Сто двадцать дней.
Кейси
Пока мы ехали, я обдумывала сотню вариантов того, что Том собирался сказать. Видимо, что-то серьезное. Что-то, что объясняло эту экскурсию. И, судя по затравленному выражению его лица, что-то не совсем хорошее. Сердце бешено колотилось в груди.
«Успокойся. Возможно, все не так плохо, как ты думаешь».
Что бы это ни было, я с ним. Когда я сказала, что собираюсь остаться в Вегасе, родилось наше общее будущее. Не в романтическом смысле. Просто… мы можем быть вместе. Связь. Между нами существовала неоспоримая связь. Вскоре справа замаячила Эйфелева башня. На другой стороне бульвара отель и казино «Белладжио» величественно сияли за озером. Том свернул ко входу в казино и припарковался.
- Еще одно водное шоу? - спросила я.
Он быстро улыбнулся, но улыбка не продержалась долго.
- Не сегодня.
Вода была спокойной и темной, когда мы проходили рядом. Никаких цветных огней или танцующих струй. Дрожь пробежала по моим голым рукам, несмотря на жару. Идущий рядом Том выглядел красивым в джинсах и черной футболке. Браслет медицинского оповещения на его правом запястье ловил мерцающие огни отеля.
Кондиционированный вестибюль отеля «Белладжио» заставил меня задрожать еще сильнее. Несколько человек ходили туда-сюда по мраморным полам или ждали у регистрационных столов. Изысканный звон лифта эхом отдавался от мрамора. Под ногами во все стороны расстилалась великолепная мозаика, ведущая к пышной гостиной зоне с растениями в горшках. За ней находилась регистрационная зона с элегантными арками в бледно-кремовых и золотых тонах. Из-за кессонного потолка[18] мне казалось, словно попала в римский дворец.
И вот мой взгляд устремился вверх, к центральной части вестибюля «Белладжио», несомненно, именно поэтому Том привел меня сюда. Потолочные балки тянулись вверх к шедевру из света и стекла. Сотни вещиц, похожих на перевернутые зонтики всех цветов, раскинулись по потолку в буйстве красок.
- «Fiori di Como», - сказал Том, шагая рядом со мной, - «Цветы Комо» Дейла Чихули.
- Твоего кумира, - пробормотала я, глядя на великолепный букет изящных стеклянных цветов, рвущийся с потолка.
- Двадцать метров в длину и десять в ширину, - произнес Том низким благоговейным голосом, - более двух тысяч элементов.
- Это удивительно, - сказала я и посмотрела на Тома, - твоя инсталляция лучше.
Он улыбнулся, но улыбка была наполнена чем-то еще помимо грусти. Чем-то настолько глубоким и важным, что мне захотелось повернуть назад, найти выход и убежать от того, что он собирался мне сказать.
- Дейл Чихули - настоящий мастер, - сказал Том, - виртуоз. Я могу только надеяться создать что-то подобное. Что-то большее, чем просто красивый кусок стекла.
- Например, что? - спросила я тихо.
- То, что останется после меня, - ответил Том, - давай присядем на минутку, - он подвел меня к плюшевым темно-бордовым диванам прямо под инсталляцией Чихули.
Диван был мягким, так и манил откинуться на подушки, но я сидела прямо, вытянувшись в напряжении. Том наклонился вперед, положив руки на колени и крутя свой браслет. Я видела, как он подбирает слова и собирает в предложения, набираясь смелости сказать то, что изменит все.
- Если ты собираешься просить моей руки и сердца, мой ответ - нет, - сказала я, - мы едва знаем друг друга. Мне нужно еще как минимум три кекса.
Том слегка рассмеялся.
- Не то? - сказала я, пытаясь разрядить обстановку, но мой голос выдавал мое беспокойство. - Ты что, гей?
Том посмотрел на меня, его темные глаза были теплыми и мягкими.
- Второй провал, - сказал он.
- Хорошо, - сказала я, с трудом сглотнув. Мой следующий и последний вопрос застрял у меня в горле. Я наконец спросила и, когда получила ответ, моя жизнь кардинально изменилась.
- Ты что, болен?
- Да, Кейси.
- Насколько сильно?
- Смертельно.
Слова упали в пространство между нами, как граната, готовая взорваться. Моя грудь сжалась, будто я вдохнула морозный воздух. Энергично закивав, я пыталась одновременно осмыслить и отвергнуть эту новость.
- Ладно, - сказала я, запустив руки в волосы и сцепив их на затылке. - О’кей. Это связано с твоим сердцем?
- Да, - ответил Джона, - хроническое отторжение трансплантата.
Мой мозг пытался вспомнить все, что я когда-либо слышала об отторжении органов. Помнила я немного.
- Я думала, что если это происходит, то сразу после трансплантации…
- Острое отторжение иногда происходит сразу после операции. Врачи дают лекарства, чтобы успокоить иммунную систему, и обычно они работают.
- Но ты же принимаешь все эти таблетки…
Он кивнул.
- Да. Но вместо моментального протеста моя иммунная система со временем отказывается от нового сердца, медленно отторгая его, несмотря на лекарства.
Мои руки поползли по животу, сжимая рубашку. Я крепко обняла сама себя.
- Откуда ты знаешь, что именно это происходит? Ты не выглядишь больным.
- Реципиенты трансплантации сердца должны проходить биопсию каждый месяц, чтобы проверять такие вещи. Во время моей третьей биопсии, восемь месяцев назад, они обнаружили признаки атеросклероза, и…
- Что это такое? - мой голос был резким и обвиняющим, как будто я хотела сказать, что он выдумывает.
- Затвердевание артерий. Фактический диагноз - васкулопатия сердечного трансплантата. Иммунная система атакует сердце, оставляет рубцовую ткань. Рубцовая ткань накапливается и начинает изнашивать сердце, пока оно, в конечном итоге, не выходит из строя.
Теперь я ненавидела потолок. Весь этот яркий цвет, радость и красоту. Вечеринка в разгар ужаса и несправедливости, душащих меня. Я смотрела на гладкий коричневый пол, пытаясь дышать.
- Как?.. - И снова мне пришлось проглотить комок, застрявший в горле. - Как долго?
- На данный момент - четыре месяца. А может, и больше. А может, и меньше.
Мое собственное сердце ушло в свободное падение, я похолодела с головы до ног, как будто меня окатили ледяной водой.
- Четыре месяца?
Четыре месяца.
Шестнадцать недель.
Сто двадцать дней.
Четыре месяца - это ничто.
- О боже, - прошептала я, слова вырывались из моей груди. Я почувствовала, как слезы текут по моему лицу. Почувствовала, как капля скользнула под челюсть и поползла вниз по шее. Я плакала. Я дышала, пульсировала и жила.
Том же умирал. Он протянул руку, словно хотел утешить, но передумал.
- Мне очень жаль, - сказал он.
У меня вырвался лающий смех, эхом отразившийся от мраморных арок.
- Почему? Почему ты извиняешься передо мной? И почему ты мне не сказал раньше?
- Если бы ты сейчас видела свое лицо, то поняла бы, почему.
Слезы капали с моего подбородка. Я просто смотрела на него, открыв рот, и чувствовала вкус соли.
- Черт, - сказал он, ударив кулаком по подлокотнику дивана, - я чертовски ненавижу делать это с людьми. Я ненавижу, что этот разговор делает с нами. Все сразу становится таким реальным, хотя я все время пытаюсь игнорировать это и идти дальше. Пробиваться. Закончу в октябре с инсталляцией и… - он указал на потолок выше, - это наследие. Я просто хочу оставить часть себя, которая будет что-то значить.
- Твое расписание… - сказала я, используя рукав в качестве платка, - теперь я понимаю. Но я не понимаю, почему ты оттолкнул всех друзей. Чтобы пощадить их? Тебе не кажется, что они предпочли бы решить сами? Ты не думаешь, что они захотят быть с тобой?..
- Я знаю, что это так, - сказал он, - мне пришлось сказать матери, что жить мне осталось всего несколько месяцев. Я должен смотреть, как мои семья и друзья отсчитывают минуты, которые могут провести со мной. Боль в их глазах, осторожные слова, объятия на прощание, которые длятся слишком долго. Я принимаю это от Оскара, Даны и Тани, я принимаю это от Билла и родителей… я принимаю это от них, потому что должен. Кто-то еще… я не смогу этого вынести. У меня есть свой круг общения, и это все. Я не хочу говорить об этом людям вне круга. Не хочу, чтобы они узнали. Я никого не впускаю…
- И все же, - сказала я, хватая ртом воздух, чтобы взять себя в руки, - появилась я.
- Появилась ты… - сказал Том, его глаза блуждали по моему лицу, - поверь, я не хотел впускать тебя. Но это было как будто…
- Что? - прошептала я.
- Как будто у меня не было выбора, - сказал Том, - я старался держать круг замкнутым, выстроил стены, придерживался графика… но ты все равно вошла, - он нежно смахнул слезу с моего подбородка, - ты тоже это чувствуешь, да?
Я молча кивнула.
- Утвердительный ответ.
- Кейс… - он покачал головой, запустил руки в волосы, борясь с собой, - я не хочу, чтобы ты прошла через… то, что должно произойти. Вот почему я вел себя как последний придурок сегодня вечером. Я видел, как ты раскрылась передо мной до конца, и я… я не могу допустить, чтобы это произошло с тобой.
Мы сидели молча. Люди проходили мимо нашего дивана, не обращая внимания на происходящее.
- Откуда они знают, что осталось четыре месяца? Как они могут рассчитать все так точно?
- Они могут знать. Хотя…
- Хотя что? - сказала я, хватаясь за это слово, как утопающая за обломки спасательного плота.
- Мне полагается делать биопсию каждый месяц. Так что они могут дать еще более точный прогноз. Но я перестал ходить.
- Почему? - прошептала я.
- Потому что это чертовски ужасная процедура, и она отнимает у меня сорок восемь часов. У меня слишком много работы в мастерской, чтобы терять столько времени. Во-вторых, мне не нужна биопсия, чтобы знать. Симптомы начнут проявляться.
- Какие симптомы? - спросила я.
- В основном усталость и одышка, - Том поиграл с медицинским браслетом, - они уже у меня есть, немного. Я больше не могу бегать или ходить в спортзал, как раньше. Но когда я начну уставать от мелочей или мне будет трудно отдышаться без видимой на то причины, я буду знать. До этого момента мне не нужно отсчитывать дни.
Искра надежды, крошечное пламя в штормовом ветре, вспыхнула в моем сердце.
- Значит… на самом деле ты не знаешь. Даже не представляешь, насколько плохи - или не плохи - кардио… все дело в болезни. Может быть, это прекратилось. Может быть, лекарства, которые ты принимаешь, действуют.
- Не надо… - сказал он.
Но меня было уже не остановить.
- Ты как кот Шредингера. До тех пор пока ты не сделаешь еще одну биопсию, крышка на коробке закрыта. Ты мог бы жить долгое время. Годы. Счастливо и в незнании.
Он слегка улыбнулся.
- Неведение - блаженство, верно? Но у меня нет ложной надежды, и я не хочу, чтобы была у тебя. Я не отрицаю очевидного, но и не мучаю себя неизбежностью. Понимаешь разницу?
Я кивнула, и он взял меня за руку. Его пальцы обхватили мои и крепко сжали. Его рука… сильная и твердая. Шрам от ожога на подушечке большого пальца, несколько царапин… но в остальном он здоров. Он должен быть здоров…
- Я пытался убедить себя, что врачи ошибаются, - сказал Том, - но я не могу отвернуться от правды. Я не лишен надежды, но реалистичен. Возможно, они ошибаются. Но, вероятно, нет. Это мой итог.
- Но что, если они ошибаются? А что, если…
Он покачал головой.
- Все, что я могу делать, это жить изо дня в день… я принимаю дополнительные лекарства, чтобы попытаться замедлить процесс. Я сделал свою строгую диету еще более строгой, и я сплю в кресле вместо кровати. Все, что угодно, лишь бы выжать еще немного времени, чтобы закончить работу и увидеть открытие выставки.
Его улыбка была нежной и тихой, а голос дрожал, когда он говорил.
- Ты либо будешь поддерживать со мной связь, либо нет. Если да, я буду рядом. А если нет, я пойму. Я обещаю, что пойму. Ладно? Я собиралась привести еще какой-нибудь аргумент, но у меня ничего не осталось. Я резко выдохнула. - Можно как-то задокументировать, что я прошла через этот разговор без выпивки или сигареты?
Он расхохотался, и наши взгляды встретились, на мгновение, на один удар сердца, а потом мы оказались в крепких объятиях друг друга.
- Том… - прошептала я.
- Я знаю.
- Я не… я не могу…
Он нежно покачал меня.
- Я знаю.
Мы оставались там долго, пока Том не сжал меня в последний раз и не обнял за плечи.
- Давай вернемся. Уже поздно. Мы немного поспим, и утром…
- Джимми приедет, чтобы отвезти меня в аэропорт, - сказала я, - что же мне тогда делать?
- Ты пойдешь с ним. Поговоришь с Лолой. И решишь, либо остаться с группой, либо подумаешь, как уйти, если это то, что тебе нужно. Ты найдешь способ.
- А как насчет тебя?
- Не беспокойся обо мне.
Я резко взглянула на него.
- Поздновато для этого, приятель.
Я не сказала «хорошо». Ни одна часть этого разговора не была «хорошей». Мой разум еще не успел осознать все; у меня еще было достаточно слез, которые предстояло выплакать, но сейчас я чувствовала себя опустошенной и онемевшей. Мы вышли из «Белладжио» рука об руку, из-под стеклянного сада, который никогда не завянет и не умрет.
Мы вернулись к нему домой. Не говоря ни слова, я сложила подушки на кровати так, чтобы он мог лежать под наклоном, и свернулась калачиком рядом с ним. Я поняла, почему он не рассказал всем о своем положении. Такая боль выходила за пределы личного. Она жила глубоко, под всем поверхностным, и притягивала. Это сокращало расстояние.
Мы лежали рядом, я положила голову ему на грудь.
- Это больно? - прошептала я.
Рокот его голоса в моем ухе был сонным:
- Нет. Я в порядке.
- Сейчас что-нибудь болит?
- Нет, Кейси, - Том погладил меня по волосам и крепче прижал к себе, - сейчас ничего не болит.
Его грудь поднималась и опускалась, его сердцебиение под моим ухом было сильным и ровным. Во мне вспыхнула надежда, чтобы гореть всю ночь напролет.