Hasima/ Подари мне жизнь

— Как ты думаешь, какого цвета счастье? — Прозрачное, как стекло.  Ты не замечаешь его, пока не разобьешь… поранившись осколками…

Профессор, человек, который всегда всё решал сам — хладнокровно, без сомнений, с математической точностью, — впервые стоял на пристани растерянный. Его руки дрожали, как у смертельно уставшего скульптора, осознавшего, что не может спасти своё творение от разрушения.

Он не имел права их потерять.

Не имел.

Не сейчас.

Не после всего…

Он отдал бы за них всё: сердце, лёгкие, печень — каждый орган, каждую клетку, всю кровь, если бы это могло избавить их от страдания. Он бы пожертвовал всеми своими знаниями, годами, прожитой жизнью, лишь бы спасти своих детей. Этих маленьких, хрупких омежек, которых он однажды взял под свою защиту — не просто как пациентов, а как…

любимых…

Родных.

Он любил их не научной любовью, не из долга, а какой-то почти безумной, отцовской нежностью, которую сам в себе боялся признать. И теперь сердце его разрывалось от боли — от чувства вины, бессилия, страха.

Он смотрел на серое, вздыбившееся море, на туман, что нависал над горизонтом, как приговор. И не знал, как должен был поступить.

Что он сделал не так?

Где допустил ошибку?

Что упустил?

Каким должно было быть его решение, чтобы не довести их до этого края,

до боли,

до риска,

до... безысходности?

Он чувствовал себя врачом, который не смог вылечить собственное сердце.

Профессором, который забыл, что есть формулы, к которым не подбираются уравнения.

Отцом…

который опоздал…

Транспорт, гудя, вошёл в прибрежную зону и приводнился с тяжёлым звуком, будто сама судьба опустилась на воду. Пирс содрогнулся от напряжения ожидания. Небо хмурилось. Ветер срывал с волн соль и швырял в лица, как будто природа чувствовала приближение чего-то страшного… или великого.

Первыми вышли Соджун и Чонгук — сдержанные, сосредоточенные, с лицами, в которых не осталось ничего от прежней усталости. Только решимость и тяжесть молчания, будто прикрывая путь тому, кто шёл за ними.

А за ними...

Из тени корпуса появился Намджун.

Высокий. Молчаливый. Суровый.

Мужчина, которого учили ломать, уничтожать, подчинять и выживать. Сильный, безжалостный, непреклонный.

Но его вид был не тем, что ждали от него увидеть.

Не альфа, не солдат.

Не оружие.

На пирс сейчас спускался не просто мужчина — а разбитый мир, который из последних сил бережёт то немногое, что ещё дышит у него на руках.

Он нёс их.

Двоих.

Два маленьких тела — хрупких, завернутых в один плед, будто в кокон. Их не было видно почти совсем, только легкие движения под тканью, два еле заметных силуэта в его объятиях, как дыхание на стекле. Он держал их так, как держат тёплые сны, боясь проснуться.

Каждый его шаг был мучительным.

Медленным.

Осторожным, как будто мир стал зыбкой трещиной, и под подошвами — бездна.

Он не нёс груз.

Он нёс любовь.

Нёс смысл.

Нёс всё, ради чего ещё стоило жить.

А на пирсе стоял профессор Ким.

И этот момент стал самой страшной из всех его операций.

Самым долгим мгновением.

Потому что сейчас он ничего не мог сделать. Ни знания, ни техника, ни титулы не помогали. Он был не учёным. Не врачом. Не профессором.

Он был — отцом.

Сердце билось где-то в горле, обжигая.

Руки дрожали.

В глазах стоял страх, которого он не знал прежде.

Он только что завершил две многочасовые операции, на износе, почти теряя сознание, но не позволил себе упасть.

Он не имел права быть слабым — не тогда, когда его дети могли умирать на руках другого.

Он смотрел на Намджуна.

На то, как тот идёт, сжимая в руках два комочка жизни.

И каждый шаг, каждое приближение — резало.

Будто сердце резали тупым и ржавым скальпелем — медленно, методично, без анестезии.

Он не знал, что с организмом младшего сына.

Не знал, в каком состоянии был Минни.

Не знал… но чувствовал — беда рядом. Прямо здесь. Между вздохом и криком.

А Намджун...

Намджун шёл с выражением лица, в котором не осталось ни растерянности, ни боли.

Только ярость. Холодная, спокойная, как шторм в глазах Бога.

Он не смотрел по сторонам.

Он не искал поддержки.

Он шёл, чтобы отдать их тем, кто сможет спасти.

Но в его взгляде читалось одно:

«Если хоть кто-то посмеет причинить им вред — я сожгу этот мир дотла. Я убью без колебаний. Я стану смертью — за их жизнь».

Эти двое — свёрток в его руках — были всем.

Его новой родиной.

Его новой войной.

Его любовью.

И профессор, сжимая зубы до боли, не проронил ни звука.

Лишь внутри, беззвучно, кричал:

«Пожалуйста… только дайте мне время. Только дайте шанс. Я сделаю всё. Я спасу их. Только не сейчас. Не так. Не здесь».

Он сделал шаг навстречу. Потом второй.

Колени подкашивались. Мир плыл.

Но он стоял.

Потому что должен.

Потому что обязан.

Потому что это — его дети.

Одного из которого он только что спас.

Flashback

Бессознательного Тэхёна внесли в биокамеру, как хрупкую реликвию, зажатую между жизнью и смертью. Он был бледен, губы посинели, ресницы дрожали, будто прощаясь с жизнью. Аппараты тревожно выли, их сигналы били в виски, как удары колокола, возвещающие беду.

Профессор, с побелевшими губами, быстро, но точно, вместе с медиками начал подключать сына к аппаратуре. Его руки дрожали — едва уловимо, как дрожит земля перед началом землетрясения.

— Анализ крови — немедленно. ЭКГ, эхокардиограмма, сатурация, уровень гормонов… всё! — голос профессора был натянут, как струна. — Аппараты механического сердца — в операционную! Сейчас же!

В биоблок вбежал доктор Хван.

— Доктор Хван, немедленно готовьте всё. Мы на грани.

— Операционная готова. Персонал в стерилизации, мы в полной боевой, — коротко кивнул доктор, словно на поле боя, где на кону не просто жизнь, а всё, что держит этот мир от распада.

Тэхён застонал. Он пришёл в себя, захлёбываясь в боли и страхе. Его веки дрогнули. Потом — снова. Расфокусированный взгляд — как у утопающего, цепляющегося за воздух. Он смотрел на лица медиков, на аппараты, и ужас медленно вползал в его сознание, как ледяная змея.

— Нет… — одними губами прошептал он, а потом — громче, хрипло, будто выдирая голос из горла. — Нет… никакой операции… Папа, ты же говорил… это может убить детей… Папа, пожалуйста… пожалуйста…

Слёзы катились по щекам, сливаясь с потом. Тело дрожало, будто в лихорадке.

Тэхён вцепился взглядом в стекло, за которым, словно за гранью мира, стояли Джени и Чонгук. Их отделяло это хрустальное проклятие — прозрачная стена, за которой происходил кошмар, в который невозможно было вмешаться. Его руки дрожали. Он мотал головой, как ребёнок, обречённый на что-то непоправимое.

— Чонгук! — выкрик был пронзителен. — Пожалуйста! Прошу тебя! Позаботься о малышах! Не отказывайся от них… прошу… они ни в чём не виноваты…

Альфа сорвался с места и с силой распахнул двери биокамеры, словно сокрушая стены между ними. Его не остановили ни крики, ни руки, ни охрана.

— Они не виноваты… — выдохнул Тэхён. — Не виноваты, что ты не смог… полюбить меня… что ты не принял… что у меня нет сердца… Что ты всегда смотрел… будто я неполноценен…

И тут… резкая боль пронзила его живот. Он вскрикнул и сжал себя в районе нижней части живота, дыхание стало судорожным, грудь сотрясалась от каждого вдоха.

— Чёрт… — судорожно выдохнул профессор и взглянул на доктора Хвана. — Схватки. Он начал рожать.

— Господи… — пробормотал доктор Хван. — Мы потеряем его.

Тело Тэхёна выгибалось в спазмах, каждая схватка — как удар молота по внутренностям, как вспышка ослепительной боли в висках. Он дышал отрывисто, хрипло, губы побелели, а ногти вонзались в простыню. Его лицо было маской боли. Он кричал, задыхался, тянул руку вперёд — к Чонгуку.

— Тэ… — Чонгук опустился рядом на колени, сжав его ладонь. — Я здесь. Я с тобой. Прости… за всё, за холод, за гордость, за страх… Я думал, смогу спрятать любовь. Прятал так глубоко, что сам поверил, будто её нет…

Он склонился, коснулся губами слёзного лба.

— Но я лгал… Я люблю тебя, Тэхени. Всем, что у меня осталось. Моё сердце… оно твоё. С первой минуты. С первого дня. Моё дыхание, моя душа — они все твои. Я живу ради тебя. Если ты умрёшь… если исчезнешь… я последую за тобой. Не смогу жить в мире, где тебя нет. Я не смогу. Я люблю тебя, Тэхени. До боли. До безумия. Ты — моё всё. Моя вселенная, моя судьба, моя боль… моя жизнь.

— Чонгук… — выдохнул Тэхён сквозь боль. — Если меня не станет… обними их за меня… Скажи, что я… любил их с первого удара сердца…

— Нет, нет, не прощайся! — голос Чонгука сорвался. — Ты будешь жить! Мы вместе. Я не позволю тебе уйти.

— Чон Чонгук, — голос доктора Хвана был как выстрел. — Вы должны выйти. Сейчас же. У нас впереди две сложнейшие операции — и одна жизнь, которая зависит от каждой секунды.

— Пожалуйста… — прошептал Тэхён. — Не отпускай руку… пока не засну…

— Обещаю, — Чонгук стиснул его пальцы. — До последнего удара… я с тобой…

За стеклом Джени обессиленно опустилась вдоль стены, её ноги больше не держали. Она больше не могла стоять — не могла смотреть, как сын рвётся в клочья. Лицо было мертвенно-бледным. Губы шевелились, но звука не было.

Соджун едва успел подхватить её, прежде чем она рухнула, словно исчезла последняя опора, прижимая к себе, будто защищая от реальности.

Мир замер. Только аппараты пищали, отсчитывая секунды… и сердце — одно-единственное сердце — билось сквозь боль, страх, любовь и смерть.

Тело Тэхёна изогнулось в очередной схватке. Он больше не кричал — голос сорвался, будто сгорел. Лишь хрип, рваное дыхание, сухие губы, беззвучно шепчущие боль.

Он как будто не лежал — он парил между…

Между прошлым и будущим,

между рождением и концом,

между «ещё есть шанс» и «уже поздно».

Глаза закатились, пальцы стискивали простынь, как спасательный трос, скользящий из рук.

— Тэ, пожалуйста, держись… — Чонгук опустился рядом, не обращая внимания на крики медиков. — Услышь меня… Посмотри на меня, прошу…

И Тэхён посмотрел.

Сквозь боль, сквозь пот, сквозь мокрые ресницы. Взгляд — не земной. Будто он уже наполовину там, в другом измерении, где всё легко, всё тепло, где нет больше страха.

— Если… если вдруг… — губы его едва шевелились. — Назови её… Со Ён… красивая звезда… пусть у неё будут твои глаза… и твоя сила. А мальчик — пусть будет Тэ Ён… мой… продолжение меня…

Чонгук схватил его руку, прижал к своему лицу.

— Ты назовёшь их сам, слышишь? Сам. Своими губами. Я не позволю… не позволю тебе уйти. Я умоляю… если кто и должен был умереть — это я. А не ты. Не ты…

Губы Тэхёна изогнулись в вымученной улыбке.

— Ты… наконец… проснулся… — шепнул он, почти беззвучно. — Глупый мой альфа…

И снова — схватка. Он вскрикнул, выгибаясь, будто тело рвётся изнутри. Простынь пропиталась потом и кровью. Аппараты завыли.

— Давление падает! Снижение частоты сердцебиения плодов! — раздавались голоса.

Чонгук опустился над ним, губы к уху:

— Прости меня… за каждый день, когда я молчал… За каждый взгляд мимо… За холод, за страх, за гордость, за всё, что оставил на твоих плечах… Ты сильнее, чем я. Светлее. И я не достоин тебя… но я прошу… вернись. Вернись ради них. Ради нас.

Слеза скатилась с его подбородка и упала на щеку Тэхёна. И в эту секунду — Тэхён дернулся. Пальцы сжались. Он открыл глаза. И прошептал — почти как проклятье, почти как молитву:

— Живи… за нас… если я не смогу… просто живи…

Его голова откинулась назад.

— Потеря сознания. Начинается остановка! — реанимационные действия не останавливались ни на секунду.

— В операционную! Мы теряем и его, и детей!

Медики сорвались с места.

А Чонгук остался стоять, сжимая его руку, пока не вырвали. Пока не унесли. Пока не исчез он — любимый, драгоценный, смертельно уставший.

И в пустоте, что осталась за ним, звенело:

«Просто… живи…»

…Стерильный свет режет глаза. Не тёплый, не живой — мертвенно-белый, как на вскрытии, как в раю без Бога.

Операционная готова. Здесь нет места чувствам, здесь всё выжжено до пустоты. Здесь царит точность. И страх, замаскированный под профессионализм.

Ассистенты в стерильных халатах молчат. Только шелест перчаток, щелчки металлических инструментов, звук воды из стерильных дозаторов.

Холодное стальное ложе посреди комнаты ждёт тело — как ждёт алтарь жертву.

Доктор Хван, переодевшись в операционный костюм, стоит у пульта управления системой механического сердца. Его лоб блестит от напряжения, глаза холодны, но в них — мольба, едва заметная, почти непозволительная.

— Сколько у нас времени? — шепчет медсестра, проверяя давление воздуха в трубках наркоза.

— Не больше десяти минут, — отвечает Хван. — Если хоть один плод остановится — кровопотеря убьёт троих. Нам придётся резать, быстро, чётко. Не думать.

Он смотрит на лезвия. Они идеально чистые. Идеально острые. Такие же, как решения, которые приходится принимать, когда судьба лежит на твоём операционном столе.

— Готовьте интубацию. Адреналин по венам. Сосудистый доступ — срочно. Протокол «омега–ребёнок», тип С. Три жизни под защиту.

Машина ЭКГ выдает тревожные пики. Кто-то быстро набирает данные на мониторе. Давление нестабильно. Начинается гипоксия. Сердцебиение замирает в неровных скачках. Как будто и оно боится.

— Кровь будет? — спрашивает Хван.

— Уже в нагревателе. Переливание начнём сразу после извлечения.

Холод ложится на плечи. Он не от кондиционера. Он от самой смерти, которая уже в коридоре. Она обходит палаты. И делает шаг к ним.

Ножи выложены, каждый сверкает, будто говорит: «Я стану границей между жизнью и смертью, началом и концом».

Ассистенты смотрят на Хвана. Ждут команды.

Он смотрит на часы и переводит взгляд на профессора. Время стекает, как кровь — не каплями, а потоком…

Он медленно выдыхает.

Затем — твёрдо:

— Начинаем.

End of flashback

Джени тихо плакала, стоя позади профессора на пирсе. Её мысли метались, как запертые в клетке птицы, бились в грудную клетку, не находя выхода.

«Мой маленький… Моё солнышко… Милый сыночек… Что же мне делать без вас?.. Минни… Тэ…»

Сердце матери разрывалось — от любви, от боли, от бессилия. Один сын — искалечен этим проклятым островом и одиночеством, другой — годами заточения в стерильной комнате с биоматериалом, где каждый прожитый день был отравлен неизвестностью, страхом, отсутствием прикосновений.

Каждое утро она боялась, что её младшего сына заберут. Каждую ночь — плакала о старшем, будто провожала его заново в забвение.

За что?.. — сжималась мысль, как рана от прикосновения соли. Разве я мало страдала в своей жизни, чтобы теперь и мои дети…

Она не понимала. Не принимала. Мир, казалось, был сломан, и трещины проходили прямо по её детям.

Сейчас она смотрела на Соджуна — слабо, будто сквозь туман. Она очнулась в его комнате после того, как потеряла сознание.

А теперь он медленно сходил по трапу. Сильный. Строгий. Тот самый альфа, которого она когда-то до дрожи в коленях боялась.

Он шёл, сдвинув брови, будто гнев был его шлемом, а боль — невидимой бронёй. Черты лица заострились, стали резкими, как обнажённый клинок. И всё же — она видела: за этой жёсткостью стояла усталость. И страх. И невозможная, невозможная забота.

За ним из транспорта вышел Чонгук.

А следом — Намджун, державший на руках её младшего сына так бережно, будто нёс не человека, а хрупкий цветок, сорванный ветром.

Сердце Джени сжалось.

Перед ней стояли трое: красивые, статные, суровые альфы. В их волосах серебрилась проседь — не от возраста, а от сражений, потерь, бессонных ночей и невыносимой тишины после выстрелов.

Их плечи были опущены, будто каждый нес на себе не рюкзак — судьбу.

И в этих лицах, обветренных, уставших, мужественных — было столько молчаливой боли, что её собственные слёзы хлынули безудержным водопадом из прекрасных глаз.

«Так не должно быть… Это неправильно… Люди должны быть хоть немного счастливы…» — срывалось в её голове, как мольба.

Намджун аккуратно положил свою бесценную ношу на кровать в лаборатории. Но не ушёл. Он стоял рядом, как страж. Как отец. Как тот, кто уже слишком много раз провожал, чтобы ещё раз отпустить.

Профессор и доктор Хван подошли. Осторожно, с едва заметным благоговением, они развернули плед.

И — замерли.

Переглянулись.

В глазах — шок.

Минни… спал.

Омега, чьё личико раскраснелось от тепла альфы и пледа, лежал тихо, мирно, прижимая к себе Крошечку. Его дыхание было ровным. Никакой боли. Ни страха. Лишь покой.

Никакой агонии. Только сон.

Профессор судорожно вдохнул. Слёзы, давно запертые за стенами научной стойкости и врачебного хладнокровия, прорвались. Медленно. Тихо. И всё же — неотвратимо. Он отвернулся, чтобы никто не видел.

«Всё будет хорошо… Теперь всё будет хорошо…»

Шатаясь, будто подрезанный бурей, он вышел из лаборатории и молча направился в свою комнату. Там он мог впервые за долгое время — просто упасть в кресло. Просто закрыть глаза. Просто… поверить.

Доктор Хван долго смотрел вслед профессору, понимая: теперь вся оставшаяся работа легла на его плечи.

Он быстро взял себя в руки, коротко распорядился, дал тихие указания персоналу — и, подойдя к кровати, аккуратно освободил Детёныша из нежных объятий Минни. Словно боялся нарушить ту тишину, в которую те вдвоём погрузились.

Детёныша он осторожно уложил на соседнюю кровать, поправил плед на Минни и, уже более уверенными движениями, начал подключение медицинской аппаратуры.

Сначала — к Минни. Доктору необходимо было понять, нет ли у омеги скрытых патологий, вызванных стрессом, изоляцией, перенапряжением.

Затем — к роботу. Он не имел права полагаться на везение: каждая система должна быть проверена.

— Инициализация системы, — прошептал он, бросая взгляд на кибернетический блок. — Состояние батареи?

— Разрядка 100%, — отозвался киборг-медик. — Идёт зарядка.

— Загрузка операционной системы и запуск базовых программ — только после полной зарядки, — продолжил Хван. — Сколько займёт?

— Немного. Думаю, около тридцати минут. Батарея старая. Требуется замена, — спокойно добавил киборг.

— Ждём.

Намджун сидел рядом на стуле. Он не говорил. Только смотрел. Не моргая. Не дыша.

На соседней кроватке, крохотной, словно детская, лежал его Крошечка.

Тот самый. Снова с одной ручкой. Но…

Неоновые глазки открылись. Мягко мигнули. И теперь смотрели прямо на него — изучали, узнавали, принимали.

Намджун подался вперёд, еле слышно прошептал:

— Ты… проснулся?..

— Самодиагностика, — тихо скомандовал доктор, не сводя глаз с экрана. Он должен был убедиться: нет ли ошибок, повреждений, сбоев после полной перезагрузки.

— Активация сенсоров, — тут же последовала следующая команда.

Медленно, почти незаметно, на дисплее оживали графики. Биения, импульсы, внутренние показатели. Жизнь, заключённая в цифрах, снова набирала силу.

Намджун не верил своим глазам: его Крошечка — их Детёныш — начал оживать. Словно кто-то вдохнул в машину душу.

Один за другим активировались сенсоры.

Глазки-камеры вспыхнули мягкими оттенками — от светло-лазурного до глубокого янтарного. Они переливались, мерцали, как лунный свет, отразившийся на ряби воды.

Микрофоны хрипели, шипели, будто старенький радиоприёмник пытался поймать частоту давно ушедшего голоса.

Один за другим загорались маленькие диоды, вибрировали сенсорные пластины, мерцали экраны внутреннего анализа.

Машина — нет, ребёнок — оживал.

Медленно. Неловко. Но уверенно, с упрямой храбростью существа, которого не смогла уничтожить даже смерть.

Доктор Хван сосредоточенно наблюдал, будто дирижировал невидимым оркестром, где каждая команда — аккорд между жизнью и сбоем.

— Обработка информации… — шептал он, глядя на экраны. — Восстановление связи… Инициализация задач… Проверка обратной связи…

… Детёныш сидел на кровати неподвижно.

И вдруг — резко, почти дерзко — повернул голову, его глазки мигнули, прицелились, и сфокусировались на единственной знакомой фигуре в комнате.

На Намджуне.

— Здравствуйте! — раздалось неожиданно. Голос был хриплым, как будто давно не звучал. Он словно прорывался через воду, сквозь ржавчину и забытое эхо. — А где папочка?

Намджун вздрогнул. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, как будто тело само пыталось удержать навалившуюся бурю.

— Крошечка?.. — выдохнул он, будто призрак заговорил.

Робот качнул головой.

— Я вам не Крошечка, — строго заявил он. — Меня зовут Детёныш. Где мой папочка?

В этой фразе было что-то по-настоящему человеческое — упрямство, тревога, настойчивость, любовь. Не программа. Память.

Намджун перевёл взгляд на доктора, будто прося:

Объясни. Помоги. Подтверди, что это — он. Что он вернулся.

— Извини, — начал Хван спокойно, мягко, как говорят с детьми, у которых только что сорвалась надежда. — Сейчас ты не сможешь увидеть Тэхёна. Он перенёс тяжёлую операцию. Мы заменили часть его механического сердца. Полную замену провести не удалось — слишком опасно. Сейчас он в реанимации, и любое внешнее воздействие может навредить.

Детёныш опустил голову. Внутри него что-то тихо щёлкнуло — не металл, боль.

— Папочке сделали операцию?.. — спросил он тихо, как будто боялся услышать подтверждение.

— Да, — сказал доктор. — Сейчас он в критическом, но стабильном состоянии. Мы делаем всё, что можем. Но туда, где он лежит, нельзя никому, кроме медперсонала. Риск осложнений — высокий. Нужно подождать.

Ненадолго повисла пауза. Воздух будто застыл. Только вентилятор в углу монотонно шумел, напоминая: жизнь всё ещё здесь.

И потом — почти неслышно:

— Я понимаю, — сказал Детёныш. — Но можно… хотя бы посмотреть на него издалека?

Хван на мгновение закрыл глаза — усталость прорвалась в морщинах. А затем слабо кивнул:

— Конечно. Господин Намджун… — он повернулся к альфе. — Проводите его, пожалуйста, до реанимационного блока. Мне… нужно хотя бы два часа сна. Эти сутки… выбили из нас всё живое.

— Да, конечно, — с трудом произнёс Намджун, наконец, очнувшись.

Он поднялся со стула — и впервые за всё это время на его лице отразилось нечто похожее на улыбку. Тихую. Уставшую. Но настоящую.

Он протянул руку Детёнышу:

— Пойдём. Я покажу тебе, где он.

И тот, не колеблясь, шагнул вперёд — как будто всё это время знал: если кто-то и приведёт его к папочке, то только этот человек.

Детёныш, с помощью медперсонала, осторожно спустился с кровати. Его движения были точными, отработанными, будто заранее запрограммированными.

Он уставился на всё ещё не до конца понимающего, растерянного Намджуна.

Альфа сглотнул. Где-то в груди неприятно сжалось.

«Он меня… не помнит?»

Намджун бросил вопросительный взгляд на доктора. Тот беззвучно кивнул и жестом показал: потом объясню.

Молчание повисло между ними, словно тонкая, натянутая струна. Ни слов, ни лишних жестов. Только шаги — один тяжёлый, человеческий. Другой — лёгкий, ровный, почти механический.

Они шли по коридору.

Намджун украдкой поглядывал на Детёныша. Маленький робот двигался безукоризненно: шаг в шаг, прямой корпус, ровная линия взгляда. Будто маршировал.

Его Крошечка никогда не ходил так прямо.

Он всё время спотыкался. То о выбоину в асфальте, то о ржавую балку, то о собственные ножки — особенно на острове, среди мусора. Тогда Намджун хватал его за капюшон, поднимал, отряхивал, а тот смеялся: «Я просто проверял гравитацию!»

А сейчас…

Он не спотыкается.

И не смеётся.

Коридоры были тёмными и почти безлюдными. Ночь прятала в себе следы боли и усталости, оставляя только гул шагов, шорох одежды, едва слышное гудение ламп и шум вентиляторов, в которых пела отложенная тревога.

Намджун шагал медленно, стараясь идти в темпе с Детёнышем. Маленький робот слегка покачивался при ходьбе — его шаги были негромкими, но решительными, как у того, кто знает: там, впереди, самое важное.

— А операция была очень сложной? — спросил он вдруг, подняв на Намджуна круглые неоновые глаза.

— Да, — честно ответил альфа. — Очень. Мы боялись… очень боялись, что его не спасут.

— Но он ведь сильный, правда? Папочка всегда говорил, что его не так просто сломать.

Намджун кивнул, горло сжало изнутри. Он выдавил:

— Да. Он… невероятно сильный. Даже когда мы падали, он продолжал стоять. Ради тебя. Ради всех.

— А он… знал, что я вернусь?

Намджун остановился. Посмотрел на него. Присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Я думаю, он никогда и не отпускал тебя по-настоящему. Он всё это время ждал. Он держался, как мог, только потому, что верил — ты жив. И вернёшься.

Детёныш задумчиво опустил голову, его пальцы чуть дрогнули.

— Иногда мне казалось, что я тоже его чувствую. Как будто в груди у меня не схема, а что-то живое. Горячее. Как будто папочка шептал мне, что любит… даже если мы очень далеко друг от друга.

— Это не казалось, — тихо произнёс Намджун. — Ты и правда, чувствовал. Потому что ты — не просто устройство. И он — не просто отец. Вы связаны.

— А ты… — Детёныш вдруг повернул голову. — А ты кто? Папочкин друг?

— Нет, — слабо усмехнулся альфа, поднявшись. — Я… не знаю.

— Тогда мы с тобой семья? — серьёзно спросил робот.

Намджун не сразу ответил. Грудь болезненно сжалась. А потом он кивнул:

— Да. Мы с тобой — семья.

Они подошли к большому, круглому окну в реанимационную палату. За стеклом — Тэхён. Он лежал неподвижно. Рядом — мониторы, трубки, капельницы. Лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Словно спит. Словно ушёл в другой мир, но обещал вернуться.

Детёныш подошёл вплотную к стеклу. Прислонил ладошку.

— Папочка… — прошептал он. — Ты же слышишь меня?.. Я здесь. Я пришёл.

Свет от неоновых глазок отразился на стекле, как две маленькие луны, светящиеся в темноте. Он стоял, не отрывая взгляда от лица любимого папы.

Не моргал.

Не дышал.

Только смотрел.

И ждал.

— Я больше не уйду… — пообещал он. — Даже если сломаюсь. Даже если батарейка снова сядет. Я буду рядом. Всегда.

Намджун молча смотрел на него. Сердце билось медленно, но в его ритме теперь было что-то новое. Как будто и в нём кто-то установил новую систему. Новое чувство. Новую веру.

В тишине реанимационного блока шептались машины. Но сквозь этот механический гул пробивалось дыхание любви.

И в этой тишине они стояли — двое: человек и кибер-ребёнок.

Словно две капли одного сердца.

Словно доказательство, что любовь не умирает. Она ждёт.

И возвращается…

Немного отойдя от реанимационного блока, Намджун и Детёныш увидели Джени и Чонгука. Они стояли в полутени, будто в отдельном, тихом мире. Джени плакала, сдержанно, но без конца, а Чонгук, обняв её, гладил по спине — нерешительно, но искренне.

— Мне необходимо навестить Минни, — выдохнула Джени, отстраняясь от Чонгука. — Спасибо, Чонгуки… Я так рада, что всё… — она не договорила, голос сорвался. Развернулась и пошла в сторону лаборатории, оставив за собой аромат слёз и силы.

— И что это было?.. — пробормотал Намджун, не до конца понимая увиденное.

— У меня дети, Нам, — обернулся к нему Чонгук, лицо его светилось, будто в нём зажгли внутреннее солнце. — Двое! Представляешь? Я — отец!

Он смеялся, растерянный и счастливый, сам ещё не осознавая масштаб случившегося.

— И они… здоровы. Недоношенные, да. В кувезах. Но живы. С ними всё в порядке! Тэ так переживал… А теперь — всё хорошо. Джени сказала, что профессор не решился на полную замену сердца, потому что боялся за детей. Поэтому только заменили клапан. Она всё рассказала… Мы ещё и… поговорили. О прошлом. — Чонгук вздохнул. — Я извинился.

— Тэхёну… не заменили сердце? — тихо, почти чужим голосом произнёс Детёныш, не отводя взгляда от лежащего омеги. — Но оно полностью выработало ресурс. — Его голос был сдержанным, почти механическим. Просто факт. Без эмоций. Как будто внутри него что-то отдалилось.

Намджун снова почувствовал странный холод в груди. Его Крошечка — говорил бы иначе. Он бы дрожал, просил, цеплялся за голос.

— Видишь ли, — осторожно начал он, — Тэхён бы не смог жить, если бы дети погибли. Профессор и доктор Хван… они выбрали спасти всех троих. Это был риск. Очень большой. Но всё закончилось благополучно. И для детей. И для него.

— Понимаю, — сказал Детёныш. Его неоновые глазки слегка потускнели, сменив цвет, как будто внутри происходил сложный мыслительный процесс. — Я могу увидеть детей?

— Конечно, — ответил Чонгук. — Тэхён будет спать ещё долго, и пока никого к нему не пускают. А я могу взять тебя с собой.

Он улыбнулся. Ярко. Настолько, что казалось — на секунду стало светлее, будто не лампы, а он сам наполнил коридор светом.

Их небольшая процессия двинулась по коридору, ведущему в другое крыло лаборатории. Чонгук шёл вперёд с энергией человека, получившего второе дыхание. Детёныш шагал рядом — чётко, ровно, бесшумно.

А Намджун — медленно, словно каждый шаг даётся ему с усилием.

«Это уже не мой Крошечка…» — думал он, глядя на спину маленького робота.

«Это Детёныш. Новый. Собранный. Расчётливый. Чистый. Он вряд ли вспомнит… А, впрочем… есть ли что вспоминать? Он просто будет рядом. И я… я буду рядом с ним. Пока он идёт. Пока он смотрит. Пока он жив. Ведь именно он хоть на несколько дней вернул мне тепло. Нежность. И ощущение семьи… любви?..»

И в этой медленной, почти торжественной тишине они шли вперёд — в сторону новой главы, где жизнь едва слышно начинала стучаться в стеклянные стены кувезов.

Они свернули в другое крыло. Здесь воздух был стерильным, прохладным, пропитанным запахом антисептика и белых теней. Всё вокруг будто замедлилось — приглушённые шаги, редкие сигналы мониторов, негромкий шелест в аппаратуре. Это было место, где новая жизнь держалась на тончайших нитях технологий и надежды.

Перед ними — стеклянная дверь с табличкой «Неонатальное отделение. Только персонал».

Чонгук подошёл к панели и приложил ладонь к считывателю. Раздался короткий сигнал. Замок щёлкнул, дверь отъехала в сторону.

Внутри — мягкий рассеянный свет. По обе стороны — кувезы. Прозрачные капсулы, где внутри, как в хрустальных колыбельках, лежали крошечные существа. Совсем крошечные. Почти прозрачные. Они ещё не умели дышать без машин, не могли плакать громко — только морщили носики и сжимали крохотные кулачки.

Детёныш остановился у первого кувеза. Замер.

Внутри, укутанный в крошечное одеяльце, лежал мальчик. Его грудка поднималась слабо, но ритмично. У него был крохотный носик, как у Тэхёна. И тонкие пальчики — длинные, словно стрекозьи крылышки, хрупкие и живые, будто уже тянутся за жизнью, не дожидаясь разрешения.

— Это он, — шепнул Чонгук, не смея нарушить хрупкую атмосферу. — Тэ Ён.

Детёныш не моргал. Он смотрел, будто пытался запомнить каждую черту.

— Он похож… — прошептал робот. — На папочку. А уши… как у тебя.

— Надеюсь, — улыбнулся Чонгук, даже не пытаясь сдержать слёзы, что подступали к глазам.

Они подошли ко второму инкубатору. Там, свернувшись калачиком, лежала девочка. Маленький ротик был приоткрыт, веки дрожали. На щёчке — еле заметная родинка, как у Джени, чуть ниже скулы.

— А это Со Ён, — прошептал Чонгук. — Она держалась сильнее брата. Настоящая воительница. Джени говорит, она будет первой, кто начнёт дышать самостоятельно.

Детёныш протянул руку, но не коснулся стекла. Просто завис рядом. На неоновых глазках пробежала тонкая рябь — цвета менялись быстро, будто внутри его системы пытались классифицировать эмоции, на которые не было заложено программ.

— Они… живые.

— Конечно, — тихо ответил Чонгук. — И ты тоже. Все мы… по-своему.

Детёныш немного склонил голову.

— Папочка будет рад. Когда увидит их. Он… долго мечтал. Он рассказывал мне сказки про них. Он рисовал.

— Я знаю, — хрипло сказал Чонгук, прижав ладонь к стеклу. — Он боялся, что не доживёт. А теперь…

— Теперь он должен проснуться, — уверенно сказал Детёныш. — У него есть причина.

И в эту минуту тишина отделения стала не звуком, а дыханием. Живым, тёплым, неуловимым.

Как будто маленькие сердца за стеклом уловили их присутствие и стали биться немного увереннее.

Чонгук опустился на скамейку у стены. Руки дрожали. Он больше не знал, как держаться, и не видел в этом нужды.

Он просто был.

Здесь.

Отец.

Сломанный, уставший, в шрамах — но живой.

А рядом стоял Детёныш.

Уже не просто конструкция, не просто алгоритм. Он не говорил, не двигался. Он запоминал.

Он стоял, как часовой, у стеклянных колыбелей.

Он охранял покой новой жизни.

И, может быть, — начало чего-то своего.