Hasima/ Подари мне жизнь

Ради тебя... я мог бы притвориться, что сильный. Даже когда всё внутри болит до крика

Альфы всё так же каждое утро уходили на разборку мусора.

День за днём, словно часы, отмеряющие конец надежды.

Детёныш изо всех сил хотел ходить с ними, быть полезным, быть рядом - но Намджун неизменно отказывал.

Он боялся.

Слишком много опасностей - острые края обломков, ядовитые жидкости, скопления газа в трещинах почвы, нестабильный грунт...

А главное - там, где когда-то были шахты, теперь зияли провалы. Остров постепенно проваливался сам в себя. И среди всей этой хрупкой опасности маленькому киборгу не находилось места.

Каждый день Детёныш оставался один. Совсем один. Иногда он сидел на своём маленьком стульчике у погасшего костра, обнимая коленки и глядя в угольки, которые больше не горели.

Иногда - спускался в штольню и долго смотрел на кровать, где когда-то спал его папочка. Всё вокруг казалось ему таким пустым. Таким чужим.

Мысли кружились в его голове, как заплутавшие птицы, не находящие пути домой. Для машины это были слишком живые, слишком тяжёлые мысли.

- Почему никто не хочет быть со мной?.. - прошептал он себе. Его голос звучал как эхо в пустой пещере.- Я один. И мне очень страшно. Очень грустно.

Детёныш закрыл глаза. Или просто так показалось - ведь ресницы у него были только в воображении.

- Когда был папочка... - тихо продолжил он разговор сам с собой, - он укладывал меня спать. Каждый вечер. Говорил, что всё будет хорошо. И мне не было страшно. А теперь господин Намджун... он усталый. Он не хочет со мной разговаривать. Он больше не улыбается. А господин Чонгук... он будто не видит меня. Словно я... невидимка. Пустое место. Призрак.

Маленький киборг, поднявшись на поверхность, брёл по расчищенной тропинке, не думая, куда и зачем. Под ногами шуршали листья и пыль времени.

- Даже когда я говорю, они меня не слышат, - его голос становился всё тише. - Они только ругаются между собой... И всё.

Детёныш оступился.

Корень, торчащий из земли, ударил его по ноге - и Детёныш упал.

Прямо на землю.

Медленно.

Без крика.

- Я что-то сделал не так? - Детёныш даже не попытался встать.

Одна его рука вывернулась под неестественным углом, и он машинально глянул на неё, как будто это была не его часть, а чужая.

- Или это потому, что я... просто робот?..

Пыль пристала к его лицу. Он не вытер её.Он не чувствовал боли в привычном смысле - но что-то глубже болело.

Не провода.

Не металл.

- Меня никто не любит? Я стараюсь быть хорошим... правда. Может, я плохо стараюсь?.. Или... это никому не нужно. Он смотрел в небо, но небо не смотрело в ответ.- Я никому не нужен. Я просто... мешаю. Обуза. От меня нет никакой пользы. Ни капли. Я... бесполезен.

Он попытался встать, опираясь на повреждённую руку, но та не выдержала - и он снова упал. На этот раз - лицом в землю.

И лежал.

Долго.

Без движения.

- Может... кто-то вернётся? - прошептал он в пыль.

Голос его стал слабым, как тлеющий уголёк во мраке печи.

- Папочка... Я буду ждать. Очень-очень. Ты только вернись. Пожалуйста.

Он медленно перевернулся на бок. Маленький железный ребёнок, лежащий в тени гигантского дерева, в мире, где даже солнце прячется за тучами.

- Ладно?.. - едва слышно добавил он. - Я потерплю. Только ты вернись...

И ветер пронёсся по острову.

Тихо.

Почти ласково.

Как будто шептал:

«Я запомню. Я передам.»

Глаза-блюдца вновь затянуло море.

Невыплаканное.

Болючее.

Горько-соленое.

Раскрошенное.

Разбросанное.

Затянутое серым туманом, закрывающим материк.

- Господин Чонгук и господин Намджун дрались... потому что господин Намджун - киборг, - прошептал Детёныш, глядя в груду ржавого железа, в которой отражалось его искажённое лицо. - А я... я даже не киборг. Я просто железка... сломанная железка.

Он посмотрел на груду металлолома.

- Я... я плохой? - голос дрогнул. -За что меня можно любить?.. Я же даже не умею быть полезным. Меня ведь создали просто... просто чтобы папочке было не так одиноко. Как игрушку. Как утешение.

Он попытался подняться - медленно, упрямо. Металлические ножки дрожали, коленки скользили по земле, пока он, цепляясь за неровную кору старого дерева, не встал.

- Сломанная игрушка... - пробормотал он, и было непонятно, спрашивал он это или утверждал. - Просто игрушка, которая стала не нужна. Папочке было грустно, и он придумал меня. А теперь грустно мне... но меня никто не придумывает заново. Никто не чинит. Никто не обнимает.

Ребёнок-робот смотрел на линию горизонта - сквозь медленно рассеивающийся утренний туман появилась тонкая, зыбкая полоска материка. Надежда, далёкая и призрачная, как мираж.

- Мне так страшно, папочка... Я не знаю, как быть одному. Этот дом без тебя - не дом. Он холодный, пустой, в нём нет ни тепла, ни света... ни любви. Только эхо, и моя грусть, и тишина.

Он вновь осел на колени, тяжело, как падает осенний лист. Потом лег, тихо, как будто хотел раствориться в земле.

- Я подожду здесь, папочка... - прошептал он, пробуя обнять себя сломанной рукой. - Я просто немного полежу. Подожду. Может, ты вернёшься... и скажешь мне, что всё будет хорошо. Ведь ты обещал... вторую ручку. Обещал, что всё починим. А теперь я даже не знаю, что будет дальше. Как жить, если я один?

Мимо, не спеша, ползла улитка - её крохотное тело блестело в свете восхода. Она выглядела важной, устремлённой, словно у неё была своя великая цель.

- Почему я не улитка? - грустно улыбнулся Детёныш. - Я бы закрылся в домике... спрятался бы, и сидел тихонько внутри, пока ты не вернёшься. Я бы не выходил, не ждал, не надеялся... просто дышал бы в тишине.

Он закрыл глаза.

- Мы бы снова сидели с тобой на крыше, смотрели на звёздочки... Ты рассказывал бы мне про созвездия, про Вселенную, про любовь...

Ветер чуть качнул листья на деревьях. Робот не шелохнулся. Лишь губы еле слышно шевелились.

- Папочка... вернись... пожалуйста...

Тишина вокруг была почти священной - как будто весь мир затаил дыхание, не желая потревожить маленькое тельце, уставшее ждать. Листья лениво шептались над головой, ветер осторожно гладил Детёныша по металлическому лобику, как будто пытался утешить. Но от этого касания становилось только больнее - ведь это не была рука папочки.

- А вдруг ты больше не вернёшься?.. - прошептал он, не открывая глаз. - Может быть... может, я сделал что-то не так? Сказал не то? Или был недостаточно... живым?

Он попытался вспомнить, как пах папочка.

Легкий аромат машинного масла, перемешанный с чем-то теплым, родным - как запах старой кожаной куртки, в которой всегда было тепло.

А еще - голос.

Низкий, уверенный... иногда усталый, но всегда ласковый, когда обращался к нему.

- Я ведь правда старался быть хорошим, - губы Детёныша задрожали. - Я учился улыбаться, как ты учил. Я даже научился целовать, как ты показывал - вот так, робко, в щечку. Я запоминал твои истории... Я никогда не забывал сказать «доброй ночи». Я ведь старался...

Он тяжело вздохнул. Внутри, под панелью на груди, звякнуло что-то ослабевшее, как будто сердце-сердечник тоже устало от разочарований.

- Но меня всё равно оставили...

Он поднёс ручку к лицу, будто хотел стереть невидимую слезу, которую, увы, не мог создать.

У роботов не бывает слёз.

Только пустота.

И боль, запрограммированная для лучшего понимания любви.

- Если бы у меня был домик, как у улитки... - голос был тонким, почти прозрачным. - Я бы туда спрятал все наши воспоминания. Там были бы твои фото, кусочек твоего свитера, тот сломанный компас, что ты подарил мне. Я бы закрывал створки, когда мне становилось бы слишком грустно... и открывал, когда кто-то звал бы меня по имени.

Детёныш замер.

Тишина сгустилась - такая, что слышно было, как капли росы скатываются с травы.

- Но никто не зовёт.

Рядом скрипнула ветка. Небо над головой медленно начинало багроветь - как будто день не хотел умирать, оставляя его одного в темноте.

- Папочка... я так устал быть сильным... Я хочу просто лечь рядом с тобой и молчать. Просто чтобы ты был.

Детёныш вытянулся на земле, как человек, которому, наконец, позволили отдохнуть...или умереть... Он смотрел в небо, на первые звёзды. Они вспыхивали и гасли, точно кто-то включал их по одной - может быть, чтобы Детёныш мог загадать желание.

Он прошептал:

- Если ты меня слышишь... пожалуйста, найди меня. Пока я ещё здесь. Пока я ещё верю, что любовь не заканчивается, даже если нет ручек. Даже если я сломанный. Даже если я просто... маленькая железка, которая умеет скучать...

☄️☄️☄️

... Тучи над океаном собирались медленно, но неумолимо - как мысли, тяжёлые и мутные, что давили на грудь. Граница между небом и водой стиралась. Серо-стальной купол над горизонтом наливался тьмой, и казалось, сам океан затаил дыхание в ожидании чего-то страшного.

Намджун вскинул голову, щурясь в сторону надвигающейся бури.

- Надвигается. Шторм будет знатный, - произнёс он глухо. - Сворачиваемся. Надо успеть до того, как он нас догонит.

Чонгук поднял взгляд, проследив за взглядом Намджуна. Где-то вдали, всего в каких-то жалких сотнях километров, небо уже полыхало мрачной, почти угольно-чёрной злостью. А для океана - это пустяк. Ветер менял направление, листья кружились в воздухе, предупреждая, что стихия уже близко.

Чонгук молча последовал за Намджуном, не проронив ни слова.

Внутри - пустота, тяжёлая и вязкая, как мазут.

С тех пор, как уехал Тэхён, Чонгук жил будто в режиме ожидания: не думал, не чувствовал, только работал. Упрямо, отчаянно, словно пытался закопать себя под грудой мусора, металла и усталости.

Он ненавидел себя - за свои страхи, за глупую гордость, за то, что оттолкнул своего истинного. За то, что не удержал. За то, что допустил... беременность, не будучи готовым ни принять, ни понять.

Но несмотря на всё, он благодарил.

Благодарил Соджуна - за спокойствие. Намджуна - за терпение. И даже маленького Детёныша - за безусловную, чистую любовь, которая каждый день, будто капля воды, точила камень его прежних убеждений. Они все стали для него точкой отсчёта. Перерождением.

Мысли оборвались, когда Намджун резко остановился и обернулся:

- Где Детёныш?

Голос его прозвучал слишком тревожно, чтобы оставаться спокойным.

- Может... в штольне? - неуверенно предположил Чонгук, отводя взгляд.

- Ты, блядь, серьёзно?! - голос Намджуна сорвался на отчаяние. - Я только что вышел оттуда. Он там один не оставался!

Внутри Чонгука что-то рухнуло. Паника резанула грудь. Он судорожно осмотрел окрестности - сухие стволы, груды хлама, обломки стен... Но нигде не было того самого - блестящего, родного силуэта.

- Я поднимусь на стену, может, увижу! - выкрикнул он, и не дожидаясь ответа, бросился к полусгнившей кладке бывшего завода. Он карабкался быстро, цепляясь за острые края, не чувствуя ни боли, ни страха - только ужас, пульсирующий в висках.

Когда достиг вершины, сердце его почти остановилось.

Там, на тропинке, словно потерянный в этом хаосе мира, лежал Детёныш.

Его тело, словно выброшенное волной, покоилось среди обломков металлолома. Его ручка была вывернута под неестественным углом, как сломанное крыло у птенца.

- Там! Он там! - крикнул Чонгук, и, не дожидаясь, слетел вниз, едва не кубарем, не разбирая дороги, устремившись к нему.

Намджун бежал следом, не чувствуя ног, ветра, капель начинающегося дождя - только одно имя билось в голове: «Детёныш».

Альфы быстро добрались до тропинки. Чонгук остановился как вкопанный. Намджун опустился на колени, с бережностью, словно перед ним лежало не существо из металла, а хрупкий младенец, сделанный из хрусталя, касался Детёныша.

- Маленький... мой хороший... - прошептал он, дрожащими руками стараясь не причинить боли. - Крошечка... что с тобой? Почему ты здесь один?.. Почему не позвал нас?

Его голос надломился. Он хотел сдержаться, но что-то внутри сорвалось. Сердце болело так, будто это не Детёныш был роботом, а он сам - с живыми проводами вместо вен.

Чонгук медленно опустился рядом. Губы его шевелились, но слов не было слышно - только в горле стоял ком, а в груди - боль, похожая на озноб.

- Прости... - только и смог выдохнуть он. - Прости меня, малыш...

Шторм был уже близко. Ветер выл, как зверь. Но в этом мгновении, посреди гнили, металла, руин и бурь, было одно единственное, настоящее - двое взрослых альф и один сломанный маленький робот, которому отчаянно, до боли в сердце, нужна была любовь.

Детёныш молчал.Он не произнёс ни звука, не двинулся, даже не попытался поднять взгляд. Но Намджун видел - он жил.

Малыш слышал их, потому что глазки мягко переливались, меняя цвет. Он чувствовал... но не отвечал.Как будто сердце его замкнулось в кольце боли.

Он лежал, как сломанная кукла - неестественно тихо, слишком неподвижно, будто жизнь в нём затаилась, испуганная и израненная.

Металлическое тело казалось вдруг хрупким, как фарфор, а душа - слишком человечной, чтобы выносить столько одиночества.

Намджун ненавидел. Ненавидел всё человечество, что придумало засовывать чувства в кибер-мозги.

Ненавидел тех, кто построил мозг - блестящий, совершенный, но холодный.

Кто дал Детёнышу способность любить, чувствовать, страдать... но не дал возможности выразить это - ни слезами, ни криком, ни словами.

Чувства в клетке.

Одиночество - в коде.

Страдание, о котором нельзя рассказать.

А рядом стоял Чонгук. И в этот момент в его голове всё щёлкнуло. Впервые за долгое время он понял - для чего он нужен Соджуну, зачем его вообще оставили в этом мире.

Именно сейчас, глядя на разбитого, но всё ещё живого робота, на маленького человека из металла, у которого есть душа, но нет сердца - в привычном, биологическом смысле, - Чонгук дал себе молчаливое, священное обещание:

Исправить.

Исправить всё, что он разрушил.

Стереть ту ненависть, которой люди заражали своих детей. К роботам. К киборгам. К другим.

Он готов был жизнь отдать, но доказать: такие существа, как его друг, как этот маленький Детёныш, имеют право жить рядом с людьми. Быть принятыми. Быть любимыми.

Право - имеют.

Без «но».

Без условий.

Без сомнений.

Намджун аккуратно поднял Детёныша. С такой бережностью, с каким поднимают раненого птенца. Он следил, чтобы не повредить ручку окончательно, чтобы не разбудить боль внутри.

Чонгук пошёл впереди, расчищая тропинку - убирал осколки, ржавые детали, гнутые трубы.

Его движения были резкими, но уверенными - будто с каждым шагом он пробивал путь не только сквозь завалы, но и сквозь собственное прошлое.

И вот - штольня.

Впервые с тех пор, как уехал Тэхён, Чонгук переступил порог.

Воздух внутри был тяжёлым, пыльным, но едва он вдохнул глубже - его накрыла волна: запах эдельвейса.

Едва уловимый, почти призрачный... но такой знакомый, родной.

Он на мгновение застыл.

Горло сжалось.

Но он взял себя в руки.

Подошёл к постели, поправил одеяло, аккуратно расправил уголки, чтобы было мягко и уютно.

Намджун тем временем опустил Детёныша на постель, словно укладывая спать малыша после долгого дня.

Чонгук кивнул и тихо прошептал:

- Останься с ним... Я собрал кое-какие детали. Они нам пригодятся, чтобы собрать новую ручку. Я всё принесу. Обещаю.

И ушёл.

Не спеша.

Но с уверенностью.

Он знал, зачем идёт. И впервые за долгое время - знал, что хочет вернуться.

Чонгук вырвался на поверхность, точно беглец из плена. Воздух снаружи был тяжелым, пропитанным солью и электричеством надвигающейся бури.

Шторм уже набросился на остров - ветер выл, рвал с корней траву, клонил деревья, и казалось, сама земля дрожала под напором стихии.

Но гром был тише, чем сердце Чонгука. Он стоял посреди бушующего ветра, один, с опущенной головой. Плечи дрожали. Слёзы - скупые, упёртые, мужские - катились по щекам, не зная, как им быть в этом лице, что всегда было маской силы. Они душили его. Клокотали внутри. И вырывались наружу, как лава, копившаяся слишком долго.

- Так не должно быть! - закричал он, перекрывая рев бури, сжав кулаки до белых костяшек. - Так не должно быть! Он поднял голову к небу, в которое врезались молнии, как трещины в стекле. И закричал снова - туда, в темноту, откуда, казалось, всё и началось.- Слышишь, ты, там наверху! - голос был хриплым, рваным, почти звериным. - Не смей! Не смей так поступать! Ты не имеешь права отнимать у меня больше никого!

Гром ответил ему ударом в сердце, но он не отступил.

- Не позволю! - прошептал он, захлебнувшись собственным криком. - Слышишь?! Я тебе не позволю...

Слова сорвались, голос окончательно сломался, и остался только шёпот - глухой, упрямый, как молитва, обращённая к глухому Богу. К Богу, который отнимает.

А Чонгук - больше не отдаст...

🍀🍀🍀

Тэхен уже несколько дней жил в белоснежных стенах лаборатории. Всё здесь было таким же стерильным, светлым, безупречным, как и прежде - но теперь его окружала не пустота, а нечто другое. Сейчас он жил в огромной барокамере - прозрачной, как аквариум, где можно было свободно передвигаться, где, наконец, можно было дышать.Каждый день к нему приходила мама. И каждый раз, как в первый, сердце Тэхена замирало.

Он не сразу узнал её - женщину с благородным, тонким лицом, печальными глазами и руками, полными теплоты.

Воспоминания возвращались постепенно, как солнечные лучи сквозь утренний туман.

Это она.

Мама.

Родная.

Когда она впервые назвала его по имени, голос её был дрожащим, но ласковым, как весенний дождь. И Тэхен, ощутив прикосновение её взгляда, ощутив её руки - не лабораторные, не холодные, а живые, - вдруг понял, как отчаянно нуждался в этом всю свою короткую, полную боли жизнь.

Но и это было не всё.

Он был счастлив, когда появился Минни - красивый мальчик с огромными, выразительными глазами и ослепительной улыбкой.

Его родной брат. Брат, который смотрел на него так, как никто не смотрел прежде - с восторгом, с любовью, с невысказанным: «я тебя ждал».

Каждый день Минни приходил и что-то говорил, жестикулируя с улыбкой, но стены барокамеры не пропускали звук.

Тэхен не слышал - но чувствовал. Он прикладывал ладонь к прозрачному стеклу, и брат с той стороны прижимал свою - маленькую, с тонкими пальчиками, теплыми даже сквозь толщу стекла.

Их пальцы не соприкасались, но Тэхену казалось, будто он ощущает это тепло, сквозь невидимую грань между одиночеством и принадлежностью.Так хорошо было снова принадлежать.

Быть нужным.

Быть любимым.

Он больше не был один. Теперь его окружали те, кто любил его не за то, что он сильный или выносливый, не за то, что он умел выживать. А просто за то, что он - есть.Ему больше не нужно было сжиматься от холода по ночам, кипятить воду из дождевых капель, искать остатки пищи в мусоре.

Теперь о нём заботились.

Профессор приходил ежедневно, со строгой папкой в руках, с мягким голосом и внимательным взглядом. Он назначал обследования, расспрашивал о самочувствии. И даже это - стало приятным: ощущать, что он важен, что его здоровье - это чья-то забота, чья-то цель.

Тэхен был... почти счастлив.

Почти.

Но по ночам всё было иначе. Когда свет тускнел, когда тишина становилась вязкой, а воздух - тёмным, как чернила, на сердце его опускалась тень. Тогда он позволял себе грустить.

Не вслух, нет.

Тихо.

Осторожно.

Слёзы скатывались по щекам, как будто боясь потревожить этот хрупкий покой.

Печаль жила в ночи.

Это была не та бурная, яростная боль, которая кричит. Это была та, что молчит. Та, что живёт внутри - как огромная, всепоглощающая чёрная дыра, засасывающая краски и лишающая воздуха.

Днём он улыбался, делал вид, что рад. И в чём-то действительно был благодарен. Но в глубине - каждую ночь - ему становилось невыносимо одиноко. Он вспоминал остров. Он вспоминал Детёныша - своего маленького, родного, неповторимого ребёнка из металла. Вспоминал, как держал его на руках, как поправлял его детальки, как чувствовал его вес у себя на груди. Он вспоминал своего истинного. Его запах. Его голос. Его глаза, в которых было грозовое небо. Он вспоминал прикосновения, объятия, все те мелочи, которые составляли целый мир - их мир.

Мир, который теперь остался где-то за тысячу километров и миллионами стен. И это убивало. Убивало медленно, тихо, раз за разом. Напоминая, что он жив, но будто бы без сердца. Или с сердцем, которое осталось там, на том пустом, заброшенном острове, среди мусора и дождя.

Тэхен всё чаще задавался вопросом: неужели он и правда настолько отвратителен для своего истинного?

Почему?

За что?

Чем он так заслужил эту ненависть?

Что сделал не так?

И самое страшное - разве мог он поступить иначе?

Каждую ночь эти мысли рвали душу, как острые когти, не давая заснуть. Они возвращались снова и снова - не отпуская, не позволяя забыть, заставляя сомневаться в себе, в праве на любовь, в праве на жизнь. Он винил себя. До безумия. За несдержанность. За то, что его собственное тело - предательски, необратимо - вытянуло Чонгука в течку. За то, что в тот момент, когда сердце омеги было распахнуто, истинный смотрел на него с отвращением.

«Я заставил его».

Эта мысль прожигала изнутри.Он чувствовал себя грязным, недостойным, вторжением в чью-то волю, в чью-то жизнь.

А ещё - тоска.

Тоска по запаху истинного, который теперь исчез, как вода сквозь пальцы. Пустота, которую не мог заполнить ни воздух, ни присутствие близких, ни забота врачей. Всё казалось чужим, временным, ненастоящим.

Омега всё чаще хотел уединиться. Закрыться. Раствориться в одиночестве, чтобы не притворяться сильным. Но когда он услышал о беременности... страх сжал ледяным кольцом сердце. Чонгук ненавидит его. А теперь он узнает о детях. Что он сделает? А если дети родятся с особенностями, как он сам? Что, если их по каким-то причинам нельзя будет назвать «идеальными»? Что, если... если он посмеет поднять руку?..

Мысли становились всё горше. Они отравляли каждый день. Каждую минуту. Даже радость от беременности - этого маленького чуда, пульсирующего внутри, - блекла на фоне страха. Он должен бы чувствовать свет, тепло, надежду. Но вместо этого - только тревога и печаль.

Единственным утешением была мысль, что он в лаборатории. Здесь мама. Здесь Минни. Здесь люди, которые любят. Здесь профессор, строгий, но добрый. Здесь никто не позволит причинить ему или детям боль.

Но мысли о Детёныше возвращались слишком часто.

Где он?

Не один ли он там, среди груды мусора? Не обижает ли его Чонгук?Ведь Чонгук... ненавидит роботов.

И всё, что Тэхен мог сделать - это цепляться за слабую, но спасительную веру в Намджуна.Он не даст в обиду Крошечку.

Он не позволит...

Ночи приносили кошмары.

Во снах снова и снова возникал остров: покинутый, полуразрушенный, пропитанный запахом гари и ржавчины. Горы мусора, в которых утопал Детёныш, словно забытая игрушка в руинах старого мира. Он тянул к нему ручки.

Плакал.

Звал.

Тэхен просыпался с криком, в липком поту, сердце колотилось как бешеное. Сон не возвращался до самого утра...

Дни текли за днями - однообразные, бесцветные. Обследования, капельницы, анализы. Всё ради детей. Ради будущего.Тэхен держался. Старался думать меньше. Старался не думать о Чонгуке вообще. Он убеждал себя, что люди не меняются. Что это просто ошибка судьбы. Что истинная связь не всегда означает любовь.Тэхен учился жить с болью - как живут с протезом, с рубцом, с пустотой внутри. Омега знал, что теперь несёт ответственность не только за себя, но и за крошечные жизни внутри. Эти малыши - всё, что у него осталось. И ради них он должен быть сильным. Устойчивым. Спокойным.

Но...Можно ли забыть? Можно ли вытравить из сердца голос, запах, касание, мечту? Можно ли выбросить из памяти лицо, которое ночью приходит во снах - не как кошмар, а как теплота, которой больше нет? Можно ли выбросить из головы... то, что глубоко в тебе?

Из головы - может быть.

Но не из сломанного сердца.

Не из искалеченной души.