-Покажи мне, что ты видишь, когда тебе не страшно.
Прошло три дня с той ночи, когда Пэйтон запер её в мастерской. Тишина в комнате стала невыносимой, но гнев Пэйтона, казалось, начал трансформироваться во что-то иное — более сложное и пугающее своей непривычной мягкостью.
Утром четвертого дня замок щелкнул, но на этот раз Пэйтон вошел не с пустыми руками и не с угрозами. Он нес поднос с завтраком, от которого шел аромат свежего кофе и ягод. Его взгляд, прежде ледяной, теперь был спокойным и задумчивым. Он поставил поднос на стол и посмотрел на Нэнси, которая за эти дни превратилась в прозрачную тень: скулы заострились, а кожа стала бледной, как негрунтованный холст.
— Подойди сюда, Нэнси, — тихо сказал он. В его голосе не было привычного приказного тона, лишь усталость.
Она медленно поднялась, её пошатнуло от слабости. Пэйтон сделал шаг навстречу и, вместо того чтобы грубо схватить её, осторожно придержал за локоть. Его рука была теплой.
— Ты почти ничего не ела. Я не хочу, чтобы ты исчезла совсем, — он усадил её в кресло и сам пододвинул тарелку. — Ешь. Это не приказ. Просто... ешь.
Нэнси недоверчиво посмотрела на него. В его глазах больше не бушевал шторм. Пэйтон сел напротив и начал перебирать тюбики красок, которые он сам же разбросал в ту ночь.
— Я распорядился привезти тебе новый холст. И лучшие кисти, которые нашли в городе, — он не смотрел на неё, сосредоточенно вытирая испачканную палитру. — Я погорячился тогда. Нож... это было лишним. С обеих сторон.
Нэнси замерла с ложкой в руке. Это было похоже на извинение, хотя Пэйтон Мурмаер никогда не извинялся.
— Почему ты это делаешь? — прошептала она. — Почему ты сначала уничтожаешь меня, а потом приносишь кофе?
гг
Он поднял на неё взгляд, и на мгновение в нем промелькнуло нечто человеческое — глубоко запрятанная тоска.
— Потому что я не умею по-другому, Нэнси. Мир, в котором я живу, учит только брать и подчинять. Но когда я увидел тебя там, в гостиной, готовую ударить... я понял, что в тебе есть свет, который я не хочу гасить окончательно. Я хочу, чтобы ты рисовала. Не по приказу, а потому что хочешь сама.
Он встал, подошел к ней и медленно провел тыльной стороной ладони по её щеке. Его прикосновение было невесомым.
— Я не стану больше запирать дверь. Ты можешь выходить в сад. Только... не заставляй меня снова жалеть о своей мягкости.
Он оставил ключ на столе рядом с завтраком и направился к выходу. У самой двери он обернулся.
— К вечеру я бы хотел увидеть хоть один набросок. Что-нибудь, кроме боли. Попробуй нарисовать свет, Нэнси.
Дверь закрылась, но звук замка не последовал. Нэнси осталась одна, глядя на ключ. Её сердце колотилось: она была всё еще в клетке, но теперь прутья стали золотыми, а её тюремщик впервые за всё время прикоснулся к ней не как к вещи, а как к чему-то бесконечно хрупкому.
Нэнси еще долго сидела неподвижно, глядя на оставленный на столе ключ. Ей казалось, что это очередная ловушка, психологический эксперимент, цель которого — проверить её преданность. Но аромат ягод и теплого кофе был слишком реальным.
Она попыталась встать, но ноги подвели её. Тело, лишенное нормальной пищи и сна, стало пугающе легким и непослушным. Нэнси опустилась обратно в кресло и медленно, через силу, начала есть. Каждый глоток давался с трудом — желудок, сжавшийся от стресса, протестовал, но она понимала: если она хочет воспользоваться этой призрачной свободой, ей нужны силы.
К полудню она решилась выйти. Дверь действительно была не заперта.
Коридоры огромного особняка казались бесконечными. Нэнси шла, придерживаясь за стены, чувствуя, как кружится голова. Когда она наконец выбралась на террасу, яркий солнечный свет больно ударил по глазам. Она зажмурилась, вдыхая свежий, наполненный ароматом хвои воздух. Её легкие, привыкшие к запаху растворителей и пыли мастерской, жадно поглощали кислород, но глубокий вдох отозвался резкой болью в груди.
— Тебе нельзя так долго стоять, — раздался сзади знакомый голос.
Нэнси вздрогнула и обернулась. Пэйтон стоял в тени колонны, наблюдая за ней. В руках он держал тонкий кашемировый плед. Он подошел ближе — не резко, как обычно, а медленно, давая ей возможность привыкнуть к его присутствию.
Он набросил плед на её острые плечи, и на мгновение его пальцы задержались на её шее. Нэнси затаила дыхание, ожидая удара или грубого слова, но Пэйтон лишь поправил воротник.
— Ты бледная, как смерть, Нэнси, — тихо произнес он, всматриваясь в её лицо. — Солнце тебе на пользу, но ты едва держишься на ногах.
Он подвел её к плетеному креслу и помог сесть. В его движениях сквозила странная, неуклюжая забота — так человек, привыкший ломать вещи, пытается удержать в руках редкую бабочку.
— Я заказал продукты, которые прописал врач для восстановления после... истощения, — Пэйтон сел на парапет террасы, глядя в сад. — И я уволил повара. Теперь готовить будут по моему личному меню для тебя.
Нэнси куталась в плед, глядя на свои руки — тонкие, с отчетливо проступающими венами.
— Зачем тебе это, Пэйтон? Зачем тратить столько сил на то, чтобы восстановить то, что ты сам разрушил?
Он долго молчал, срывая сухой лист с вьющегося плюща.
— В темноте легко быть чудовищем, Нэнси. Но когда ты стоишь на свету... я вижу в твоих глазах не только страх, но и то, кем я стал. Ты — моё единственное зеркало. И я хочу, чтобы в этом зеркале было что-то, кроме боли.
Он достал из кармана блокнот и карандаш — те самые, что отобрал три дня назад — и протянул ей.
— Рисуй. Не меня. Не клетку. Рисуй этот сад. Или небо. Покажи мне, что ты видишь, когда тебе не страшно.
Нэнси взяла карандаш. Её пальцы дрожали, но когда грифель коснулся бумаги, в ней пробудилось что-то давно забытое. Она начала набрасывать контуры старой ивы в конце сада. Пэйтон не уходил. Он сидел рядом, охраняя её тишину, и впервые за всё время их знакомства его присутствие не ощущалось как удушье.