Hasima/ Подари мне жизнь

Первое условие бессмертия - смерть.С.Е.Лец

Месяц ссылки подошёл к концу.

Чонгук стоял на берегу, словно врос в песок, вглядываясь в горизонт, где море, небо и тишина сливались воедино.

Солнце пробивалось сквозь клочья облаков, оставляя на волнах зыбкие росчерки света, похожие на обещания, которые никто не собирался сдерживать. Лишь металлолом, раскиданный вдоль линии прибоя, поблёскивал искрами обмана - иллюзиями красоты среди ржавчины и забвения.

Альфа не понимал, что чувствует. Всё было вперемешку - как вода, в которую бросили камень: грусть, щемящее нежелание отпускать, и тонкая, едва уловимая нить страха.

Впервые, за долгие годы, Чонгук позволил себе быть ранимым. И, быть может, впервые ощутил, что такое - терять то, что полюбил.

Остров - его безмолвие, неспешность, хриплые крики прибрежных птиц, тишина ночей, в которых слышно, как стучит сердце... всё это вросло в него.

Как корни в землю.

Как боль - в память.

- Хочешь остаться? - голос Намджуна прозвучал, как ветер, касающийся плеча.

Он появился бесшумно, будто сама тень этого места.

- Наверное... да, - Чонгук не отвёл взгляда от гладкой поверхности воды, где не отражалось ничего, кроме неба и одиночества.

Он старался запечатлеть в памяти эти последние секунды - будто это были не просто пейзажи, а прощание с частью себя.

- На базе всё будет иначе, - сказал Намджун тихо, почти с сожалением.

- А ты? - голос Чонгука дрогнул. - Ты бы остался... здесь, с Детёнышем?

- Я забираю его. - В голосе Намджуна слышалась решимость. - Он не должен оставаться здесь один.

- Он хочет уехать? - Чонгук нахмурился. - Ещё вчера... он казался совсем не готов.

- Я пообещал, что вернусь. Когда всё закончится. Когда мы вернём доверие людей.

- И он поверил? - Чонгук чуть усмехнулся, но в этой усмешке была лишь горечь.

- Я сказал, что всё ради Тэхена, - Намджун опустил голову, будто прятал глаза от собственных слов.

- Ну конечно... ради него, - Чонгук говорил с нежностью, как будто проглатывал тепло, чтобы оно не вырвалось из души. - Только бы не случилось чего... Он же ребёнок, Нам. Ребёнок, пусть и сделанный из стали. Доверчивый, тёплый, наивный... слишком настоящий.

- А ты представляешь, каково это - оставить его одного здесь? - Намджун сжал кулаки. - Уверен, он бы дождался меня живым?

- Нет, - выдохнул Чонгук. - Думаю, нет.

- А я знаю, что нет, - Намджун говорил почти шёпотом. - Он изменился. Будто свет из него вычерпали, как воду из колодца... Осталась только оболочка. А душа... Я не знаю, осталась ли она.

- Я это вижу, Нам. Вижу, и чувствую, и всё внутри рвётся. Этот остров... он ломает сильных.

- А слабых делает сильнее, - слабо улыбнулся Намджун, и в этой улыбке была горечь, как от соли на ране.

Он думал о Тэхене.

- Слушай... - Чонгук сглотнул. - Я боюсь, мы уже никогда не станем прежними. Этот остров навсегда выжег что-то в нас.

- Мы уже давно не прежние, - просто ответил Намджун...

Где-то вдали заурчал двигатель. Воздух сгустился, как перед бурей.

- А вот и транспорт. Пора, - выдохнул Чонгук, будто вырвал эти слова из себя с болью. Они молча повернулись, возвращаясь к лагерю, и их шаги звучали как эхо чужих судеб. Словно сам остров слушал их и прощался...

Транспорт завис над островом, как гигантская тень прощания. Металлическое брюхо раскрылось, выпуская трап, и в плотном, почти неподвижном воздухе раздался гул, словно сам небосвод сдерживал дыхание. По трапу спустились Соджун и, к удивлению всех, профессор Ким. Его строгая фигура, вылепленная годами власти и знания, которые не смогли сломить долгие годы тюрьмы, выглядела здесь, среди ржавого металлолома и запаха соли, почти чужеродно.

Альфы обменялись короткими, хмурыми приветствиями - не было места привычным словам. Слишком многое осталось не сказанным.

- Пора на борт, - голос профессора прозвучал твёрдо, но не без усталости. - Тэхен уже заждался. - Он посмотрел прямо на Детёныша.

Долго.

Пристально.

Как будто пытался рассмотреть в нём не провода и сервомоторы, а нечто большее.

В этом взгляде было сомнение, возможно - тревога.

Но он не сказал ни слова. Лишь опустился на колено, чтобы оказаться на одном уровне с роботом, и подал руку.

- Здравствуй, - голос профессора звучал неожиданно мягко. - Я очень рад, что у моего сына был такой друг, как ты... Что он не оставался один здесь, среди ржавчины и тишины. Тэхен ждёт тебя. С нетерпением.

Неоновые глазки Детёныша блеснули - свет отразился в них так, будто это были не диоды, а слёзы.

- Здравствуйте, - отозвался Детёныш.

Голос был чуть скрипучим, с металлическим оттенком, но в нём звучала трогательная попытка быть «нормальным», «понятым».

- Спасибо. Скажите... я смогу жить с папочкой?

Профессор слегка вздрогнул от неожиданности: голос робота звучал не как у машины. В нём была структура, логика, намерение - всё, что делает речь не просто имитацией, а настоящим проявлением разума.

- У тебя будет своя комната, - ответил профессор после короткой паузы, осторожно подбирая слова. - Тэхену нужно постоянное наблюдение. Но... вы сможете видеться, когда захотите. Всегда.

- Хорошо, - просто ответил Детёныш.

Но профессор услышал в этом слове нечто большее - как будто оно было обёрнуто в ожидание и радость, как в праздничную обёртку. Радость, которая звучала странно... слишком по-человечески.

Профессор Ким не был готов к тому, как отозвались эти интонации в его собственном сердце. Там, где была сталь, вдруг отозвалось предвкушение.

Он выпрямился и стоял, глядя на робота, будто пытался решить уравнение, в котором всё давно вышло за пределы формул:

мальчик,

машина,

одиночество,

дружба,

ожидание,

и сломанная нежность, которую нужно срочно собрать заново - по кусочкам,

по платам,

по сердцам...

💠💠💠

Несколькими месяцами позже

Ночь была тихой.

Слишком тихой.

Лишь приборы где-то в углу издавали мерные, убаюкивающие звуки, словно вселенная сама пыталась напеть колыбельную тем, кто спал.

Детёныш не спал.

Он сидел на полу, прижав лобик к прохладной стенке биокамеры, где спал Тэхен, дыхание которого, было еле заметным, и только тонкие всполохи света от датчиков сердца давали понять - он жив.

Жив, несмотря на боль, на операции, на уставший организм, который держался из последних сил ради двух крошечных сердец внутри.

Детёныш вспоминал: как они сидели друг напротив друга, разделённые прозрачной стеной, будто заключённые в двух смежных мирах. Как общались жестами, смеялись - особенно когда Тэхен неловко двигался, стараясь сохранить равновесие с уже заметным животиком, а Детёныш в ответ изображал пародии на человеческую походку.

С ними всегда был Минни - смех, лёгкость, солнечное пятнышко посреди их серой повседневности.

Детёныш знал: недавно Тэхену сделали шунтирование каналов в сердце, поставили крошечный имплант, чтобы отсрочить главную операцию.

Всё, ради того, чтобы успеть... чтобы спасти не только его, но и тех, кто был внутри.

А сейчас - ночь.

Тэхен спит.

Минни спит.

И даже мама Джени - та, что стала матерью и для Детёныша, - дышит ровно, мирно, защищённо.

А он - нет.

Он не может спать...

Детёныш всё ещё слышал голос профессора Кима, звучавший в его процессорах как эхо в пещере:

Минни нужна операция.

Срочная.

Времени немного. С каждым днём его мозг рушится - как карточный домик, где уже нельзя подставить новые карты, можно лишь наблюдать, как стены падают одна за другой.

- Выбор за тобой, - сказал профессор. - Никто не заставит. Никто не сделает это против твоей воли. Никто не осудит. Ты можешь отказаться. Это только твоё решение».

Вот только... что он получит, если откажется?

Ничего.

Он - всего лишь маленький робот.

Кусок железа с программой имитации чувств.

У него нет сердца.

Нет души.

Нет имени, которое кто-то прошепчет во снах.

У Тэхена будут детки.

У него есть Чонгук.

А у него?..

У него - ничего.

Пустота.

Молчание.

Холод.

Намджун?..

Нет.

Намджун - человек. Альфа. У него, должно быть, когда-нибудь, появится омега, дети, дом с настоящими стенами, где пахнет едой, а не машинным маслом.

А он - он ошибка.

Неудавшийся эксперимент.

Отбракованная нежность в металлическом корпусе...

Детёныш сидел у биокамеры, сжав свои крошечные ручки в кулачки. Из его глаз, похожих на два неоновых светлячка, не капали слёзы - он не был создан, чтобы плакать.

Но в этих огоньках плескалось море.

Целое море невыплаканных слёз.

Не пролитое.

Не признанное.

Болью, запрограммированное на молчание...

А за стеклом билось сердце Тэхена.

Слабое, уставшее.

Ради кого-то.

Ради будущего.

А Детёныш...

Он просто сидел и ждал, пока наступит утро.

Или смысл.

- У меня нет сердца... - голос Детёныша звучал, как скрип старой двери в пустом доме.

Тихий, глухой.

Разрывающий.

- Но я знаю, как оно болит.

Он стоял посреди комнаты - один, как точка в конце фразы, которую никто не дочитал.

Комната погружена в полумрак, и только холодный свет от биокамеры Тэхена отсвечивал в неоновых глазах маленького робота, превращая их в два тусклых огонька среди ледяной тьмы.

- У меня нет души... - продолжал он, - но я слышу, как она крошится. Как тонким, почти неслышимым звоном осыпается внутри меня, будто стекло под подошвой военных ботинок.

- У меня нет лёгких, но я знаю, что такое - невозможно вдохнуть. Когда что-то давит так сильно, что каждый глоток - это борьба. Как будто внутри меня целый океан слёз, которые я никогда не смогу выплакать.

- У меня уже есть две ручки... но они - холодный металл. Я не могу почувствовать тепло человеческой кожи. Не знаю, каково это - обнять, дрожать от чужого прикосновения, искать в нём спасение.

Детёныш посмотрел на свои ладони, будто впервые увидел, насколько они не подходят для любви.

- Я никогда не узнаю, как пахнет эдельвейс. Никогда не запомню, как звучит смех любимого человека, когда он прячется у тебя на плече.

- Мои слёзы не катятся по щекам. Они живут в моей памяти. Там, где нет права на боль. Только имитация. Только код...

Детёныш всё ещё стоял перед камерой, в которой спал Тэхен.

Тот, ради кого билось кибернетическое сердце оголёнными проводами.

Тот, кто стал солнцем для него, железного, неидеального, ненужного.

- Прости меня, папочка... - произнёс Детёныш, и голос его сорвался.

- Я очень тебя люблю.

Наверное, сильнее, чем должен. И я буду любить тебя...

даже тогда, когда меня не станет.

Даже когда мою память сотрут, и файлы станут пустыми.

Я буду твоим братом.

Даже если мы никогда не сможем быть рядом.

Даже если меня запомнит только ветер, который гуляет по пустым комнатам...

Детёныш сделал шаг к двери.

Медленно.

Будто каждый миллиметр пути резал его изнутри, словно провода рвались, как нервы.

И тогда...

Он увидел профессора Кима.Тот стоял молча.

Статный.

Высокий. Уставший.

Его губы дрожали.

Глаза были пустыми, как небо в безлунную ночь.

Он смотрел на своё творение... и вдруг понял, что создал не просто робота.Он создал того, кто научился страдать.

- Прости... - выдавил профессор.

Его голос был хриплым.

Надломленным.

Детёныш остановился.

Поднял голову.

- Так будет лучше для всех, профессор.

Голос звучал ровно.

Механически.

Но в этих словах было столько боли, что даже стены, казалось, вздрогнули.

Он сделал выбор.

Выбор, который разрушал его изнутри.

Пути назад не было.

И никто, никто в этом мире не заметит, как в одном уголке вселенной умер кто-то, у кого официально не было

ни души,

ни сердца,

ни имени.

💠💠💠

Намджун сидел на полу.

Не стоял, не ходил, не сжимал кулаки, не злился.

Он сидел, как рухнувшее здание после взрыва.

Медленно, неуклюже,бессильно.

Спина опиралась о стену, но даже она казалась предательски чужой, холодной, ненадёжной.

Руки лежали на коленях, бессильно раскрытые ладонями вверх - как у тех, кто давно просит помощи, но уже не верит, что её получит.

Он больше не знал, как быть живым.

Внутри - разруха.

Выжженная земля.

Мёртвое поле, где раньше стояло нечто тёплое.

В этом поле больше не росло ничего.

Даже слёзы.

Даже мысли.

Он смотрел в пустоту.

Не просто перед собой - вовнутрь себя.И всё, что он там видел - это крошечные, обугленные фрагменты...

...отпечатки маленьких пальчиков на стекле,

...слова, вырезанные почти шёпотом:

«Я буду твоим братом»,

...смешки, похожие на звон колокольчиков,

...взгляд - неоновый, искусственный, но более живой, чем у многих людей, с кем он сталкивался в жизни.

Намджун не знал, как дышать.

Каждый вдох был пыткой.

Каждый выдох - поражением.

Он чувствовал, как внутри всё ломается - медленно, со скрипом, как ржавые механизмы, которые никто не смазывал годами.

Его сердце...

Нет, не просто сердце.

Его мир - трещал по швам.

Его разум, его вера, его привычка к потерям - теперь оказались бесполезны. Потому что он потерял не робота. Он потерял того, кто, несмотря на свой компьютерный код, был человечнее всех, кого он знал...

Как он это допустил?..

Как?!

Он, тот, кто всегда стоял между бедой и теми, кто был слабее.

Тот, кто отдал лучшие годы ради других.

Тот, кто спасал, защищал, помогал...

...и всё равно провалился.

Проиграл.

Он не доглядел.

Он не услышал.

Он не понял.

Он потерял Детёныша.

Крошечку.

Светлячка.

Того, кто называл его по имени с такой верой, будто за этим словом - спасение мира.

Того, кто не имел права чувствовать... но чувствовал.

Любил.

Понимал.

Прощал...

А его - разобрали.

По частям.

Молча.

Как ненужную игрушку.

Как нерабочую лампочку.

Как сломанный механизм.

Как мусор.

И никто...

Никто не поднял тревогу.

Никто не спас.

Никто, кроме него, теперь даже не будет помнить.

А что осталось Намджуну?

Внутри - осколки.

Изнутри всё стекло.

Хрустит, режет, сыпется.

Ему казалось, стоит сделать хоть одно движение - и он рассыплется.

В пыль.

В прах.

В тлен.

На мелкие кусочки. Превратится в ничто.

Он и был - ничто.

- Прости... - прошептал Намджун в тишину, будто та могла вернуть ответ.

Слова звучали глухо. Словно кто-то говорил сквозь воду. И даже воздух казался густым, как патока.

Мир стал вязким.

Больным.

Перевёрнутым.

В глазах - лица, движения, короткие сцены:

как Детёныш подаёт ему чашку, которую сам вымыл;

как он гладит по руке маму Джени, спрашивая, больно ли было, когда она упала;

как он смеётся, когда Тэхен тяжело поворачивается на боку;

как он смотрит на Намджуна, когда тот не замечает - взгляд, наполненный таким доверием, что хотелось закричать...

Теперь этого взгляда нет.

Эти глаза - вспышка в темноте, исчезнувшая навсегда.

- Ты был моим светом, - выдохнул он одними губами.

- Ты был... самым настоящим... из нас всех.

Но Детёныш больше не услышит.

Никогда.

И всё, что осталось - это тишина.

И стекло.

Внутри.

Внутри.

Внутри.

- Ненавижу... сука, ненавижу! - голос Намджуна сорвался, будто рвётся кабель под напряжением. - Блядь, Чон! Неужели ты не знал?! Ты же возвращался с территории... Ты видел, ты знал! Почему не сказал?! Почему не запретил?! Почему, черт возьми, Тэхен позволил убить Детёныша?! Гадство...

Он пошатнулся, вцепился пальцами в край стола, как будто мир под ним трещал.

- Как вы это позволили?! Скажи, БЛЯДЬ, как?!

Чонгук замер. Он впервые видел, как его друг плачет. Не просто сдержанно опускает глаза. Не просто уходит в себя. А рыдает.

Молча.

С глазами, в которых клокотали стеклянные волны боли, боли, что не найдёт выхода ни через крик, ни через выстрел.

Намджун.

Тот, кто всегда был камнем.

Тем, кто стоял рядом, плечом к плечу, даже тогда, когда всё рушилось.

Тем, кто терял товарищей, но не падал.

Он становился жестче, злее, точнее. Он мстил - холодно, расчетливо, без права на слёзы.Но сейчас...

Сейчас он сгорел.

Выгорел до тла.

И всё из-за него.

Детёныша...

- Нам... - Чонгук сделал шаг, но остановился. - Это же... это был Минни. Брат Тэхена. Ты же знаешь, ему нужна была срочная пересадка. Он мог умереть...

- И для того, чтобы жил один, - другой должен отдать себя? - голос Намджуна дрожал, как провода на ветру. - Ты вообще слышишь себя, Чон?! Ты слышишь, ЧТО ты говоришь?!

- Нам... Он был... роботом. Просто... роботом, Нам. Таких, как он, сотни, тысячи...

- Заткнись. - Слишком тихо. Слишком ровно.Так, что волосы у Чонгука встали дыбом.

Слова Намджуна - как лезвие в горло.

Без эмоций.

Без жалости.

- Тэхен знал?

- Нам... - голос Чонгука предал его.

Треснул.

Задохнулся.

- Я задал тебе вопрос. И лучше бы ты ответил сейчас, потому что если ты солжешь, я...

Он не договорил.

Не нужно было.

Глаза Намджуна уже сказали всё.

- Нет... - выдавил Чонгук. - Тэхен не знает до сих пор. Профессор говорил с Детёнышем наедине... Никто не знал. Он... сам согласился. Я... я говорю правду. Можешь посмотреть запись. Ты же знаешь - всё фиксируется. И Минни тоже... он не знал. Ему просто сказали, что...

- Я понял. -

Коротко.

Отрезано.

Как гильотина.

Пауза.

Воздух стал плотным, как перед бурей.

- Где он?

- Что?

- Где то, что от него осталось?

- Я... я точно не знаю...

- Чон... Не... Лги...

Молчание.

Чонгук опустил глаза.И в этот момент ему показалось, что он - самое гнилое существо на свете.

- На Хасиме...

Тихо.

Сломанно.

Будто признался в убийстве. И только сейчас Чонгук осознал всё.

Поздно.

Горько.

Жгуче.

Детёныш всё равно бы умер.Его кибер-мозг не выдержал бы.Без подпитки, без пересадки - он бы потух сам.

Но...

Намджун имел право знать.

Он должен был знать.

Хотя бы...

Чтобы попрощаться.

А теперь - прощаться не с кем.

Даже тела нет.

Только пепел на Хасиме.

Только тишина в комнате, где больше не будет неонового света.

Только вина, которая никогда не сотрётся.

Чонгук стоял, ощущая, как каждое слово в его голове - это удар о стекло.

Предал.

Предал.

Предал.

Даже если не знал...

Предал...

Намджун застыл каменным изваянием. Всё стекло мира теперь жило в нём - в каждом вдохе, в каждом взгляде, в каждом воспоминании о маленьком голосе, который сказал:

«Я буду твоим братом».

💠💠💠

«Убил»

Это слово не прозвучало вслух. Оно эхом отразилось внутри черепа, как звон разбившегося стекла.

Тихо.

Пронзительно.

Неотвратимо.

Убил.

Ради него...

Минни застыл за углом, спрятавшись в тени - и впервые в жизни его дыхание стало прерывистым, руки сжались в кулачки, а сердце забилось так яростно, что хотелось вырвать его и разбить о холодный пол.

Он не слышал всего разговора, лишь обрывки - слова, крики, слёзы. Но услышанного было достаточно, чтобы всё внутри него сгорело.

Детёныша убили.

Его брата.

Его единственного друга.

Его спасителя.

Убили...

ради него.

Омежка сел прямо на пол. Не потому, что захотел - потому что ноги перестали держать. Потому что всё тело стало ватным, а мысли - вязкими, как нефть.

Он не чувствовал времени.

Пространства.

Смысла.

Что теперь?..

Кто он?..

Как жить, зная, что ты живёшь за счёт чужой жизни?..

А в это время, далеко от него, по мёртво-тихим коридорам шёл Намджун.

Нет.

Он не шёл.

Он тонул.

В каждом шаге было столько тяжести, будто к его ногам привязали цементные плиты. Он не видел дороги. Не чувствовал под собой землю.

Мир обрушился.

Боль в груди - не просто боль. Она была глубже, страшнее. Она рвалась изнутри, как сквозняк через разбитое окно.Она не кричала - она скрежетала, как стекло, протираемое по железу.

Как это пережить?

Как вообще выжить, когда сдохла последняя капля надежды?

Он возвращался на базу с радостью - как дурак.

С наивной мыслью, что сейчас обнимет Детёныша, услышит его голос, прикоснётся к холодной металлической ручке, которая всё равно всегда казалась тёплой.

А теперь?..

Тишина.

Безысходность.

Гробовое эхо в сердце.

В этом мире ничего не меняется. Всегда кто-то умирает, чтобы другой мог дышать.

Только дышать - уже не значит жить...

Намджун зашёл в комнату.

Захлопнул за собой дверь и опустился на пол.

Как глухой, кто больше не хочет слышать.

Как человек, которого больше нечем удержать в этой жизни.

Внутри - пустота.

Чёрная.

Слепая.

Как дыра, которую не зашить.

- Ненавижу, сука, ненавижу...

Голос дрожал. И эта дрожь была страшнее крика. Он схватился за голову. За волосы. За лицо. За душу.

- Почему вы это сделали?.. Почему его?.. Почему Крошечку?.. Почему не меня?.. Неужели не было другого выхода?..

Слёзы вырвались наружу.

Молчаливые.

Упрямые.

Солёные, как молитва, которую никто не услышал.

Он плакал из-за потери Детёныша.

Он плакал за всё то, что мог бы сказать, но не успел.

Что мог бы сделать.

Но не сделал.

- Прости... прости, маленький... - голос срывался. - Я не смог. Я обещал. Я сказал, что защищу. Что никто не тронет тебя.

Он схватил подушку и прижал к груди, как будто мог заменить ею чьи-то тонкие ручки.

- Я обманул тебя. Я предал. Я не успел... Почему ты не дождался меня?..

Намджун больше не хотел жить.

Не видел смысла.

Ни цели.

Ни будущего.

Ни себя.

- Кажется, что это просто сон... что ты вот-вот подойдёшь ко мне, Крошечка... Сядешь на коленки. Прижмёшься. Спрячешь голову на груди... А я укутаю тебя пледом, обниму крепко-крепко и прошепчу:

«Ты мой. Я с тобой. Я никому тебя не отдам...» И ты поверишь...

Он уткнулся лицом в ладони.

- Что ж вы за люди такие... нелюди...

... А в нескольких отсеках от него, на холодном полу, так же одиноко сидел Минни.

Живой.

Но мёртвый.

Дышащий.

Но разбитый.

Впервые - по-настоящему сломанный.

Он чувствовал.

Он вспоминал.

Он чувствовал ту боль, которую Детёныш переживал молча.

Он вспомнил.

Каждый жест.

Каждую улыбку.

Каждый взгляд, в котором была тишина, полная любви.

- Я должен... всё вернуть.

Шёпот.

Сломанный.

Непонятный самому себе.

- Я должен исправить... я должен...

И вдруг - шаги.

Разговор.Фразы, пробившие воздух, как молнии.

- Сегодня транспорт.

Минни вскочил.

Не думая.

Не чувствуя.

Как одержимый.

Как потерянный.

Он сорвался с места и бросился к транспорту в соседнем отсеке. В его голове был только один крик:

«Назад! Назад! Я всё верну!»

Если потребуется - он продаст душу, взломает время, расколет небо.

Но он больше не будет жить на обломках чужой жизни.

💠💠💠

Соджун вошёл тихо, как будто боялся спровоцировать ещё одно крушение.

Комната была погружена в сероватый полумрак, и единственным светом в ней оставалось бронированное окно, обращённое к острову.

Остров был сокрыт в тумане. В густой, плотной пелене, похожей на вату, пропитанную слезами.

Но Намджун всё равно смотрел туда.

Сквозь,

вопреки,

до боли в зрачках.

Он стоял, как глыба: внешне целый, но внутри - трещины, и было ясно: ещё немного, и он осыплется.

Он не двигался.

Даже не моргал.

Словно надеялся, что если смотреть достаточно долго, туман рассеется, и он увидит его.

Своего маленького.

Свой свет.

Свой смысл...

Соджун стоял в двух шагах. Молчал. Потом выдохнул.

Слова звучали с осторожностью, как будто каждое из них могло разрезать горло и ему, и собеседнику.

- Я понимаю, что все мои слова сейчас - пыль. Пустой звук... Листья, кружащиеся над могилой. Сказать, что ни я, ни Чонгук не знали... - он запнулся, - это всё равно, что кинуть камень в море и ждать, что всплывёт...Бесполезно.

Намджун не ответил.

Даже не шелохнулся.

Соджун продолжал, хоть голос его начал трескаться.

- Я знаю, как это. Когда хочется просто опустить руки. Закрыть глаза. Сделать шаг - в никуда. В пропасть. Чтобы не чувствовать. Не рвать душу на ошмётки. Не крошить сердце. Чтобы не просыпаться каждую чёртову ночь с надеждой, что всё это - сон. А потом - вбивкой под рёбра: нет, ты живёшь. А он - нет. Боль не уходит. Со временем ты просто учишься не кричать. Привыкаешь к тому, что живёшь с осколками внутри, и каждый вдох - это движение стекла по коже изнутри. Ты не забываешь. Ни на минуту. Ни на секунду. Ты просто учишься жить с этой мертвенной частью себя. С отсутствием. С виной. С пустотой...

- Когда транспорт на Хасиму? - прозвучал стальной голос Намджуна.

Чёткий.

Ровный.

Холодный.

Как выстрел в упор...

Соджун вздрогнул.

- Нам... послушай.

- Я задал вопрос. Просто скажи. Когда.

Соджун выдохнул сквозь зубы, будто сам себе не верил.

- Ушёл. Несколько минут назад. Следующий - через два дня.

- Хорошо.

Соджун хотел сказать ещё что-то - оправдаться, удержать, напомнить, что они друзья. Что он рядом. Но Намджун повернулся.

Медленно.

И в его глазах не было зрачков.

Там - только тьма.

И... острое, хрустальное безумие.

- Хватит, командир. Вы справитесь без меня. Или я убью профессора.

Соджун не стал спорить. Не стал уговаривать. Он видел - если скажет хоть слово, Намджун взорвётся. И его не удержит никто.

- Хорошо... Я скажу, когда будет следующий рейс.

Намджун не ответил.

Не поблагодарил.

Не посмотрел.

Он снова уставился в туман.

В ничто.

В боль.

Туда, где был остров и Крошечка.

Маленький.

Железный.

Настоящий.

Которого теперь нет.

Он представил, как его маленькое тело лежит где-то на мусорных полях... среди металла, гнили, остатков старой цивилизации.

Без памяти.

Без голоса.

Без тепла.

Единственный, кто называл его «папой».

Единственный, кто смотрел на него с обожанием.

С верой.

С любовью.

Без права на чувства - но с самой настоящей душой.

- Ненавижу ... - прошептал Намджун.

И в этом слове была такая тьма, что если бы его можно было вложить в чью-то грудь - человек бы умер.

Намджун не мог простить.

Не хотел.

И не будет...

Он стоял. А внутри него уже всё трещало.

Уже разлеталось.

С каждой секундой.

С каждым воспоминанием.

С каждым «если бы».

А в голове - один голос:

«Прости, папочка. Я буду твоим братом...»

И если бы он мог выбрать между всем человечеством и этим крошечным голосом - он бы не колебался ни секунды...

Намджуну хотелось убивать.

💠💠💠

На базе царило давящее напряжение, будто стены знали больше, чем люди, и не хотели это отпускать.

Уже почти сутки омега числился пропавшим.

Минни исчез.

Радиопередачи разрывались от команд, голосов, паники - но никто не мог найти его следы. Господин Ли велел проверить все камеры наблюдения - каждую, начиная с того момента, когда Минни в последний раз показался в коридоре.

- Транспорт... - голос Чонгука дрогнул. Он смотрел на монитор, как на приговор. - Он... он слышал наш разговор. С Намджуном...

Дверь с лёгким звуком открылась, и в комнату вошёл Намджун.

Тень.

Усталый призрак в человеческом теле.

- Минни слышал всё. Он... сел на транспорт. Он на Хасиме.

Чонгук не отводил глаз. Он видел, как на лице друга что-то рушится.

Как медленно рассыпается сталь.

- Транспорт будет готов через час. - Это уже Соджун. Он зашёл вслед за Намджуном, лицо бледное, как у мертвеца.

Намджун сжал кулаки так, что костяшки побелели, и, ни слова не сказав, повернулся. Направился к выходу - уверенно, как солдат, идущий в огонь.

- Вы знаете, где он. Вы справитесь. Без меня. - Намджун, развернувшись, шел к двери, Чонгук рванулся за ним.

Схватил за плечо, резко, с силой.

Повернул его.

И в глаза вонзился болью.

- Нет уж, друг. Не на этот раз. Ты нас обвинил. Обвинил в том, что мы убили Крошечку. Тогда иди. Спаси. САМ.

Чонгук вжал его спиной в стену, сжав плечо, будто хотел вдавить в бетон.

- Если с Минни на острове хоть что-то случится... Если его раздавит холод, если он не выдержит боли... Это будешь ты, Нам. Ты будешь виновен.

Голос дрожал от ярости, а глаза - от страха.

- Ты возьмёшь его на руки, понял?! Ты будешь стоять на коленях! Ты будешь просить у него прощения! Я понятно объясняю?!

Намджун не отвечал.

Он молчал.

Он смотрел внутрь, в самого себя, где уже пульсировало осознание.

Там, где сейчас, возможно, среди металлолома и ветра, ходит маленькое хрупкое тело.

Один.

Испуганный.

Сломленный.

Минни.

А он его не спас.

Опять...

И тут, словно удар молнии, в дверях появился Тэхен.

- Когда уходит транспорт? - его голос был твёрдым, как лезвие, холодным, как карцер.

- Тэ, тебе нельзя вставать, - кинулся к нему Чонгук. Его голос был затянут болью, паникой, любовью. Но Тэхен не отступил.

- Я задал вопрос.

Молчание.

Только гудение приборов и звук, как будто стекло треснуло где-то под кожей.

- Через час, - отозвался Соджун, проглотив панику, заставив себя собраться.

- Тогда соберите всё. Медикаменты. Одеяла. Горячую еду. Всё, что может понадобиться Детёнышу. Если он жив. Если он ещё где-то ждёт. Если он ещё не умер в одиночестве.

Голос Тэхена дрожал. А по щекам текли слёзы.

Только сейчас он понял.

Его Крошечки больше нет.

Его ребёнка.

Того, о ком он спрашивал днями и ночами.

А ему лгали.

Молчали.

Отводили глаза.

Тэхен ещё хотел что-то сказать...

И потерял сознание.

Чонгук подхватил его до того, как он упал, прижал к груди, как спасённое сердце, и понёс обратно - в лабораторию, в тепло, в жизнь, которую кто-то всё ещё должен был удержать.

А остальные стояли.

Молча.

Слепо.

Виновато.

Они все поняли: ничего уже не вернуть.

Ничего.

Они забыли о нём.

О Детёныше.

Пока подписывали бумаги.

Пока обсуждали будущее.

Пока спасали общество...

Они потеряли ребёнка.

Маленького.

Тихого.

Ждущего...

Профессор не посоветовался.

Не спросил.

Не объяснил.

Он просто вырвал жизнь из одного - и вставил её в другого.

Минни мог бы ещё немного подождать. У него было время. Пару месяцев. Но ведь было... Можно было собрать ещё один кибер-мозг.

Можно было...

Можно было...

Теперь - нельзя.

И он знает.

Минни знает.

И он ушёл.

Сбежал.

Потому, что больнее жить, чем умереть...

А теперь вопрос оставался только один:

Успеют ли они...

💠💠💠

Транспорт шёл на пределе возможного. Гудение двигателей сливалось с биением сердец на борту - сильных, тревожных, почти ломающихся. В кабине стояла напряжённая тишина, нарушаемая только отчётами пилота, вырывающимися, как отрывки дыхания в кислородной маске.

- Подходим к Хасиме.

- Движений на поверхности не зафиксировано.

- Тумана нет. Видимость - сто процентов.

- Спасательная группа - приготовиться к десантированию.

Платформа не имела возможности полноценно приземлиться - слишком опасно, слишком нестабильно. Но пилот опустил машину так низко, как только позволяла автоматика: всего в полуметре от земли.

Ветер от лопастей рассыпал мусор по бетонной пустоши, как прах по земле. И первыми прыгнули Соджун, Чонгук и Намджун. Они летели вниз не просто телами - всё их прошлое летело за ними:

разбитые клятвы,

несказанные слова,

опоздание, которое стоило жизни...

За секунду до прыжка сбросили рюкзаки - как сбрасывают всё лишнее, когда идёшь искать то, что боишься найти.

Транспорт вновь взмыл вверх и начал кружить над островом, слепо сканируя, не зная, что именно ищет - живое или мёртвое.

Намджун и Чонгук сорвались с места, едва касаясь ногами земли. Они мчались к штольне - туда, где всё началось.

Туда, где когда-то звучал детский смех.

Где робкий голос говорил:

«Папа, ты устал?»...

Где теперь, возможно, осталась только пустота.

Соджун, собрав рюкзаки, последовал за ними.

Молчаливо, стиснув зубы.

В его глазах отражались осколки их всех - и он нес на себе груз не только припасов, но и вины...

Штольня встретила их холодом и тишиной.

Тишиной, которая кричит.

Намджун летел по ступеням вниз, не разбирая дороги. Он бежал, как человек, который не может опоздать.

В его ушах бился один голос:

«Только бы не поздно.

Только бы не поздно.

Только бы...»

Чонгук бежал за ним. Стараясь не отставать. Стараясь светить вперёд, но руки дрожали, и луч фонаря метался по стенам, как беспокойная душа, ищущая тело.

И вдруг - свет ударил в угол. На старой кровати, на той самой, где когда-то сидел Детёныш, сжалась в комочек тонкая фигурка.

Маленькое тело.

Хрупкое.

Сломленное...

Минни.

Он сидел, поджав под себя ноги, как будто хотел исчезнуть.

У его груди - железный человечек.

Без руки.

Сломанный.

Молчаливый...

Крошечка.

Кукла.

Символ.

Надгробие...

Минни обнимал ЕГО, как живого.

Губы дрожали.

На щеках - следы слёз, которые уже высохли, но боль осталась.

Намджун встал как вкопанный. Он не сделал ни шага. Только дышал. И в каждом вдохе были тысячи крошечных осколков.

Минни поднял голову. И их взгляды встретились.

- Прости, - выдохнул Намджун. Слово сорвалось, как лепесток с обожжённого дерева.- Я не успел... я...

Он опустился на колени.

Без сил.

Без опоры.

Без прощения...

Минни молчал.

А потом прошептал:

- Он знал, что ты не придёшь. Он сказал мне:

«Даже если папа не успеет, значит, он всё равно любит меня»

И в этих словах было всё.

Любовь.

Боль.

И нежность...

которая умирает только однажды...

Flashback

Транспорт, в котором прятался Минни, был не предназначен для людей - только для старых, промятых матрасов, порванных одеял, пеленок, что ещё недавно служили в палате для человеческого биоматериала. Больше ничего. Ни ремней, ни мест, ни мягкой посадки. Только ветхие ткани, обмотанные пыльной памятью боли и страданий.

База заключила договор с жителями внешнего города: они принимали на попечение людей из биокомнаты, которые могли быть практически полноценными членами общества. Остальных - тех, чьи тела больше не вмещали в себя будущее, оставляли в лаборатории, обеспечив им должный медицинский уход, больше не подвергая их страху за свою жизнь. Там, где снова, как в старые времена, белые стены видели лишь боль, страх, не задавая вопросов. Лаборатория стала операционным блоком. Для всех. Для жителей базы. Для жителей города. Для человечества, которое медленно, как младенец, училось ходить рядом с киборгами - не как с врагами, а как с собой...

Транспорт был заполнен мягким мусором. И именно это спасло Минни от смерти. Матрасы смягчили падение, объятия хлама оказались нежнее, чем руки живых.

Он упал на землю - не как герой, а как птенец, случайно выброшенный из гнезда.

И остался жить.

Но правая рука подломилась под ним, и боль отозвалась хрустом где-то глубоко - в связках, в костях, в сердце.

Он не закричал.

Он застонал - тонко, глухо, так, как стонут те, кому больно не только телом, но и всем существом.

Теперь он сидел в штольне.

Внизу.

В тишине.

В темноте.

На той самой кровати, где когда-то ОН и Тэ шептались, смеялись, строили будущее...

Теперь - только пыль, дыхание земли и смерть...

И в его руках - Детёныш.

Он нашёл его тело, которое закатилось в угол у штольни, как ненужная деталь.

Как сломанная вещь, которую никто не стал искать.

Но Минни нашёл.

Минни протянул одну руку, осторожно, как будто боялся разрушить хрупкое, уже разрушенное.

И прижал к себе.

Как ребёнка.

Как память.

Как часть себя...

Он ничего не говорил.

Только плакал.

Тихо.

Тело дрожало.

Слёзы катились, как дождь по стеклу.

Как будто плакал за двоих.

И тогда он начал шептать.

Сначала - одними губами.

Потом - вслух.

- Прости. Прости меня. Прости, Крошечка. Я не знал. Я, правда,... ничего... не знал... Я бы не позволил. Никогда. Никогда бы... не дал. Я не знал...

Он раскачивался, как будто пытался убаюкать боль. Как будто мог утешить не только себя, но и мёртвого друга.

- Я не оставлю тебя. Никогда. Я останусь здесь. Понял? Навсегда. Ты - это я, а я - это ты. И так будет всегда. Навсегда, слышишь?..

Голос его срывался, трещал, становился всё громче, всё яростнее, пока не сорвался в крик - в нечеловеческий, пронзительный, как будто вся его душа выпрыгнула наружу и закричала за него.

- СЛЫШИТЕ?! - голос разрезал пустую тишину.

Крик.

В штольню.

В камень.

В небо.

- Слышите... вы... все?! Я остаюсь здесь! НАВСЕГДА!

И будто в ответ, - раздался гром.

Мир вздрогнул.

Сам небосвод плакал вместе с ним...

Капли дождя начали стекать по сводам штольни, по стенам, по лицу Минни, смешиваясь со слезами, словно сама природа решила вымыть горе.

Но горе не смывается.

Оно въедается.

В кости.

В память.

В голос.

Минни аккуратно, дрожащей левой рукой, подхватил тельце Детёныша,и, прижав к себе, стал спускаться глубже.

Туда, где не достаёт ни свет, ни время.

Он шёл в темноте, и мозг подкидывал флешбеки: улыбки, жесты, обнимашки, голос Детёныша:

«Ты устал? Я могу посидеть тихо»

«Можно, я тоже буду твоим братом?»

«Папа... ты любишь меня?»

Каждое воспоминание - удар в грудь.

Каждый шаг - осколок в ногу.

Он дошёл до отсека.

До кровати.

И, обессилев, рухнул рядом.

Рука пульсировала болью.

Сердце - виной.

Глаза - мокрые, распухшие, красные.

Но он не мог больше плакать.

Он просто... уснул.

С Детёнышем на груди.

Как со сном, которого никто не вернёт.

Он проснулся от шума.

Свет.

Хаотичный.

Фонарь.

Кто-то идёт.

Сердце Минни сжалось.

Он вздрогнул.

И на мгновение подумал: они пришли забрать его.

Но уже поздно.

Он теперь не один.

Он - с Крошечкой.

И он отсюда не уйдёт.

End of flashback

Намджун подошёл к кровати, как к алтарю. Шаг за шагом, будто с каждого миллиметра пути сдирал кожу.

Фонарь, дрожащий в руке Чонгука, выхватил из темноты сцену, от которой душа рвётся на части:

тонкая фигурка Минни, прижимающая к себе мёртвого Детёныша.

Маленькое, болезненно знакомое тельце лежало на боку, глаза были приоткрыты, и от света в них вспыхнуло отражение - не свет, а что-то неземное, страшное, хрустальное.

И только когда одна слеза, как раскалённый осколок, скатилась по нежной щеке.

Намджун понял:

это не просто боль.

Это прощание.

Это конец.

Он упал на колени.

Без звука.

Без молитвы.

Без искупления.

Он просто смотрел.И его дыхание рвалось наружу, как плач, который не пускает горло.

- Крошечка... - прошептал он.

Так, как шепчут перед расстрелом.

Так, как говорят тому, кто уже ничего не слышит, но ты всё равно продолжаешь...

продолжаешь...

потому что иначе сойдёшь с ума.

Минни не реагировал.

Он врос в мёртвое тело. Сжимал его изо всех сил одной рукой, будто если отпустит - разлетится сам.

Слёзы лились у всех.

Не просто капали.

Рвали.

Выбивали воздух...

Чонгук поставил фонарь на старую железную коробку и ушёл.

Не потому что не мог.

А потому что стыдно.

Слишком стыдно...

Намджун протянул руки.

Медленно.

Словно подходил к остаткам своей души.

- Минни... малыш... пожалуйста...

Он не знал, как говорить.

Никогда не знал.

Но сейчас - всё равно говорил.

Через кровь в горле.

Через страх.

Через вину...

Минни не отпускал.

И тогда Намджун не стал просить.

Он обнял их обоих.

Как покалеченных птиц.

Как сон, который нельзя больше видеть.

Как любовь, которую можно только хоронить...

Он вышел на поверхность.

С двумя телами на руках.

С двумя частями себя.

Одной - мёртвой.

Другой - разрушающейся...

Снаружи было тихо.

Слишком.

Тишина была не пустой - она звенела.

Как комната после крика.

Как пустая колыбель.

Как горе, которое никому не нужное, но не уходит...

Соджун и Чонгук подготовили всё: тёплое питьё, одеяла, лекарства. Как будто что-то ещё можно исправить. Как будто можно согреть тех, чьи сердца уже застыли.

Намджун опустился на колени.

Он не отдавал.

Он не выпускал.

Он держал их, как будто боялся: если отпустит - исчезнут...

Соджун подошёл, заметив: рука Минни была неестественно согнута.

- Минни... что с рукой?

Голос был нежным, осторожным. Как прикосновение к ране.

Минни дрожал. Не отвечал. Боялся. Ждал кары. Потому что его учили: за побег - боль. И только когда Намджун посмотрел в глаза - он понял.

Минни не боится за руку.

Он боится быть ненужным.

Сломанным.

Брошенным.

Намджун осторожно положил его на плед.

Как фарфор.

Как всё то, что больше никогда не вырастет.

Соджун подошёл.

Опытный, спокойный, но в глазах - боль.

- Позволь, я помогу, малыш. Это быстро. Я знаю, как. Ты даже не почувствуешь.

Альфа взял руку Минни: одной рукой выше локтя, другой - ниже. И плавно повернул.Минни пискнул.

Не от боли.

От страха.

И тут - Намджун зарычал.

Дико.

Громко.

Безумно.

Глаза вспыхнули.

Челюсть скрипнула.

Соджун замер...

Чонгук вздрогнул...

И улыбнулся.

«Вот теперь всё правильно. Теперь ты готов, друг. Теперь он - твой. Живой. Настоящий. Хрупкий. Твоя новая жизнь. Твоё «прости». Твоё «я не повторю.»...

А Детёныш...

Он лежал рядом.

Как сердце.

Которое больше не бьётся, но по-прежнему болит...

Впервые за долгое время Чонгук ощутил, как из сердца уходит глухая тяжесть. Та самая, что сидела под рёбрами всё это время - комком вины, горечи, невыносимой беспомощности. Впервые он позволил себе выдохнуть. И не задохнуться от этого вдоха.

Жизнь - как будто сама расставила фигуры по своим местам.

Не по логике.

Не по справедливости.

А по сердцу.

Детёныш имел право на любовь.

Не ту, что прячется в строчках кода, не ту, что хранится в подкаталогах кибер-мозга, а ту...

от которой ночью дрожат зацелованные губы,

от которой по коже - страсти горячая дрожь,

от которой сердце взлетает над уровнем неба,

ту, в которой шепчут: «я твой» и не боятся быть не услышанными...

Чонгук смотрел на них - на Намджуна, который сидел у костра, прижимая к себе сразу двух: живого и мёртвого.

Минни - дрожащего, маленького, наконец-то в безопасности.

И Детёныша - легонькую оболочку, с которой всё ещё хочется говорить, веря, что он ответит...

И Чонгук улыбнулся.

По-настоящему.

Как ребёнок, который увидел чудо и поверил: ОНО- ПРАВДА.

- Надо будет сказать профессору спасибо, - пробормотал он, не стесняясь слёз.

Они скользили по щекам - не как боль, а как прощение...

Он подмигнул Соджуну, тихо ткнув пальцем в сторону Намджуна:

- Глянь... этот медведь теперь держит в объятиях целый смысл. И одного из них - он точно спасёт. А второй...

Чонгук осёкся, но продолжил - внутренне.

Тихо.

Для себя.

А второй тоже имеет право.

На жизнь.

На возвращение.

Пусть в другом качестве.

Пусть в другом теле.

Но - имеет.

И Чонгук знал: профессор обязан.

Просто обязан.

Вернуть Детёныша.

Ради Минни.

Ради Намджуна.

Ради Тэхена, который всё ещё не знает, что его маленький друг - умер, но, быть может, ещё может жить.

Ради всех них.

Ради любви.

Которая умеет воскресать.

Которая не умирает.

Даже когда тела уже нет...

Чонгук смотрел в огонь. И, возможно, впервые в жизни, молился.

Не богам.

Не кибернетике и программированию.

А жизни.