глава 34:кусочек пергамента
Гриммо, 12. Дом Блэков.
Старый особняк, скрытый от глаз магглов, как будто сам замер во времени. Его стены хранили шёпоты ушедших поколений, запах старинных книг, пыли и старой магии. Дом дышал тишиной — вязкой, глубокой, почти живой. Она пряталась в углах, просачивалась сквозь щели, укрывалась в зеркалах с покрытыми тканью рамами.
Здесь всегда было холодно. Даже когда камины горели, даже когда Сириус с упрямством колдовал обогревающие чары. Но теперь в доме что-то изменилось. Тепло не пришло само по себе — оно появилось через заботу.
Сириус приложил все усилия, чтобы Селена чувствовала себя в безопасности. Он отвоевал для неё уголок уюта в этом месте, где их семья когда-то терзала души и ломала судьбы. Комната, где она жила, была залита мягким, золотистым светом — не слишком ярким, не слепящим. Тяжёлые бордовые шторы приглушали уличный шум, а на стенах больше не висели мрачные семейные портреты, шепчущие упрёки.
Теперь стены украшали тёплые пейзажи — зелёные холмы, залитые солнцем озёра, закат над башнями Хогвартса. На одной из картин — юная ведьма с рыжеватыми волосами и улыбкой, которую Селена ещё не научилась носить в реальности. Он заказал этот портрет втайне. Чтобы она видела, какой могла бы быть. Чтобы верила.
Сириус готовил чай сам — с мятой, ромашкой, медом. Он принципиально отказывался звать домовика, хотя знал: стоит лишь щёлкнуть пальцами, и тот появится. Но Селена должна была знать: он рядом. Он рядом по-настоящему.
По вечерам он рассказывал истории. Смешные, нелепые, полные юношеской безрассудности. Про то, как Джеймс влетел в фонтан, спасая жабу девочки из Хаффлпаффа, как Питер застрял в кошачьей дверце в образе крысы и не мог обратно трансформироваться, как Ремус крался в пижаме мимо Филча, запутавшись в собственных брюках. Иногда он колдовал простенькие иллюзии, и сцены разворачивались в воздухе прямо перед глазами — живые, яркие, как из сна.
Селена сначала просто слушала. Улыбалась уголками губ, редко, осторожно. Потом — уже чуть шире. Но в её глазах оставалась боль. Тот тёмный осадок, который не умыть водой, не сжечь заклинанием. Она не говорила о той ночи. Не нужно было. Это сидело в каждом её движении, в каждом взгляде.
Однажды вечером, когда она сидела у камина, укутавшись в шерстяной плед, Сириус тихо сказал:
— Если бы не ты... Никто не знает, что случилось бы с Гарри.
Он помолчал, прежде чем добавить:
— Ты сильная, Селена. Я горжусь тобой
***
А в Хогвартсе...
Фред Уизли изменился. Шутки остались — как эхо прежнего. Но они звучали иначе. Словно пластинка, играющая на замедленной скорости. Смеялся он реже. И даже Джордж, который знал брата, как самого себя, однажды сказал тихо:
— Он больше не горит.
В его глазах, в глазах Фреда, угас привычный свет.
Он по-прежнему носил рубашки, но каждый день — смятые, надетые впопыхах. Он будто забывал, кто он есть, хватался за первую попавшуюся вещь и выходил, не глядя в зеркало.
Он не спорил с Джинни. Не вступал в дебаты за столом. Не хохотал, когда кто-то фальшиво пел на лестнице.
Он только спрашивал. Всех.
— Ты не знаешь, где она? Где Сириус? Где они скрываются?
Он спрашивал у мадам Помфри, у Хагрида, у Ли Джордана, у Джинни, у Ремуса. Даже у призраков. У всех, кто мог хоть что-то знать.
Но никто не знал. Никто, кроме одного.
Кабинет Дамблдора. Поздний вечер.
Сумерки за окнами ползли по мраморным подоконникам, зажигая отблески на стеклянных предметах.
— Профессор, — голос Фреда дрожал совсем чуть-чуть, но Дамблдор услышал всё. — Мне нужно знать, где она. Где они.
Дамблдор поднял на него взгляд. Долгий. Проникающий. Глаза, полные веков, смотрели мягко, но внимательно.
— Почему ты хочешь это знать, мистер Уизли?
Фред сжал кулаки. Пальцы побелели. Он не хотел говорить вслух. Но сказал:
— Потому что... я думаю, я её люблю.
— Думаешь? — с лёгкой улыбкой переспросил директор.
Фред посмотрел вниз. Потом в глаза Дамблдора.
— Я знал это ещё до Турнира. До лабиринта. Просто... не успел ей сказать.
Долгая, тягучая пауза. Потом директор подошёл к столу, вытащил ящик и достал маленький кусочек пергамента. Что-то на нём написал, быстро, чётко.
— Ты никому не должен показывать это. И никому не говорить, что я тебе дал.
Он сложил лист и протянул его. Фред взял. Аккуратно, как реликвию. Кивнул.
— Я просто хочу её увидеть.
***
В комнате было тихо. Селена сидела у окна, укутанная в старую серую рубашку — мягкую, чуть великоватую. Она принадлежала Сириусу, но пахла теперь ею.
Её волосы были ещё влажные после ванны, свободные, ниспадавшие на плечи. В руках — старая магическая фотография. Маленькая она, сидящая на плечах молодого Сириуса, сияющего от счастья. Ей — год. Ему — двадцать. Он держит её за крошечные ножки и смеётся, глядя в объектив.
Стук в дверь. Не громкий.
Сириус напрягся, первым заметив магический отклик. Он подошёл, проверил защитные чары. Увидел лицо и замер.
— Ты, — выдохнул он. Голос хриплый. — Как ты...
— Это неважно, — тихо ответил Фред. Он держал в руках чёрную куртку. Ту самую, что накинул ей на плечи после Балом. — Мне просто нужно её увидеть.
— Она не хочет видеть никого, — начал Сириус, но в этот момент за его спиной послышались шаги.
Сириус бросил взгляд на дочь. Потом на Фреда. И, ничего не сказав, ушёл вглубь дома.
Селена вышла из-за поворота. Свет из её комнаты падал на лицо, подчёркивая усталость под глазами и ту тонкую, хрупкую тень, которая легла на неё за последнее время.
— Фред?..
Он поднял глаза. Взгляд их встретился — тихий, осторожный, как у людей, которые слишком долго молчали и слишком много чувств прятали за словами "всё в порядке".
— Привет, — сказал он слабо, голос немного дрогнул.
Между ними было несколько шагов — словно целая пропасть.
— Я... — он сделал вдох. — Прости.
Она не шелохнулась. Только крепче сжала пальцы, всё ещё держа фотографию.
— За то, что не остановил тебя. За то, что не понял, как тебе было тяжело. За то, что боялся спросить. За то, что не сказал тебе раньше... — он запнулся. — Я люблю тебя, Селена. Не "думаю", не "возможно", не "может быть". Я знал это в ту секунду, как ты ушла. Просто... боялся, что уже поздно.
Селена стояла молча. Несколько секунд. Может, вечность. Потом — шаг. Второй.
И вдруг — крепко обняла его. Почти уткнулась лбом в его плечо. Он медленно обнял её в ответ, осторожно, как будто боялся, что она исчезнет.
И в этой тишине Гриммо-Плейс, 12, наконец впервые за долгое время перестал казаться мёртвым домом. Потому что в нём снова звучало сердце.