Hasima/ Подари мне жизнь

Делайте счастливыми тех,кого вы любите - сейчас.

Чонгук сидел у костра, но огонь не спасал его от холода внутри, тепло не проникало дальше кожи. Внутри всё оставалось холодным, неподвижным, как лёд в глубинах океана. Огонь был рядом, но сердце Чонгука гореть не умело.

В его голове море вопросов, мысли, беспорядочные и острые, будто жалили как рой ос. Они не давали покоя, как не давали и ответов. Мрак, столько лет живший в нём - укутанный, привычный, почти родной - начал рассеиваться, словно ночной туман на рассвете. И в этой трескучей пустоте Чонгук вдруг понял: он не знает, как жить.

Жить без боли, без ярости, без вечной настороженности, постоянно поджидающей опасности, как будто каждое утро - это война.

Он давно похоронил в себе того наивного и дрожащего ребёнка, каким был так давно, что было ли это в действительности. Слабость - это роскошь, на которую он не имеет права. С каждым годом он выжигал в себе свет, как огнём выжигают траву, - чтобы не мешала идти вперёд, не тянула назад. Он привык побеждать, сжимая до скрипа зубы, до побеления костяшек - кулаки. Привык жить, словно ступал по лезвию ножа... И вот сейчас Чонгук почувствовал - где-то в глубине, в том месте, которое считал давно мёртвым, что-то слабо стучит.

Чонгук впервые боялся.

Боялся признать: сердце, покрытое коркой льда, начинает таять. Оно ещё способно чувствовать не только гнев и ненависть, но и дрожь... от прикосновения. От взгляда. От слов, сказанных не в приказе, а с заботой.

Он боялся увидеть в себе человека. Не солдата. Не сурового альфу. Просто - уязвимого, живого, жаждущего тепла, человека.

Он боялся понять, что жизнь - это не только битва со злом. Это ещё и любовь. И нежность. И простое чудо - когда кто-то не требует, не ломает, не убивает взглядом, а просто есть рядом. Чонгук не знал, как быть с этими новыми ощущениями. Он никогда этого не чувствовал. Никто и никогда о нем не заботился. Альфа никогда не чувствовал тепла ни от отца, ни от матери, ни от мира.

Недолюбленный ребёнок... Мальчик или девочка?

А есть ли разница?

Когда тебя не любят - всё теряет смысл. Можно быть кем угодно, делать что угодно, но любовь не придёт. Не проснётся от усилий. Не проснётся от боли. Её отсутствие становится штормом, в котором тонешь - снова и снова, пока не научишься не дышать под водой.

Или пока не разобьёшься окончательно...

Намджун с самого утра ушёл проверять силки, и теперь пара мелких птиц варилась с рисом в закопченном котелке над костром.

Альфа с вечера не проронил ни слова.

Намджун был зол. Впрочем, как и Чонгук - напряжение между ними густело, как дым над огнём.

Из-за угла штольни показались любопытные глазки Детёныша. Он осторожно выглянул, словно мышонок, вынюхивающий безопасный момент. Чонгук не сразу понял, что улыбается. Улыбка вспыхнула на его лице неожиданно, как солнечный луч сквозь тучи - и тут же погасла. Он поспешно спрятал её, опустив голову, будто пойманный на слабости, снова нахмурясь.

Чонгук понимал: очень скоро Тэхён так же выйдет наверх. Он почти ощущал это всем телом - как весть, которую несёт с собой утренний ветер, или как лёгкое напряжение в воздухе перед грозой. И, несмотря на всю привычную храбрость, это предчувствие не приносило ему облегчения. Скорее, наоборот - сердце невольно сжималось, будто от незримой угрозы.

Он не хотел этой встречи. Не был готов смотреть омеге в глаза. Не сегодня. Не так. В груди поднималась странная, вязкая тревога, которую Чонгук не мог до конца понять - смесь вины, растерянности и чего-то невыразимо уязвимого.

Чтобы не столкнуться с тем, чего так боялся, он резко поднялся на ноги. Его движения были резкими, нервными, словно он пытался стряхнуть с себя невидимую паутину. Не оглядываясь, Чонгук шагнул прочь от костра, вглубь каменистого туннеля, даже не думая, куда идёт.

Пусть шаги и уводили его в неизвестность, но, может быть, только так он мог сейчас справиться с собой - увести самого себя подальше от вопросов, взглядов и от всего, что напоминало о хрупкости и чувствах, которых он не позволял себе испытывать.

Намджун проводил его тяжёлым взглядом.

"Долбоёб" - пронеслось в голове Намджуна...

Чонгук шёл по расчищенной от хлама территории, будто по выжженной памяти. Камни хрустели под ногами, но он не слышал. Он шёл - и только. Старался не думать. Не чувствовать. Только бы не погрузиться в водоворот мыслей, готовый затянуть его с головой.

Полуразрушенные дома взирали на него пустыми глазницами окон. Они дышали тленом, хранили в себе чужие судьбы, рухнувшие, как эти крыши. В их тени Чонгука догоняли воспоминания - слишком живые, слишком острые. Он снова думал о том мальчике, что провёл на этом проклятом острове почти всю жизнь. Один, среди мёртвых стен и сломанных машин, в одиночестве, что ломает куда сильнее, чем голод. И всё же... выжил. Не сошёл с ума. Смог создать друга - где-то среди руин и холода.

Почему-то именно это ранило больше всего.

Чонгук оказался у самого края берега. Море гудело, тяжело дыша, как древний зверь. Он смотрел на линию горизонта - и не понимал, зачем пришёл сюда. Что вообще делает со своей жизнью? Что осталось от него, от того, кем он был или пытался быть?

Двадцать лет.

Двадцать лет его учили ненавидеть.

С детства в его голову вбивали одну истину: роботы уничтожили мир. Искусственный интеллект вышел из-под контроля, и всё рухнуло. Гибель половины человечества. Пепел на улицах. Плачущие дети. Пустые глаза взрослых. Мир, отмотанный назад - туда, где не было ничего, кроме выживания. И страха.

Пятнадцать лет его учили убивать. Чисто. Хладнокровно. Без лишних вопросов.

Молчи, целься, стреляй.

Не жалей. Не сомневайся. Не думай.

Ты - оружие.

Ты - щит человечества.

Ты - не человек, пока не победим.

Сейчас ему почти тридцать шесть. И он не знает, кто он. Ни солдат, ни герой, ни преступник.

Просто... человек без будущего.

У него нет семьи.

Нет дома.

Нет пути.

Месяц на острове - отсрочка. Пауза. Пустота. А что потом? Кто он? Кому нужен? Что он умеет, кроме как стрелять, убивать и выживать любой ценой? Где его место, если весь его смысл сгорел вместе с той войной?

На что он годен? Что он умеет?

НИ-ЧЕ-ГО...

Чонгук стоял на берегу и не знал, куда идти.

Он просто стоял.

И медленно тонул в себе.

- Да и этот мальчишка... Чёрт бы его побрал. Придумали тоже мне - «истинный». Не нужен мне истинный. Никто мне не нужен.

Чонгук повторял это про себя снова и снова, как заклинание, как спасательный круг, цепляясь за него изо всех сил.

Но сердце... сердце говорило совсем другое.

Мальчишка зацепил. Зацепил так, что хотелось выть. Так, что альфа впервые в жизни чувствовал, как стены вокруг рушатся, как хочется бежать, скрыться, спрятаться - только бы никто не увидел, насколько он зависим от этого омежки.

Омежки.

Слово, которым раньше он бросался с презрением, теперь стало резать изнутри. Не он был сильнее. Сильнее оказался тот, кто сумел выжить. Кто остался добрым. Кто не озлобился. Кто, несмотря ни на что, сохранил в себе свет. Любовь? Неужели это - она?

Запах эдельвейса преследовал Чонгука, как навязчивое наваждение. Он вдыхал его и чувствовал, как внутри отзывается нечто такое, чего он не знал раньше: трепет, нежность, боль, благоговение. Он хотел утонуть в этом запахе. Хотел стоять на коленях перед Тэхёном, вжиматься лбом в его ладони, вдыхать его запах, касаться этой силы, пронесённой сквозь одиночество, страх, голод.

Он - взрослый мужчина.

Умный. Хладнокровный. Привыкший всё анализировать. А сейчас... разум молчал. Сердце, ледяное, закованное в броню, вдруг треснуло - и сквозь эту трещину вырвался крик.

Крик боли. За истинного.

Чонгук смотрел в туманную даль. Серое море, мёртвый остров, небо, стёртое в пепельную пустоту - всё вокруг словно отражало его внутренний мир. Он стоял, растерянный, один, и пытался понять: почему он оттолкнул мальчика? Зачем?

И всё чаще ответ стучался в голову: не страх перед Тэхёном, а страх перед собой. Перед тем, во что его превратили.

С детства - ненависть.

С юности - отвращение.

Старшие говорили: киборги - зло. Искусственный интеллект - угроза. Любовь к ним - извращение, слабость. Их нужно уничтожать, стирать с лица земли.

Но вот - мальчик. Хрупкий. Настоящий. Слишком живой, чтобы быть просто машиной. Слишком человечный, чтобы быть врагом.

Чонгук зажмурился.

Перед глазами - тоненькая фигурка, сгорбившаяся у его ног. Дрожащие пальцы касаются его раны, осторожно, почти с благоговением.

А он?.. Он пришёл, ворвался в этот мир как ураган, и разрушил всё, чего даже не успел понять.

Была бы воля, он бы с размаху ударился головой об ближайшую груду железа - так, чтобы всё вылетело из головы. Вся эта дурь, всё это отравленное прошлое, которое до сих пор держит его на цепи.

Разве можно было так с ним поступить?

Какого хрена он сорвался?!

Его мальчика нужно беречь. Любить. Целовать каждый дрожащий пальчик. Нежно касаться бархатной щёчки, уткнуться в хрупкую шейку и просто дышать - дышать им, этим запахом, этим чудом, которое почему-то поверило в него... хоть на секунду.

А он? Пришёл. Взял. Разрушил.

Хорошо хоть не убил...

Чонгук всё ещё стоял, проваливаясь в себя, пытаясь выстроить хоть какую-то тактику.

Но впервые в жизни он понимал: тактика - это не про сердце.

Сердце не завоёвывают приказами.

Он впервые за долгое время задумался: а правильно ли вообще, что он здесь, на этом острове?

И тут же поймал себя на мысли - да. Потому, что если бы остался на материке...

Он бы сдался. Он бы вышел за периметр базы и положил конец всему.

И именно в этот момент Чонгук впервые был готов поблагодарить Соджуна и Намджуна. Пусть Соджун отправил его сюда, как в ссылку, а Намджун пару раз прописал в челюсть, когда терпение лопнуло...

Но, чёрт возьми, они дали ему шанс.

Шанс измениться.

Чонгук улыбнулся. Едва заметно. Но искренне.

У него ещё есть время.

Время что-то изменить. Что-то наладить. Что-то - впервые - не разрушить, а построить.

Он не знает, как. Но он научится.

Пятнадцать лет Чонгук учился убивать.

Пришло время учиться любить. Заботиться. Беречь.

И, может быть, - впервые жить по-настоящему...

Альфа вернулся в лагерь, словно возвращался из долгого пути не по земле, а по самому себе. Над лагерем висел утренний туман, рассвет пробивался сквозь него мягкими золотистыми нитями. В этом молчании было что-то тихое, родное, почти волшебное.

На губах Чонгука впервые за долгое время появилась улыбка - не дерзкая, не натянутая, не защитная. Настоящая. Тёплая, будто изнутри него вспыхнул крошечный огонёк, согревающий всё, чего не касался холод столько лет.

У костра царил покой и умиротворение.

Детёныш сидел, прижавшись к Намджуну. Тот, огромный, будто высеченный из камня, снял свою куртку и укутал железного малыша - не потому, что тот мёрз, а потому что... так было правильно. Потому что даже машина заслуживает прикосновения заботы. И то, как этот крохотный человечек прижимался к груде мускулов и стали, внезапно напоминало картину из старых книг: дитя на руках у воина, свет среди шрама.

Но сильнее всего сердце Чонгука дрогнуло от другого образа.

У костра, погружённый в своё молчание, в тёплом коконе чужой заботы, сидел Тэхён - укутавшись в его военную куртку. Эта деталь разрезала внутри что-то, и из этой раны потекло... нечто похожее на свет. Он смотрел на мальчика и едва не задохнулся от прилива чувств.

Так хрупко он держал ткань, так бережно её прижимал, словно она могла уберечь его от всех бед мира. Шея омежки выглядела ещё тоньше под грубой тканью, а лицо было залито мягким огнём костра, и, казалось, будто он вовсе не отсюда - не с этого пыльного, жестокого острова, а с другой планеты, где всё ещё есть надежда.

Мой мальчик...

Прости меня. Позволь мне хоть раз быть тем, кто не причиняет боль. Дай мне шанс. Самый маленький. Я не прошу любви - я прошу возможности заслужить её. Я подожду. Сколько угодно. Вечность, если нужно. Только не отворачивайся...

В душе Чонгука, закалённой болью, ненавистью, войнами, вдруг распустился первый цветок.

Эдельвейс.

Нежный, упрямый, живущий на высотах, где всё мёрзнет, - он пробился сквозь лёд его сердца, наполнив всё нутро ароматом... любви. Настоящей, бескорыстной... первой.

Он медленно спустился с груды металлолома, как паломник, идущий к святыне. Его шаги были мягкими, как дыхание на стекле.

Тэхён обернулся. Их взгляды пересеклись.

Мальчик потянулся, чтобы снять с себя куртку.

- Пожалуйста, оставь, - прошептал Чонгук, опускаясь рядом. Его голос был почти не слышен, как шорох крыльев птиц ночью. - Утро холодное.

Он осторожно поправил ткань на хрупких плечах. Коснулся его с той бережностью, с какой касаются слезы на ресницах. В этот момент его сердце, закованное в броню из боли, забилось, как у подростка, впервые узнавшего, что такое любовь.

И Тэхён не оттолкнул руку. Не убрал куртку.

Он просто смотрел. Тихо. С настороженной, безмолвной надеждой.

А для Чонгука это было как знак свыше.

Подняв глаза, он столкнулся с взглядами Намджуна и Детёныша.

Они не говорили ни слова, но в этих взглядах было всё: тревога, понимание, предупреждение - и вера.

Чонгук улыбнулся внутренне.

Спасибо. Спасибо за то, что не оставили меня разрушенным. Спасибо за шанс, за удар в челюсть, за остров. За путь к себе.

Он подошёл к костру, наложил в миску риса с варёными птицами и, впервые за многие дни, ел с удовольствием.

С каждым проглоченным кусочком возвращалась жизнь.

Не просто физическая - настоящая. Тёплая, человечная.

Чонгуку... нравилось.

Он... был счастлив.

Он никогда раньше не знал такого состояния: умиротворения, покоя, наполненности.

Словно всё в этом мире стало на своё место. Словно сам мир, пусть и разрушенный, ненадолго стал добрее.

Он был влюблён.

С каждой клеточкой.

С каждым вздохом.

С каждым взглядом на мальчика, сидящего у костра в его куртке.

Пятнадцать лет он учился убивать.

Теперь пришло время учиться возрождать и любить.

С нуля. С дрожащих шагов. С неверных прикосновений.

С тишины у костра.

И если на это уйдёт вся его жизнь - он будет считать её прожитой не зря...

- Транспорт, - голос Детёныша был коротким, как выстрел. Его глаза блеснули опасным светом, будто что-то машинное в нём на миг взяло верх.

- Транспорт?.. Но ещё рано! - Намджун резко обернулся к горизонту.

Альфы синхронно повернули головы в сторону материка. Сердце Чонгука дернулось - что-то было не так. Ветер донёс еле уловимый гул - низкий, металлический, чужой.

Тэхён вздрогнул. В одно мгновение он вскочил на ноги, будто удар током прошёл по его телу. Паника вспыхнула в его взгляде - и он рванул к штольне, к спасительной тени подземелья.

- Тэ, остановись, - Нам перехватил его за локоть. - Останься здесь. На материке знают, что ты жив.

Тэхён застыл, будто слова заморозили его на месте. Его глаза метались от Чонгука к горизонту, от горизонта к Детёнышу, и, наконец, остановились на Намджуне.

Чонгук тоже обернулся к другу.

- Я сообщил Соджуну, - спокойно произнёс Намджун, глядя в упор. - Он должен был знать. Они должны знать, что Тэхён выжил.

Молчание повисло в воздухе, как перед бурей.

На горизонте показался транспорт - тяжёлый, чёрный, словно тень самого прошлого. Он завис в воздухе, низко, гудя, словно сам воздух протестовал против его появления. Впервые за всё время он не выгрузил хлам, ржавое железо или списанных роботов.

Нет. В этот раз он привёз людей.

Трап медленно опустился на землю. Сначала показался Соджун - прямой, собранный, как всегда. Следом за ним - господин Хван, с лицом, на котором не читалось ни эмоций, ни времени.

И... профессор Ким.

Чонгук и Намджун одновременно напряглись, словно по команде. Взгляды стали острыми, как лезвия. Сердца застучали чаще.

А рядом - Тэхён. Он замер, как загнанный зверёк, дрожа, не в силах отвести взгляда от фигуры, которую, казалось, уже никогда не хотел видеть.

Альфы встали, не сговариваясь, молча, как единый фронт. Шаг - и они встали перед Тэхёном, заслоняя его собой. Намджун выдвинул руку назад и мягко подтолкнул Детёныша, укрывая его за своей широкой спиной.

Ни слов, ни предупреждений.

Но по выражениям лиц всё было ясно.

Глаза Чонгука и Намджуна пылали - в них горела ярость, заточенная на защиту. Не военная, не стратегическая, а живая. Они были готовы.

Драться.

Убивать.

Сражаться до конца - за тех, кто стоял у них за спиной. За мальчика, которого они уже не могли позволить себе потерять. За то, что когда-то называли человечностью.

Соджун остановился, окинул их взглядом. Его глаза встретились с глазами Чонгука. И он увидел.

Решимость.

Понимание.

Выбор.

И гордость пронзила его грудь, как свет на рассвете.

Он улыбнулся - сдержанно, но искренне. Значит, не зря. Значит, Чонгук всё-таки понял. Понял хоть что-то, кроме ненависти. Наконец-то.

План сработал.

Пусть и не так, как задумывалось.

Но - сработал.

- Добрый день, - первым заговорил Соджун, голос его был спокоен, но твёрд. - Думаю, нам нет нужды представляться друг другу. Но с жителями Хасимы мы бы очень хотели познакомиться.

Пока его слова разносились над лагерем, профессор Ким молчал. Он не отводил взгляда от фигуры, что стояла чуть в стороне - мальчика, дрожащего от страха. Своего сына.

Его взгляд соскользнул - от Тэхёна к крошечному роботу, застывшему рядом. Тот с не меньшим вниманием изучал профессора, наклоняя голову чуть вбок, точно пытаясь считать его намерения. В этих двух - мальчике и механическом существе - профессор видел отголоски собственной работы, собственной боли... и собственного падения.

Ким Тэюн полжизни потратил на то, чтобы доказать миру: он гений. Чтобы имя его стало символом прогресса в робототехнике. Чтобы его разработки были признаны венцом инженерной мысли.

И вот - перед ним сразу два его творения.

Сын, сердце которого когда-то спас профессор, заменив его на механическое, - до сих пор жив. Пусть ресурс устройства был на исходе, но оно работало.

И - робот. Тот самый, что они с доктором Хваном разрабатывали вместе. Искусственный интеллект нового поколения. Идея, за которую его и посадили. А после - как и сына - просто выбросили. Как мусор. Как ошибку. Как опасность.

«Идиоты!», - промелькнуло в голове профессора. Яростно, беззвучно.

Он смотрел на Тэхёна, не в силах оторвать взгляд.

Бог мой... Как же он красив.

И ещё - живой. Не просто выжил - а сохранил себя. Свою личность, внутренний свет.

И, кажется, даже - талант. Раз смог собрать себе друга. Создать. Не уничтожить.

И в тот миг, среди пепла прошлого и пыли лагеря, Ким Тэюн впервые за долгие годы почувствовал не только вину - но и благодарность.

Годы в тюрьме выжгли из него гордыню. Оставили много времени для осмысления, для покаяния. Для принятия. Он привык к мысли, что потерял обоих сыновей. Что его жизнь - ничтожна. Бесполезна. Что его гений стал проклятием.

И вот теперь - перед ним стоит его старший сын.

Живой.

Хрупкий, раненый, с искусственным сердцем - но живой.

А значит...

Значит, у него всё ещё есть время.

Время попытаться всё исправить...

Утром он видел Джени.

Она всё так же была прекрасна - словно время обошло её стороной, щадя лицо, но не душу. Красота осталась - мягкая, светлая, будто отшлифованная временем. Но глаза... глаза стали другими.

В них уже не плескалась юность. Там жили взрослая тишина, осторожность и усталость - как будто она прошла сквозь бурю и шторм, и теперь всё время ждёт новой волны. В её взгляде читался опыт тех, кто слишком рано научился не верить чудесам.

Но по-настоящему профессор был разбит, когда увидел Минни.

Маленький, тоненький, как веточка весной, он будто светился изнутри своей нежностью. Его красота не была кричащей - она была тёплой, ранимой, почти незаметной... как свет в окне одинокой ночью.

Минни улыбался. Тянул ручки, доверчиво заглядывал в глаза. И именно это - его беззащитная открытость - разнесло сердце профессора вдребезги.

Он чувствовал, как в груди что-то сжимается от боли.

Потому что знал: за этим сиянием прячется тень.

За этой жизнью - тикает время.

Смертельная болезнь, невидимая, как трещина в стекле, уже медленно подтачивала этого мальчика.

И это было хуже, чем приговор.

Это была пытка, упакованная в красоту.

Минни стал для него напоминанием о том, что даже самые светлые создания не застрахованы от разрушения.

И именно такие - умирают первыми.

Но у профессора ещё есть время.

Ещё есть шанс...

Он не будет спать - забудет, что такое покой. Он откажется от еды, от самого себя. Он не поднимет глаз к небу - потому что знает: Бога там для него больше нет.

Он встанет на колени перед любым, даже перед Дьяволом, если потребуется. Отдаст всё - сердце, душу, разум, память, дыхание. Отдаст свою жизнь в залог, как последнюю монету отчаяния на дьявольском аукционе.

Но он спасёт свою семью.

Он вырвет её у судьбы, у смерти, у тех, кто когда-то назвал его безумцем...

- Мы подготовили транспорт, - голос Соджуна звучал тихо, почти на грани молитвы. - Тэхени... Твоё сердце... оно выработало весь ресурс. Оно устало. И если мы не поможем тебе сейчас... Ты можешь погибнуть.

Он сделал шаг ближе, в голосе - не приказ, а просьба. Человеческая, до боли искренняя.

- Пожалуйста. Мы должны спасти тебя. Ты не имеешь права исчезнуть. Не после всего, что пережил. Ты - выстоял. Ты выживал до сих пор.

Соджун перевёл взгляд на хрупкую фигурку, выглядывающую из-за широкой спины Чонгука.

- Тэхени... Там, на материке, твоя мама. Твой брат. Они знают, что ты жив. И ждут. С надеждой в глазах. С любовью в сердце. С каждым восходом.

Тэхён не ответил. Он просто дрожал - не от холода, а от невыносимого внутреннего надлома. Он вжался лбом в спину Чонгука, словно пытался слиться с ним, спрятаться от всего мира, от страшного «потом».

Он не делал шагов.

Он выбирал, молча, всем телом.

Чонгук вздрогнул.

Это прикосновение - тёплое, нежное, безмолвное - пронзило его до костей.

Он чувствовал, как в груди начинает разламываться что-то давно закованное в сталь.

«Как ты... как ты можешь мне доверять, мой мальчик, после всего, что я сделал с тобой?..»

Сердце рвалось в клочья. От боли. От любви. От невозможности удержать.

Он медленно обернулся. Каждое движение - как шаг по льду.

Он обнял Тэхёна, аккуратно, с трепетом, будто держал в руках лепесток - живой, уязвимый, бесценный.

Он прижал его к себе - и больше не прятался.

Сердце крошилось в пыль. Он чувствовал, как оно истекает кровью, как ломается, как сопротивляется. Но разум кричал:«Ты должен отпустить. Ты не спасёшь его здесь. А он - твой смысл. Его жизнь - важнее твоей боли.»

- Мой мальчик... - выдохнул Чонгук, поднимая подбородок Тэхёна легким движением, - посмотри на меня, пожалуйста.

Омега поднял глаза. В них была буря. Там бушевала тоска, страх, неуверенность... и огонёк надежды.

В этот миг - замерло всё.

Мир. Ветер. Люди вокруг.

Остались только они.

Чонгук не думал. Не анализировал.

Впервые в жизни он был только сердцем.

И это сердце, закованное в броню, билось в груди не как оружие - а как у влюблённого. Как у живого. Как... спасение...

- Пожалуйста, - прошептал он, прижимаясь лбом к лобику омежки. - Ради себя... Ради своей мамы, брата...

Он осёкся. Голос дрогнул. Застрял где-то между горлом и грудью.

- Ради меня...

Он обхватил лицо Тэхёна ладонями. Осторожно, бережно, с благоговением.

- Вернись на материк. Я... Я не переживу, если ты останешься. Я не прощу себя. Я не смогу жить без тебя, если...

Он замолчал. Слова не нужны. Боль говорила за него.

И всё, чего он хотел в этот миг - не поцелуя, не прощения, не обещаний.

Он просто хотел знать: его мальчик будет жить.

Будет смеяться. Дышать. Любить.

Будет любим.

Он готов был остаться здесь. Вечно.

Один. В небытие. В молчании. В пустом лагере.

Лишь бы знать: Тэхён живёт.

И счастлив.

- Пожалуйста... - повторил он почти беззвучно.

И в этой просьбе было всё: любовь, раскаяние, страх, и самое чистое, беззаветное желание отдать последнюю каплю себя - лишь бы спасти Тэхёна.

Тэхён медленно повернул голову к Намджуну. В его взгляде была надежда. Мольба. И одновременно - тонкий, едва различимый страх.

- Тэхени, - голос Намджуна был твёрдым, как гранит, - тебе пора возвращаться. И это не обсуждается.

Он говорил тихо, но в его голосе звучала несгибаемая воля. Речь шла не о решении - о приговоре, продиктованном любовью. Безапелляционно. С болью.

Омега опустил взгляд. Его глаза встретились с глазами Детёныша, который крепко прижался к его ноге, обхватив её своей единственной маленькой ручкой - всем телом, всей машинной и человеческой душой.

Чонгук, не говоря ни слова, осторожно опустился на одно колено. Впервые он протянул руку к Детёнышу - медленно, чтобы не напугать. Тот не отпрянул. Позволил прикоснуться.

И тогда Чонгук поднял его на руки.

Маленькое тело, металлическое, но тёплое от костра и чувств, обвило его шею единственной ручкой.

- Да, папочка, - тихо произнёс Детёныш. Его голос дрожал, но в нём не было ни упрёка, ни капли страха. Только понимание. - Надо ехать. Да.

Тишина повисла над лагерем, как покрывало скорби.

Альфы - суровые, закалённые, с сжатыми кулаками и сотнями шрамов на теле и в душе - стояли молча. И у каждого на глазах блестели слёзы. Они не падали - держались, как последние бойцы на последнем рубеже. Но их было видно.

Эта трагедия - не громкая, не театральная, а тихая, как ржавчина на стали, как трещина в стекле - была невыносима в своей жестокости.

Как? Как можно было оставить ребёнка с больным сердцем на мёртвом острове, полном хлама и призраков?

Как можно было выбросить разум, способный чувствовать, сопереживать, любить - только потому, что он был создан, а не рождён?

Это был не просто человеческий крах. Это был приговор всему, что когда-то называли цивилизацией.

И в этой тишине, где каждый дышал с трудом, сердце билось громче слов:Спаси... отпусти...не забудь...

Намджун подошёл к Соджуну, поздоровался со всеми, стараясь хоть как-то отстраниться от всепоглощающей жалости - к двум маленьким существам, брошенным, но не сломленным.

К тем, кто, несмотря ни на что, не ожесточил сердце.

К тем, кто сейчас, своим молчанием, своей преданностью, своей хрупкой любовью, учит их - взрослых, уставших, заковавших в броню свои сердца - чему-то, что они уже почти забыли: человечности.

- У нас мало времени, - ровно, без лишних слов сказал Соджун. - Транспорт не рассчитан на долгое зависание. Мы должны подниматься на борт. Срочно. Тэхени!

Омега стоял, как вкопанный, не понимая, не принимая происходящее. Его взгляд метался по лицам - как у ребёнка, которого собираются увезти от единственного дома, пусть даже разбитого, но родного.

- Тэхен, - тихо, но твёрдо продолжил Соджун, - уезжаешь только ты. Намджун и Чонгук остаются до конца срока. Мы не можем нарушить регламент. Это решение окончательное. И не подлежит обсуждению.

Мир рухнул.

Чонгук крепче прижал Тэхёна к себе - на одну последнюю секунду, как будто в этом прикосновении он мог передать всю свою любовь, всю свою боль, всю свою веру.

А потом - медленно, осторожно, будто нёс хрупкое стекло - поднял его на руки.

Он отнёс его к борту транспорта.

И, прежде чем отступить в тень, склонился к его губам - лёгкое, почти призрачное касание.

Прощание.

Обет.

«Я вернусь. Я найду тебя. Я не отпущу...»

Тэхён лежал на медицинской каталке, свернувшись в позу эмбриона. Он не мог говорить. Только тишина и тихая дрожь.

Слёзы катились по его щекам, как капли дождя по стеклу.

Он задыхался от боли, которая будто выжигала изнутри.

Что его ждёт на материке? Среди чужих, незнакомых лиц? Вернётся ли он сюда? Позволят ли ему забрать Детёныша?

Слишком много вопросов.

И ни одного ответа.

Люк закрылся. Транспорт взмыл в небо, оставляя за собой лишь гул и разлетающуюся пыль.

Чонгук стоял молча, не двигаясь. Его взгляд вонзился в небо, в точку, где исчез корабль с его истинным.

Он не моргнул. Не выдохнул.

Только стоял - словно каменное изваяние, из которого вырвали сердце.

В его глазах не было слёз.Но всё его существо - стояло в крике. Беззвучном.

Внутренний голос повторял лишь одно:«Ты отпустил. Ты потерял. Ты - не рядом.»

Намджун молча прижал к себе Детёныша.

Робот уткнулся в его грудь, крохотными пальцами вцепившись в ткань, как будто мог удержать то, что у него снова отняли.

- Всё хорошо, малыш, - шепнул Намджун, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - С Тэхёном всё будет хорошо. Ты понимаешь... если бы мы не отправили его, он бы не выжил. Ему срочно нужна операция.

Детёныш поднял взгляд. Его глаза - неоновые, искусственные, запрограммированные - вдруг казались живыми.

Они светились морем.

Глубоким, несказанно грустным.

И на миг Намджуну показалось, что в этих глазах - целая Вселенная невыплаканных слёз.

И он вдруг понял: как же страшно чувствовать боль... и не иметь возможности плакать.

Сердце, закалённое войной, взрывами, потерями - разбилось.

Разве можно так мучить живое существо?

Чувствующее... но лишённое самой простой роскоши - слёз...

...Доктор Хван подошёл к каталке, легко коснувшись плеча Тэхёна.

- Ляг прямо, хорошо? - мягко попросил он, поднимая изголовье, чтобы мальчику было легче дышать. Движения были отточенными, внимательными - в них ощущалась забота, какая бывает у тех, кто слишком много видел боли.

Рядом стоял Соджун, наблюдая молча, на случай если потребуется помощь. Его присутствие было надёжным, как якорь - спокойное, уверенное, необходимое.

А вот профессор Ким...

Он не подошёл. Не сказал ни слова.

Тихо, почти незаметно он ушёл в дальний отсек транспорта, не объяснив никому причин.

Холодный. Жёсткий.

А порой казавшийся и вовсе жестоким.

Профессор - человек, посвятивший жизнь созданию сердец, сам оставался безжалостно закрытым для чувств.

Даже к собственному сыну.

Даже сейчас.

Доктор Хван задержал на нём взгляд - долгий, молчаливый.

Лицо Хвана оставалось спокойным, но в его глазах промелькнула тень. Воспоминание.Однажды, пятнадцать лет назад, уже было нечто похожее.

И тишина, в которую ушёл профессор Ким сегодня, напоминала ту же самую боль. Не прожитую. Не исцеленную.

Flashback 15 лет назад

Доктор Хван обошёл всю базу в поисках профессора. Завтра предстояла сложная операция - жене одного из приближённых президента базы Пак Хенчоля, и исчезновение профессора в такой момент выглядело подозрительным и тревожным.

Он подошёл к двери комнаты Кима и негромко постучал. Ответа не последовало. Уже собираясь развернуться и уйти, Хван вдруг услышал из-за двери глухой грохот - будто что-то тяжёлое рухнуло на пол. Он снова постучал, настойчивее, затем открыл дверь.

Перед ним предстала сцена, которую он не мог бы представить даже в самом абсурдном сне: комната профессора была полностью разгромлена.

Бумаги, книги, чертежи - всё было разбросано. Полки перевёрнуты, стулья опрокинуты, стекло в одном из шкафов треснуло. Профессор Ким, известный своей педантичностью и одержимой любовью к порядку, никогда не позволял никому даже сдвинуть на миллиметр его бумаги. Всё подчинялось строгой системе, за которую он держался, как за единственный смысл в жизни. И теперь эта комната - этот хаос - была криком.

Хван вошёл внутрь и плотно закрыл за собой дверь, на всякий случай повернув ключ.

Профессор сидел в углу, опустившись на пол. Его взгляд был мутным, лицо осунувшимся. От него ощутимо пахло алкоголем.

Профессор Ким... пьяный?! Невменяемый. Сломленный.

- Профессор... - тихо окликнул Хван. - Господин Ким?

Ким медленно поднял голову. Его глаза были затуманены, взгляд - расфокусирован.

- Хван?.. Доктор Хван... что-то случилось? - язык едва ворочался, речь была смазанной, как у человека, забывшего, как говорить.

- Простите, профессор, - спокойно ответил Хван, - но это я хотел бы вас спросить.

- Меня?.. - Ким хрипло усмехнулся, и уголки губ скривились в странной, печальной ухмылке. - Вы уверены, что я знаю? Что я вообще хоть что-то понимаю в этом мире? Я такой же, как вы... Нет. Я хуже. Я - чудовище, которое поедает самого себя. Я убиваю себя каждую ночь. А утром - заставляю себя жить.э

Его голова опустилась на грудь, и Хван уже решил, что он заснул... но голос снова прорезал тишину:

- Я ведь просто хотел её спасти... Джени...Эту маленькую девочку. Я помню её. Моя первая ампутация... Она была совсем крошкой. А сейчас - красавица. Вы думаете, она бы дожила до сегодняшнего дня, если бы не я? Не смешите. Её разобрали бы в тот же вечер.

Он поднял на Хвана взгляд, полный горечи и отвращения - не к собеседнику, а к себе.

- А я устал. От этой системы. От этих мразей, которые чувствуют себя богами под прикрытием ублюдочного Хенчоля. У нас есть ресурсы. Почему мы не помогаем тем, кто умирает за пределами базы? Почему мы решаем, кто достоин жизни, а кто нет?

Он снова опустил голову, но голос не умолкал.

- Кто вообще дал нам право играть в богов? Я... я не хотел причинить ей боль. Я просто не знал, что делать. Беременность - это всё, что пришло в голову. Но прикоснуться к ней я не мог. Запрет на отношения между людьми и киборгами... А потом - диагностика. Сердце Тэхена не справлялось. Слишком слабое кровообращение.

Доктор Хван с трудом понимал пьяный монолог профессора.

- Неужели вы... действительно родили второго ребёнка... только ради донорства? Ради Тэхёна? - Хван едва справлялся с нахлынувшими мыслями.

- Джени. Они снова начали обсуждать её... как материал. Я случайно услышал. И снова - не придумал ничего, кроме как вновь согласиться на беременность. Сославшись на болезнь старшего.

- Но Минни... он ведь казался здоровым?

- Минни не здоров, - тихо ответил Ким. - В мире после ядерной катастрофы никто не может быть полностью здоров. Последний МРТ... я уничтожил. Стер всё. Оставил себе заметку перепроверить позже. И снова... не смог. Не решился.

Хван замер. В голове стучала только одна мысль: Минни болен.

- Пока ничего критичного. Но... если не заняться этим сейчас - то крохотное, как маковое зёрнышко, образование в его мозгу станет бомбой. И мы уже не сможем остановить процесс.

Профессор снова замолчал.

Хван смотрел на него. Впервые за все эти годы он видел настоящего Кима. Не учёного, не отстранённого педанта, не холодного стратега - а человека.

Измученного. Потерянного. Бесконечно уставшего. И до боли любящего отца.

- Простите, профессор, - тихо сказал он. - Я не знал. Никто не знал. Мы все... просто молчим. Мы терпим этот режим. Это безразличие, страх, нищету. Я не представлял, под каким грузом вы всё это время жили.

Хван понимал: разгром в комнате - это не вспышка гнева. Это крик. Последняя капля в чаше отчаяния.

И если кто-нибудь узнает... у Кима будут серьёзные проблемы.

- Господин Ким, пожалуйста, останьтесь в комнате. Позвольте мне вам помочь, - Хван подошёл ближе, осторожно помог профессору подняться и довёл до кровати. - Вам нужно немного поспать. Завтра всё будет иначе. Обещаю.

- Напишете докладную? - пробормотал профессор с усмешкой. - Всё равно этим всё закончится.

- Нет, господин Ким, - твёрдо ответил Хван. - Мы поговорим. Завтра. Мы найдём общий язык.

Профессор кивнул. И почти сразу провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Его тело больше не могло сражаться.

Хван закрыл за собой дверь и направился в кабинет господина Ли - второго заместителя начальника безопасности.

Он пересказал всё, не утаивая ни слова.

- Признаться... - Ли почесал затылок, - не ожидал от Кима. Всегда считал его сволочью. А он... смотри, какой оказался.

- Да, - кивнул Хван. - Тёмная лошадка, наш профессор.

- Что ж... в нашем полку прибыло. Особенно если профессор с нами. Но действовать надо осторожно. Пока рано. Мы ещё слишком слабы, чтобы свергнуть Хенчоля.

- Как думаешь, Ли... если я предложу ему вернуться к работе над кибер-мозгом нового поколения - где заложены не только команды, но и чувства... он согласится?

- Думаю, да. Но не завтра. Пусть сначала сделает операцию. А дальше - действуй по ситуации, - взвешенно ответил Ли.

End of flashback

Хван осторожно подключил кислород к лицевой маске Тэхёна. Убедившись, что поток воздуха стабилен, он аккуратно укрыл мальчика лёгким медицинским одеялом, поправив его так, чтобы не касаться лишний раз хрупкого тела. Затем закрыл крышку барокамеры, в которую они с Соджуном закатили каталку.

В этих стерильных стенах, c контролируемым давлением, они надеялись уберечь Тэхёна от перегрузок, которые мог спровоцировать полёт.

В этот момент вернулся профессор Ким.

Он шёл медленно, как будто ноги отказывались нести его вперёд.

В глазах - всё то, что не вмещается в слова: растерянность, боль, недоверие к происходящему, и... почти слепая надежда.

Хван молча отошёл в сторону, уступая место у барокамеры. Он не сказал ни слова - не потому, что не знал, что сказать, а потому, что этого не нужно было. Он понимал, что происходит с профессором. Понимал, что даже самый сильный человек может сломаться, когда за два дня рушится целый мир - и тут же чудом собирается вновь.

Профессор долгое время верил, что потерял всё. Джени. Сыновей. Жизнь.

И вот теперь - они снова были здесь.

Больные, ослабленные, изломанные судьбой...

Но живые.

Живые!

И для него это было важнее, чем воздух, чем кровь, чем вся наука, которую он создал.

Он стоял у барокамеры, словно страж у врат надежды, и только дыхание за стеклом, медленное, едва уловимое, доказывало: сердце его сына всё ещё бьётся...

Транспорт мягко приводнился у дальнего блокпоста, подняв над водой серебристые брызги, словно хотел смыть с себя груз боли и надежд, что вёз на борту.

Барокамера со спящим мальчиком, накрытая плотным брезентом, была аккуратно выгружена и доставлена в лабораторный корпус. Тишина сопровождала её путь - тишина, в которой замирало всё живое, будто сама Земля боялась дышать громче обычного.

Джени и Минни уже ждали внутри.

Хрупкая, тонкая, как фарфоровая статуэтка, Джени стояла перед барокамерой. Сквозь запотевшее стекло, сквозь дрожащие слёзы, она смотрела на лицо своего старшего сына.

Такое знакомое. Такое родное. И такое далёкое... и всё же, здесь.

Её сердце готово было вырваться из груди - не от боли, а от переполненного счастья. Оно танцевало где-то внутри - вальс из цветов, света и безмолвной благодарности.

Ей хотелось дотронуться до его щеки. Провести пальцами по нежной, бледной коже, заправить непослушную прядь волос, что прилипла ко лбу. Хотелось прошептать: «Я рядом, малыш. Я здесь».

Но она знала - нельзя.

Профессор запретил.

На острове Тэхён слишком долго жил в изоляции. Его организм был уязвим, словно лепесток в снегу. Здесь - другая среда, другой воздух, другие микроорганизмы. Малейшая инфекция могла убить его. Сердце, что и так еле бьётся, не выдержит даже лёгкого дуновения болезни.

- Я люблю тебя, братик, - тихо прошептал рядом Минни.

Джени вздрогнула.

Она обернулась и тут же прижала младшего сына к себе, обняв так крепко, как только могла.

В этот момент она чувствовала себя самой счастливой матерью в мире.

Они рядом. Оба. Живы.

Словно сама судьба наконец сжалилась.

Она подняла взгляд - впервые за долгое время с верой, с благодарностью - и встретилась глазами с профессором.

И в этом взгляде было всё: принятие, прощение, сила.

Она была бы готова пройти сквозь огонь ещё сто раз, лишь бы снова пережить этот миг.

Профессор Ким, стоявший чуть поодаль, смотрел на неё молча. Он уловил её взгляд, прочитал в нём всё - и на мгновение позволил себе лёгкую, тёплую улыбку.

Но уже через секунду вновь стал собранным, деловым.

Голос его прозвучал чётко, безапелляционно:

- Нам всем нужно покинуть помещение. Необходимо провести полное обеззараживание. Надеюсь, все понимают: вход сюда будет закрыт. Допуск - только у строго ограниченного числа медперсонала.

Он сделал шаг вперёд, взглянув на Хвана:

- Доктор Хван, мы начинаем обследование немедленно. Остальных прошу удалиться.

Соджун, стоявший чуть в стороне, задержал взгляд на Джени.

Она, почувствовав внимание альфы, смутилась, опустила голову, щеки порозовели.

Соджун впервые увидел в ней не только мать и выжившую, но - женщину. Тонкую, светлую, с глазами, в которых отражались и боль, и сила, и бесконечная любовь.

Джени поспешно взяла Минни за руку и вышла, не оглядываясь.

А профессор, следя за ней взглядом, задержался на мгновение.

Улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

Как будто впервые за долгие годы позволил себе надежду.

*****

Соджун рвал и метал, рыча в трубку спутникового телефона. Его голос был почти нечеловеческим - срывающийся, хриплый, как будто гнев сжигал его изнутри.

- Я тебя, ублюдок, на куски порву! - ревел он. - Ты, блядь, чем думал, когда допустил сцепку, а?! Ты хоть понимаешь, что ты натворил, долбоящер?! Дорвался до бесплатного удовольствия, сучонок...

Руки Соджуна дрожали от ярости. Он сжимал трубку так, что пластик жалобно хрустел.

Если бы Чонгук сейчас стоял перед ним - никто не дал бы гарантии, что он остался бы жив. Даже не с раной. Просто не вышел бы живым.

- Да, блядь! Он беременный! Ты вообще осознаёшь?! Его организм и так еле держится, а теперь - двойня! Ты в своем уме, мать твою?!

Чонгук молча опустил руку с телефоном. Слова командира уже не долетали до его сознания - только глухой рёв в ушах, словно где-то далеко ревела буря.

Он стоял выжженный. Опустошённый.

Намджун подошёл, молча взял телефон, прослушал оставшиеся всплески ярости Соджуна... И молчал.

Внутри него всё сжималось - не от страха, а от осознания: всё только начинается.

Тэхён.

Беременный двойней.

Хрупкое, еле живое тело. Истощённый иммунитет. Психологическая травма за травмой.

И теперь это.

Ноша, которую и здоровая омега с трудом бы вынесла.

Намджун отключил телефон, аккуратно положил его на импровизированный стол, как будто это был последний артефакт мира, в котором ещё оставалась логика.

Он повернулся к Чонгуку.

Медленно. Без слов. Смертельно спокойно.

Подошёл. Взял его за грудки. И со всей силы - дважды - врезал в челюсть. Сухо. Жестко. С отточенной яростью.

Чонгук отлетел назад. Упал и так остался лежать.

Он не сопротивлялся. Не поднял ни руки, ни взгляда.

Он лежал, как разбитая кукла - и, может быть, в ту секунду был ближе к смерти, чем когда-либо.

Слёзы - редкие, настоящие, мужские - тихо стекали по его щекам, падали на пыль и исчезали.

Он не сдерживал их. Он не мог. Да и зачем?

Впервые ему было всё равно.

Намджун даже не взглянул. Развернулся и ушёл, бросив в лицо своему бывшему другу не слова - клятву.

«Если Тэхён не выживет - я тебя убью.»

Слова не прозвучали вслух. Но они висели в воздухе, тяжёлые, как приговор.

Сзади послышались тихие шаги.

Детёныш, медленно семеня ножками, пошёл за Намджуном.

Несколько раз он обернулся. Маленькое тело дрожало, взгляд был вопросительным, печальным. Он вытягивал шею, будто хотел ещё раз понять - жив ли альфа?

Но Чонгук не двигался.

Просто лежал.

И, возможно, в эту секунду - желал, чтобы больше никогда не встал.

*****

Месяц медленно, почти незаметно подходил к концу.

Как старое письмо, где стерты слова, но осталась тень смысла.

Чонгук и Намджун всё так же, день за днём, расчищали мусорные завалы - скрупулёзно, молча, с упрямой сосредоточенностью.

Они сортировали металл, пластик, остатки технических жидкостей, стараясь не допустить, чтобы хоть капля вновь просочилась в иссохшую, измученную, многострадальную землю.

Альфы почти не разговаривали.

Молчание между ними было не тягостным, а наполненным.

Каждое утро, не сговариваясь, они поочерёдно готовили простой завтрак, собирали скромные припасы и отправлялись к очередной свалке.

А вечером, уставшие, возвращались. Молчавшие. Измотанные. Но вместе.

Вечерами Намджун спускался в штольню. Не один - с Детёнышем.

Он чувствовал: маленький робот тосковал. Не просто скучал, а будто медленно угасал внутри, вспоминая того, кто был его миром - Тэхёна.

Штольня хранила тепло прошлого.

Тени. Очертания. Пыль, пропитанную воспоминаниями.

И Детёныш возвращался туда, как к родной колыбели. Он садился на стульчик у кровати - тихо, не шелохнувшись. Иногда забирался на матрас, сворачивался в комочек и лежал, будто уснув. Но он не спал. Он просто был рядом.

Он ждал.И альфе казалось, что в этом ожидании была вся его боль, вся тоска, вся сломанная невинность.

Сердце Намджуна сжималось.

Он не знал, чем помочь.

Как облегчить страдания маленького кибер-ребёнка, созданного чувствовать, но не способного справиться с болью?

Иногда его посещала страшная, неотступная мысль:

Если бы я знал, кто придумал этот мозг, я бы убил его к чёртовой матери. Как можно было так жестоко издеваться над существом - наделить его чувствами, но не дать способа пережить их?

Для Намджуна роботы всегда были машинами.

Инструментами. Алгоритмами.

Подчинённые логике, расчёту, чёткой системе команд.

Но Детёныш... он ломал всё.

Впервые перед ним был не «оно», а он - существо с мозгом, подверженным эмоциям. С тем, что росло, обучалось, выстраивало нейронные связи, адаптировалось, запоминало, училось общаться и строить собственную систему поведения.

И у Намджуна болела душа.

Настоящая, живая, не из стали, не из пластика - за этого хрупкого, несмышлёного, но уже слишком ранимого кибер-ребёнка.

А Чонгук...

Он, когда-то поглощённый ненавистью к искусственному интеллекту, теперь всё чаще задумывался.

Мир изменился.

И если раньше он хотел сопротивляться, то теперь понимал - нужно учиться принимать.

Да, человечество оказалось на краю гибели.

Да, миллионы жизней были унесены катастрофой.

Но разве это сделали машины?

Всё началось с человека.

С его страхов. Жадностью. Безумием.

Машины были только отражением - зеркалом, которое треснуло от слишком уродливой реальности.

Он вспоминал, как за пределами базы страдали его родные.

Как им твердили: «Это всё из-за роботов».

Но теперь, когда киберов почти не осталось - стало ли лучше?

Нет.

Люди по-прежнему голодны. По-прежнему болеют. Умирают.

Ничего не изменилось.

А может, стало даже страшнее.

Чонгук начал понимать: за каждым искусственным интеллектом - стоит человек.

Тот, кто написал код. Заложил модель поведения. Вложил идею.

И если где-то внутри машины живёт душа - её туда кто-то вложил.

Он смотрел на Намджуна - на друга, на боевого брата, на того, кого знал с юности.

Разве он стал другим, когда получил протезы?

Разве исчез человек - и осталась машина?

Нет. Намджун остался собой.

А Детёныш?..

Этот маленький, скрипучий, угловатый человечек...

Он был не просто набором деталей.

Он был ребёнком.

Чонгук не разбирался в кибернетике, не понимал, как работают нейронные связи, но он видел.

Видел, как меняется Детёныш.

Как взрослеет.

Не телом - разумом.

Он учился. Он осознавал. Он впитывал мир.

Он страдал.

Особенно сильно - когда смотрел вдаль.

Туда, за горизонт, где остался его «папочка».

Его родной берег. Его сердце.

И тогда Чонгук впервые подумал

:«Может быть, у этой машины сердце живее, чем у многих людей.»

Однажды, когда Намджун ушёл проверять расставленные силки, Чонгук подошёл к Детёнышу. Тот стоял на небольшом холме, словно сторожевой маячок, глядя вдаль, в сторону закатного горизонта, где небо вспыхивало алыми всполохами, как будто само время горело на медленном огне.

Чонгук опустился рядом, присев в траву, едва тронутую поздним золотом солнца.

Малыш обернулся. В его неоновых глазах, словно линзах прошлого, отразился закат.

И вдруг - Чонгуку показалось, будто он плачет.

Разумеется, кибернетическое создание не могло знать слёз в привычном смысле. Но было в его взгляде нечто такое, что пронзило Чонгука до костей. Грусть? Одиночество? Потерянность? Всё вместе?

Он не понял, как это произошло - не осознал момента, когда схватил маленького железного человечка и прижал к себе.

С нежностью.

С болью.

С яростью, замешанной на отчаянии.

С чёрной тоской по настоящему, неосквернённому, по возможности быть вместе и не бояться.

Он обнял его, словно хотел удержать всё хрупкое и настоящее, что осталось в этом обломанном мире. Обнял - как брата, как ребёнка, как символ того, что уцелело.

После этого вечера Чонгук стал чаще задерживаться у груды технологического мусора.

Не просто собирал - изучал.

Он вглядывался в искорёженные детали, словно в мозаики чьей-то утраченной надежды.

И не переставал удивляться.

Почему этого так много?

Почему среди обломков - не военные боевые единицы, не машины для уничтожения, а простые, мирные роботы: уборщики, фельдшеры, учителя, помощники в быту?

Роботы, созданные облегчать жизнь. Поддерживать. Лечить. Учить.

Не убивать.

Кому-то было выгодно посеять страх, - всё чаще думал Чонгук.

Выгодно было вселить ненависть. Превратить тех, кто мог бы помочь, в монстров. И тем самым лишить людей будущего.

Он смотрел на осколки технологий и видел: вот фильтр, могущий очищать заражённую воду.

Вот - детали устройства, распыляющего питательную субстанцию в условиях дефицита почвы.

Вот - модуль диагноста, способного вовремя выявить болезнь и начать лечение.

Столько всего, что могло спасти, облегчить, продлить...

Но вместо этого - сломано. Выброшено. Заброшено.

И всё это ржавело на ветру - как немой упрёк человеческой глупости.

А сам Чонгук... он не переставал думать о Тэхёне.

Иногда его мысли сами собой возвращались к нему, как река, что всегда стремится к морю.

Он пытался поговорить с Намджуном. Спросить - хоть что-то. Узнать. Понять, как там дела, есть ли шанс, есть ли путь назад.

Но Намджун лишь отвернулся. Даже не посмотрел.

Его молчание было тяжелее любого ответа.

Если бы сейчас у Чонгука спросили, правильно ли поступили, отправив его на остров...

Он бы не колебался ни секунды.

- Да, - ответил бы он.

Потому что только здесь он начал видеть.

Чувствовать.

Понимать.

А главное - учиться быть человеком. Не просто выжившим, а живым.