- Ты даешь мне... выбор?
Человек за соседним столиком прищурился, вглядываясь в изможденное лицо Нэнси. Его брови поползли вверх — он явно узнал её, но не мог поверить, что эта хрупкая, прозрачная девушка и та жизнерадостная художница — одно и то же лицо.
— Нэнси? Нэнси Эдвардс? — он начал подниматься со своего места. — Господи, тебя же искали... Что с тобой случилось? Ты выглядишь...
Пэйтон среагировал мгновенно. Он не стал выхватывать оружие или кричать. Он просто встал, заслоняя Нэнси своим телом, как непробиваемым щитом. Его рука собственнически и в то же время оберегающе легла ей на плечо, прижимая к себе.
— Девушка нездорова, — ледяным, но светским тоном произнес Пэйтон, глядя мужчине прямо в глаза. Его взгляд был настолько тяжелым, что тот невольно отступил на шаг. — Мы как раз возвращаемся из клиники. Ей нужен покой, а не допросы.
— Но я... я знал её отца... — пробормотал мужчина, окончательно стушевавшись под этим жутким, пронзительным взором Пэйтона.
— Тогда вы поймете, что сейчас ей меньше всего нужны старые знакомые, — отрезал Пэйтон. Он бросил на стол купюру, не дожидаясь сдачи, и, поддерживая Нэнси за талию, быстро повел её к выходу.
На улице он не отпустил её. Он чувствовал, как она дрожит — мелкой, лихорадочной дрожью. Её дыхание снова стало прерывистым. Как только они оказались в машине, Пэйтон запер двери и повернулся к ней.
— Посмотри на меня, — мягко, но настойчиво попросил он. — Нэнси, дыши. Он ушел. Никто тебя не заберет.
Нэнси закрыла лицо руками, её плечи содрогались.
— Он видел... видел, какая я... Он расскажет всем, что я... как призрак...
Пэйтон перехватил её ладони и заставил опустить их.
— Мне плевать, что он расскажет. Слышишь? Ты под моей защитой. И если ты не готова к миру, я закрою этот мир от тебя, пока ты не окрепнешь. Но не из-за страха, а ради твоего спокойствия.
Они вернулись в особняк в глубоком молчании. Но когда Нэнси вошла в холл, она замерла. Слуги выносили из дома ту самую кушетку из мастерской, на которой она провела столько мучительных часов. Следом несли старые, заляпанные кровью и грязью холсты.
— Что это? — прошептала она.
— Я сказал, что уничтожу всё, что напоминает о твоей боли, — Пэйтон подошел к ней сзади. — В мастерской уже делают ремонт. Там будут панорамные окна и много света. Я хочу, чтобы ты видела сад, даже когда рисуешь внутри.
Он протянул ей небольшой конверт.
— И еще. Это документы на твое имя. Настоящие. С твоим правом собственности на небольшую студию в центре города. Когда ты почувствуешь, что готова уйти... ключ будет там.
Нэнси посмотрела на конверт, затем на Пэйтона. В его глазах не было хитрости. Там была только странная, болезненная надежда на искупление.
— Ты даешь мне... выбор? — её голос дрогнул.
— Я даю тебе жизнь, — ответил он. — А выбор — остаться в моей жизни или нет — ты сделаешь сама, когда перестанешь падать от слабости.
Он коснулся губами её виска — мимолетно, почти неощутимо — и ушел в свой кабинет, оставив её стоять посреди обновляющегося дома с ключом от будущего в руках.
Прошли недели. В особняке больше не пахло страхом — только свежей краской, хвоей и льняным маслом. Ремонт в мастерской был закончен: теперь это было огромное пространство с окнами в пол, где солнечный свет беспрепятственно заливал каждый угол.
Нэнси медленно восстанавливалась. С каждым днем её шаг становился тверже, а на бледных щеках начал проступать едва заметный румянец.
Она много рисовала, но теперь на её холстах жили не монстры, а небо, сад и блики солнца на воде. Конверт с ключами от городской студии всё это время лежал на её тумбочке, нетронутый.
Наступил вечер, когда врач, регулярно
посещавший особняк, официально подтвердил: Нэнси Грин здорова. Её организм окреп, а нервное истощение отступило. Она была свободна — и физически, и юридически.
Пэйтон ждал её на террасе. Он стоял у парапета, глядя в сгущающиеся сумерки, и когда услышал её шаги, не обернулся сразу. В его позе чувствовалось напряжение, которое он пытался скрыть.
— Ты слышала врача, — негромко произнес он, когда она подошла ближе. — Ты больше не падаешь в обморок. Твои руки не дрожат. Ты можешь уйти в любой момент. Машина готова, твои новые вещи собраны.
Нэнси остановилась в паре шагов от него. Воздух был прохладным, но ей больше не нужен был плед, чтобы согреться.
— Ты действительно этого хочешь? — спросила она. — Чтобы я уехала в ту студию и мы больше никогда не виделись?
Пэйтон резко обернулся. Его лицо было бледным, а взгляд — полным боли, которую он больше не мог контролировать.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива. И я знаю, что я — последний человек, который может дать тебе это счастье без примеси ужаса. Ты осталась здесь только потому, что была слаба. Теперь ты сильная. Уходи, Нэнси. Пока я еще могу тебя отпустить.
Он протянул ей руку, ладонью вверх — прощальный жест, лишенный всякой власти.
Нэнси посмотрела на его ладонь, а затем подняла взгляд на его лицо. Она видела мужчину, который сначала почти уничтожил её, а потом буквально по крупицам собрал заново. Она видела монстра, который научился чувствовать вину.
Вместо того чтобы сделать шаг назад, она подошла вплотную.
— Ты прав, я осталась здесь, потому что была слаба, — её голос звучал чисто и уверенно. — Но сегодня я остаюсь, потому что я так хочу.
Она положила свою руку в его ладонь и переплела их пальцы. Пэйтон замер, боясь даже вздохнуть, словно это было видение, которое может рассыпаться от любого движения.
— Студия в городе — это просто стены, — продолжала она. — А здесь... здесь я научилась дышать заново. Ты сказал, что хочешь быть для меня кем-то другим. Так будь им.
Пэйтон рванул её к себе, зарываясь лицом в её волосы. Его руки дрожали, когда он обнимал её — теперь уже не как трофей, а как единственную драгоценность, которую он не заслужил, но за которую был готов отдать жизнь.
— Я никогда не буду прежним, — прошептал он ей в волосы. — Я всю жизнь буду искупать то, что сделал. Ты понимаешь, на что обрекаешь себя, оставаясь со мной?
— Я обрекаю себя на правду, — ответила она, прижимаясь к нему. — Какой бы темной она ни была.
Они стояли на террасе, два сломленных человека, которые решили строить общее будущее на руинах своего прошлого. Нэнси знала, что мир за воротами никогда не поймет её выбора. Но в этом огромном, теперь уже светлом доме, ей больше не нужно было чужое понимание. У неё был её свет, который она нашла там, где меньше всего ожидала — в сердце своего тюремщика, ставшего её домом.