дети. Варя тогда была совсем малышкой, и я часто пропускала школу, чтобы ухаживать за ней. Продукты часто давали соседи и я сама готовила, что умела....А потом папа запил. Запоями. Совсем потерял счет времени, и это продолжалось до тех пор, пока я не нашла его повешенным на кухне.

Глеб молчал. Молчал и впитывал в себя всю информацию, как губка. А затем заключил девушку в свои крепкие объятия, то ли поддерживая, то ли прося прощения, то ли просто скрывая свое сожалеющее лицо.
– Бабушка забрала нас и первое время мы жили хорошо, пока не пришли коллекторы и не оповестили нас о том, что отец набрал  кучу кредитов, займов и ни разу их не оплатил.
Нам пришлось продать квартиру и переехать в старенький домик, где жила бабушка в детстве. Она взяла кредит, на то, чтоб сделать ремонт в доме, хотя бы минимальный....И принялась работать. Очень очень много.
– Я понял, не продолжай, – хрипло произносит Глеб, поглаживая девичью спину, – Ты стойкий оловянный солдатик, Лис. А я конченный мудак, но....прости меня за это тоже.
Он перестает обнимать Алису, и одним движением, положив ладонь ей на затылок, притягивает Соколовскую к своим губам, касаясь уже знакомых пухлых девичьх губ.
Уже знакомый вкус, движения, запах. Но только этот поцелуй не такой, как те.
Поцелуй, в котором она его не отталкивает. Поцелуй, в котором Глеб признается сам себе – эта девчонка ему не безразлична. И блять, как остановится? Как не допустить ситуации, где он станет причиной всех бед и боли этой девушки?
Ответа нет. И пока его нет, он продолжает целовать её так, словно прервать поцелуй – значит прекратить дышать.