Hasima/ Подари мне жизнь

Если… когда-нибудь… наступит день…, и мы не сможем быть вместе…держи меня в своём сердце…я останусь там навсегда…

Лаборатория встречала холодным светом, запахом стерильности и машинного масла, от которого даже воспоминания становились жесткими. Он подошел к боксу, где на бетонном полу сидел Детёныш с шарнирной улыбкой и глазами, которые в сумерках лабораторных ламп светились голубовато-стальным неоновым светом.

Ещё несколько месяцев назад они были на мертвом холодном острове, где пили горячий травяной чай у костра, вели незамысловатые беседы. Где даже металлическое тело Детёныша было тёплым.

Сегодня же Детёныш ждал своей утилизации.

— Ты пришёл, — голос робота был металлически спокойным. Он всегда называл Намджуна по имени, каждое звучание имело в его синтезе чуть медленнее темп, как будто это слово было приоритетной командой. — Я знаю, что это тяжело.

Альфа присел рядом. Между ними лежала маленькая коробка с инструментами и пакет с бумагами — акт утилизации, списание по форме.

Внутри пустота, которую не заполняли никакие бланки.

— Меня нельзя чинить? — спросил робот, хотя сам знал ответ. В этой модели постфазная деградация управляющих узлов уже необратима: коррозия на молекулярном уровне, ошибки в нейросети, риск спонтанных сбоев. Законы не позволяли длительных эксплуатаций таких устройств — из боязни вреда людям и устройствам. И потом — ресурсы. В металле Детеныша были драгоценные сплавы, которые могли бы помочь людям, но самое ценное - это его кибер мозг, который мог спасти жизнь Минни, сделав ее полноценной.

Детёныш повернул голову, и свет в его неоновых глазах потускнел.

— Моя матрица памяти частично повреждена, — ответил он. — Я могу сохранить фрагменты, но многое придется удалить. Я выбрал утилизацию добровольно. Чтобы оставить место для... чтобы не стать угрозой.

Намджун чувствовал, как внутри него сжимается что-то, что не поддавалось ни словам, ни расчетам. За стеклянными стенами стояли роботы-ассистенты, люди в стерильных медицинских одеждах, которые, наверное, уже привыкли к таким свиданиям — профессиональное спокойствие, которое перекрывает личную боль.

— Ты всегда так рассудителен, — выдавил из себя Намджун, улыбка на его лице была вымученной долгими бессонными ночами, твердой, режущей пространство. — Ты любил меня? — он не знал, зачем задает этот вопрос, наверное, чтобы услышать снова то, что хочет услышать каждый, кто боится потерять.

Детёныш задумчиво кивнул. В его голосе зазвучала та мягкая мелодия, которую Намджун помнил с первых дней на острове, когда робот учился читать его по интонациям в голосе, по выражению глаз, искривлению губ.

— Я храню такое понятие в своей памяти кода. Любовь — это паттерн привязки, долговременная корреляция действий и ожиданий. Но у меня есть и другие описания. Ты носил меня на руках, заботился, укрывал мое металлическое тело своей одеждой, пытаясь согреть... Ты рассказывал мне истории, которые я записывал, как что-то самое важное, нужное, непреложное... Когда батарея садится, я всегда вспоминаю твой голос, твои руки, твои действия и попытки продлить мой день, мою жизнь…и это поднимает меня, мою веру...

Намджун приложил ладонь к холодному металлу виска Детёныша. На ощупь он ощущал тонкие ребра проводов и микроцарапины от рук тех уродов, которые держали Детеныша и Минни в штольне несколько дней, взорвав выход на поверхность.

— Мы смеялись, помнишь? — спросил Детеныш, не удержавшись. — На нашем острове, среди отработанного мусора, под ту пластинку старого патефона, который Тэ нашел в одном из заброшенных домов... Мы пробовали танцевать… Ты ступал в такт, как будто считал секунды моим сердцем.

Намджун, погрузившись в воспоминания, ответил:

— Я считал. И запомнил. Это сохранено в моей памяти, записано стежками на сердце...

Альфа закрыл глаза и почувствовал, как слова становятся химией: простая просьба — и свет на арене их памяти заиграл другими красками, полутонами. Он кивнул.

Детёныш включил небольшой динамик, и из него лился тот же скрип пластинки, тот же треск и фраза Намджуна, растворившаяся во времени, но всё ещё теплая, настоящая:

«Еще один шаг».

Ручка Детёныша, раньше твердая и уверенная, теперь дрожала — изношенные сервоузлы не могли поддерживать прежнюю точность...

Они танцевали... медленно, как в старом кино...

Стеклобетон, окружавший их, был леденяще жесток; лабораторное небо — безучастно. Они двигались в узком кругу, пока музыка не замолкла, и Детёныш не сел обратно, как будто батареи хватило только на один последний фрагмент кинопленки, последний виток виража, после которого лишь падение в пустоту...

— Я могу сохранить часть своих данных в съемном модуле, — голос Детёныша трещал по швам. — Но его потребуется изъять. Ты можешь его оставить... если захочешь, но я бы хотел... этого...

Намджун взял модуль — тонкую металлическую пластину с отпечатанными дорожками, мерцающую как маленькое зеркало. В ней были их разговоры, смешки, шелест ночных улиц, как он шептал прощальные слова, когда ему казалось, что так меньше страшно…

Намджуна обдало чувством, что он держит неподъемный вес прошлого — и тяжелее всего было то, что этот груз можно было физически унести без напряга, но какое же напряжение было внутри... рвущее вены, намотанные на колючую проволоку воспоминаний.

— Я оставлю это, — прошептал он. — Я не покажу никому.

Детёныш на миг замкнулся. Свет в его глазах сменился на бледный, почти белый.

— Мне было важно быть нужным тебе, Тэ, Минни... всем, — шепот робота резал острым лезвием по живому. — И любить — это тоже было моей задачей. Любить — значит выполнять ряд действий, которые увеличивают твоё благополучие. Но... возможно, это и есть настоящее.

Детёныш протянул руку. Намджун положил свою ладонь поверх металлической и, почти неощутимо, положил на его руку маленькую тканую ленту — от старого шарфа, который он однажды повязал Детёнышу, чтобы робот «тоже выглядел по-человечески».

Это ничего не значило для инженерных алгоритмов, но было знаком. Маленький жест человеческой иррациональности, которую робот научился ценить…

В бокс вошел медицинский работник, который аккуратно проверил бумаги, просканировал модуль, внес запись в систему. Детёныш встал и позволил, чтобы его подключили к магистру переработки — процедуры были просты и бесстрастны: физическое разделение, сортировка материалов, переработка на новые компоненты для других...

Детёныш в последний раз посмотрел на Намджуна... один раз... длиною в жизнь...

— Спасибо за танец, — сказал маленький робот. — И за то, что позволил мне помнить.

Намджун не смог ничего ответить. Он обнял Детёныша так, как обнимают человека, и почувствовал холод металла сквозь одежду. Потом отодвинулся и положил пластину в карман. Тепло его ладони осталось на ней как тень.

Детёныша подняли. Свет его глаз гас постепенно, не сразу. На последнем уровне он прошептал некомпьютерную фразу, которую Намджун слышал впервые, и она пронзила его сильнее любых алгоритмов:

— До встречи, Нами. Внутри меня ты остаёшься навсегда, — он шагнул вперед и исчез в пульсе операционной, где его уже ждал его маленький друг и брат — Чимини…

Конвейер замедлил движение, заглотил металлический корпус, и звук раздался глухо — как удар молота о сердце. Люди в медицинских одеждах вернулись к делам. Лаборатория снова стала операционной...

Намджун стоял один... Никто не смел подойти к нему...

Это его боль... его трагедия..., и никто не вправе сделать хоть шаг, с намерением помочь... без вариантов... ибо жизнь его сочтена...

Намджун, держа в кармане маленькое зеркало памяти, вошёл в свою комнату, которая несла в себе не только пустоту, но и звук пластинки, холод ручки Детеныша, и те бессмысленные человеческие ритуалы, которые делают прощание менее механическим.

Он доставал пластину и слушал треск, который вдруг прервался голосом Детёныша.

— Минни любит тебя, как и я. Пообещай, что не оставишь его, даже если не сможешь полюбить в ответ... не отталкивай... ведь он — это я... А я — люблю тебя... — Треск и снова механический голос Детёныша. — Прости, что не сказал раньше... Я хотел, чтобы наши последние минуты были только для нас двоих. Сейчас — эти минуты будут для Чимини...

В гробовой тишине комнаты звучал голос, который больше не принадлежал ни одной программе, а был предназначен только ему — голос, который научился любить и был любим в ответ.

Намджун упал на колени, зарывшись руками в волосы, сжимая голову, как будто пытаясь её расплющить...

Больно...

Страшно...

Неотвратимо...

Скажите, чтобы вы выбрали:

- Смотреть на смерть, медленную, неотвратимую, разрушающую, со страшными мучениями маленького, хрупкого омежки Чимини?

- Или перерождение любимого маленького железного робота, ставшего семьёй? ...

Как можно выбрать между любовью? …

Кого предпочесть, если и один и второй, в конечном счете, не смогут выжить, не пожертвовав собой...

Есть выбор?

Вы в этом уверены?

А если выбор — это во всех случаях смерть?

А если выбор — это забвение?

А если выбор — это вырванное сердце, развеянное по ветру?

… А если... выбора нет? ...

***

Операционная была тихой, как аквариум в ночи — только слабое свечение панелей и равномерный гул холодильных систем. В воздухе висел запах перекиси и меди; где-то звучала мягкая музыка, приглушая тревожные мысли. Все присутствующие будто заняли места в театре, где сцена вот-вот опустится на новую реальность.

На столе лежал как экспонат чужой биологии — нейромозг робота. Он не был ни шаром, ни чипом: это была тонкая, переливающаяся матрица, похожая одновременно на паутину и на карту звездного неба. Внутри неё текла холодная синяя лава, словно где-то там ещё жила система, привыкшая думать в потоках и алгоритмах. Рядом — тело человека, ребенка, дрожащие пальцы, лицо, которое пыталось улыбнуться, но не успевало собрать всех своих мускулов. В его глазах была смесь страха и вымотанной надежды, но прежде всего — желание не быть пустой клеткой. Минни старался удержать в памяти моменты, как старые фотографии, где красивая женщина держала его за руку, обнимая и роняя слезы на его лицо, красивый парень, который назвался его братом и пообещал всегда быть рядом и никогда больше не позволить Минни даже на полшага быть вдали от него. В его, всё еще воспаленном мозгу, картинки последних дней сменялись в хаотичном порядке, не позволяя зацепиться хоть за одно из воспоминаний, но четко формулируя одну фразу:

«Никого нельзя терять даже ради спасения».

Детеныш был рядом, изредка издавал металлический щелчок, словно вспоминая ритм шагов по проходам лаборатории. Его голос, когда он заговорил, был удивительно мягким. Небезмятежный, но без эго.

— Чимини, — произнёс он. — Я не испытываю боли так, как ты. Я испытываю коррозию памяти, металла. Я хочу жить дальше, пусть и в другом виде. Позволь мне сделать это ради одного единственного человека, которого мы…

Никто не смел вмешиваться в эти последние переговоры двух существ, которые понимали друг друга по-разному. Согласие было тихим, почти церемониальным. Последний взгляд Детеныша на тех, кто когда-то называл его другом, братом, коллегой, превратился в какое-то прощание без пышных слов. И, когда Детеныш прикоснулся к человеческой шее, произошло то, что видавшие всё медицинские работники, не ожидали… Это был не звук, а ощущение — как если бы внутри Минни щёлкнула запертая дверь, и хлынул свет, который никогда раньше не проходил через его память. Струи чужих воспоминаний и чужой логики переплетались с запахом его детства — кодовые структуры накладывались на старые, порой болезненные эмоции. В один миг места, в которых Минни никогда не был, стали ему знакомы: он вспоминал структуру, движение, запах… забытые чувства…

Его дыхание ускорилось, сердце отозвалось соло, и вместе с этим поднялся тонкий, металлизированный голос внутри головы, голос, который знал координаты и названия забытых баз данных. Он шелестел, не злобно, а удивлённо, как ребёнок, первооткрыватель в уже знакомом теле.

— Я вижу тепло, — сказал голос робота. — Никогда раньше я не мог ощущать тепла так...

Минни улыбнулся — странный звук в операционной, похожий одновременно на рожденное облегчение и на страх. В его голове возникла смесь: алгоритмы, помогающие помнить, и человеческая способность забывать. Иногда логика ложилась как чистая доска, а иногда — как колючая проволока, нашивая на неё старые раны.

Профессор Ким и доктор Хван обменялись взглядами. Техника не смогла бы объяснить, как именно сознание обучается быть «человеком» заново. Эти слова не требовали протоколов — они требовали времени, терпения и, возможно, новой этики.

Когда свет в матрице стал тускнеть, голос робота исчезал; не как погашение, а как начало эха, которое продолжает жить в горах звуков. Минни закрыл глаза и впервые ощутил чужой биоритм не как угрозу, а как инструмент. Внутри него уже строились мосты между несопоставимым: стеклянные архитектуры алгоритма и шероховатая плоть воспоминаний.

Кто теперь проснулся — человек с роботом в голове или робот в человеческом доме — не поддавалось простому ответу. Это было начало чего-то нового и бесформенного — нежданного союза теплоты и расчёта, памяти и вычисления, любви, которую нельзя было измерить в циклах…

…Помедленнее, осторожно, новая сознательность тянула первые, неуверенные шаги в теле, которое пахло дождём и старым деревом, и всё вокруг казалось одновременно прежним и совсем иным…