Анжелика
Я закрыла за ним дверь и ещё долго стояла, прислонившись лбом к дереву, слушая, как шаги растворяются в коридоре. Сердце билось не тревожно, не взволнованно, а как-то ровно и глубоко, будто я только что вернулась домой после долгого отсутствия. Это чувство — оно было не про конкретное место. Оно было про них. Про то, как они смотрели на меня, слушали, касались — будто я действительно была чем-то ценным, не временным, не фоном, а чем-то настоящим.
Я не знаю, возможно ли любить двоих одинаково. Но я точно знаю — они задевают во мне разное. Феликс — это дом, чай на кухне, смех под пледом, абсолютная уверенность в том, что тебя примут, какой бы ты ни была. Он так делает и с Хваном. Каким бы мудаком иногда Хван не был бы, Ликс останется предан ему и принимает его всегда. А Хёнджин — это зеркало, в которое страшно смотреть, но от которого не оторваться. Он видит меня такой, какой я боюсь быть. И всё равно — остаётся. Думаю, Хван во мне видит часть себя, а я в нём вижу часть себя. Тот самый огонь, который может навредить любимому человеку, и который не каждый может обуздать.
После свидания осталась не эйфория и не сомнения, как я ожидала. Осталось ровное, глубокое чувство наполненности. Я не была одна. И больше не хотела отталкивать это. Не хотела бежать. Не хотела выбирать. Хотела — быть. С ними. Потому что в этой странной, искренней, немного неуместной, но такой настоящей связи между нами — я чувствовала себя любимой.
Когда Хёнджин коснулся моих губ, я не испугалась. Не отшатнулась, как раньше, не напряглась, не пыталась понять, куда всё это нас ведёт. Наоборот — мне вдруг стало так спокойно, как будто этот момент уже был где-то в моей памяти. И я просто позволила ему повториться.
Я чувствовала его дрожь — не физическую, а внутреннюю, тонкую, скрытую. Будто он боялся, что я исчезну, если приблизится ещё на миллиметр. И потому был бережен, как будто я — не женщина, а что-то гораздо более хрупкое. И я вдруг поняла, что именно это мне и нужно: быть не желанной, не удобной, не нужной, а... любимой.
И я вдруг осознала — он изменился. Не в целом, а для меня. Он больше не требовал моего решения. Он просто был рядом.
А я? Я не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время мне не нужно было этого знать. Я чувствовала, что между нами случилось что-то важное. Без ярких вспышек, без фейерверков. Просто — нежно.
Я вышла из здания чуть позже обычного — голова гудела от совещаний, задачи сливались в бесконечный список, и единственное, чего мне хотелось, — это тишины. И, наверное, чтобы кто-то просто обнял. И словно по заказу, у обочины уже ждал чёрный минивэн, стекло со стороны водителя медленно опустилось, и знакомый голос с его родным акцентом позвал:
— Энни, садись, я тебя заберу.
Феликс. С бейсболкой, глубоко надвинутой на лоб, улыбкой до ушей и взглядом, в котором всегда было что-то — будто он заранее знал, что я устану, и решил просто быть там, где я нуждаюсь.
По дороге домой он включил тихую инструменталку — он всегда так делал, когда чувствовал, что я уставшая. Не говорил лишнего. Просто давал тишине звучать. И в этой тишине было больше заботы, чем в любых расспросах.
Я уснула на пару минут, и только когда машина плавно остановилась у дома, Феликс мягко коснулся моего плеча.
— Энни, мы дома.
— Спасибо, — я улыбнулась сквозь усталость. — Ты лучший.
Он не ответил сразу. Только взглянул на меня внимательно, будто собирался сказать что-то важное, но не знал, с чего начать. А потом — аккуратно, с той своей мягкой серьёзностью — произнёс:
— Мы с Хёном хотим, чтобы ты поехала с нами в Сидней. На концерт. Не просто как зритель... а как часть команды. Мы с парнями согласовали — тебе можно быть в списке стаффа, пресс-сопровождения. Ты и так в этом всём, Энни. Просто... будь с нами.
Я замерла. Не ожидала. Совсем. И где-то глубоко внутри, в груди, вдруг вспыхнуло: не паника, не страх — а тепло. Приглашение не как к чему-то рабочему — а в их мир. В их доверие. В их жизнь.
— Ты серьёзно?.. — прошептала я, не веря.
Он кивнул и улыбнулся чуть шире, с той своей искренностью, от которой у меня всегда сжималось сердце.
— Ты важна для нас. Не просто как девушка, не как подруга. А как часть. Семья. Хёнджин тоже очень этого хочет.
И в этот момент я вдруг поняла, что мне не нужно придумывать причин. Я хочу быть с ними. Быть частью чего-то большого, живого, пульсирующего. Там, где меня принимают. Где не заставляют выбирать. Где я просто — я. И этого достаточно.
Когда я открыла дверь квартиры, в нос тут же ударил аромат розмарина, чего-то запечённого — и чего-то... нежного. Не еды — настроения. Пространство было наполнено приглушённым светом: везде расставлены свечи, на кухонной стойке мерцали бокалы, на столе — бутылка белого вина, простая, но со вкусом оформленная сервировка. И музыка. Джаз — тихий, едва различимый, словно дыхание комнаты. Я замерла. Феликс за моей спиной рассмеялся — сдержанно, но с таким же удивлением в голосе, как у меня в глазах.
— Похоже, кто-то решил нас удивить, — сказал он, прикрывая за собой дверь.
Хёнджин появился из-за поворота кухни. В тёмной рубашке, с закатанными рукавами и чуть растрёпанными волосами — и с той своей слегка смущённой улыбкой, которую он не показывал на сцене, но всегда — рядом с нами.
— Я хотел сделать что-то особенное, — проговорил он, обращаясь сразу к нам обоим, — вы заслужили.
Он смотрел на нас, и взгляд его мягко скользнул с Феликса на меня, задержался, но без напряжения. В нём не было ревности, не было ожидания. Только признание. Признание момента. Нас — троих.
Мы с Феликсом переглянулись, и в этой тишине, заполненной светом и ароматами, я вдруг поняла: никуда не нужно спешить. Мы можем просто быть.
За столом Хён подал еду сам. Я даже не спросила, где он научился готовить так — блюда были простые, но идеально сбалансированные, как будто он знал наши вкусы. Салат с жареными грушами, сыром и орехами, запечённый лосось с хрустящей корочкой, тёплый хлеб. Он был в этом моменте весь — сконцентрированный, спокойный, тёплый. И при этом — позволял нам говорить.
Феликс шутил больше обычного, наверное, чтобы сбить нервозность, которая всё же витала в воздухе. Я улыбалась ему, смеялась, когда он встал и пародировал, как Хён наверняка ползал по полу, расставляя свечи. А потом, когда он сел ближе ко мне и обнял меня за плечи, — я почувствовала, как Хёнджин посмотрел на нас. Но в этом взгляде было не сожаление — а что-то очень зрелое. Принятие. И, как ни странно, лёгкая, чистая радость.
Когда мы уже почти доели, он заговорил.
— Я просто... — Хён покачал бокал в руке, не поднимая глаз. — Я хотел, чтобы ты знала, Энни. Вы знали. Мне хорошо, когда мы вместе. По-настоящему.
Я посмотрела на него и встретила взгляд, от которого по коже пробежал ток. В нём не было страсти, не было давления. Только голая, трепетная честность. Он не просил, не настаивал — просто открывался.
Феликс взял меня за руку, переплетая пальцы, как будто дополняя то, что Хёнджин не сказал словами.
— Нам тоже, Хённи, — тихо произнёс он. — Нам тоже.
А я просто сидела. Между ними. В свете свечей. С пальцами, вплетёнными в ладонь Феликса. С сердцем, которое дрожало от нежности к обоим. И с ощущением, что, может быть, впервые за долгое время я дома.
Мы сидели на полу, укутанные в мягкие пледы, спинами прислонившись к дивану. Ужин давно закончился, свечи догорели, и в воздухе висел запах базилика и чеснока, впитавшийся в стены кухни. Где-то в углу играла тихая инструментальная музыка, будто боясь нарушить тишину, которая возникла между нами — не неловкую, а уютную, как если бы мы были втроём под огромным куполом безопасности и взаимного принятия.
Феликс сидел рядом, его плечо касалось моего, и от этого прикосновения становилось легче дышать. Он смотрел на меня с мягкой улыбкой, чуть усталой, но бесконечно доброй. Его ладонь легла на мою, легко, без усилия — так, как делают только те, кто уверен, что им позволено быть рядом. Он что-то тихо сказал про небо за окном, но я не расслышала — потому что в этот момент Хёнджин повернулся ко мне.
Он устроился напротив, облокотившись о подушку, колени подтянуты к груди. Его взгляд был пристальным, будто он изучал не мои черты, а внутренний мир, в котором сам недавно потерялся. В его глазах не было ревности, не было страха. Только сложная, почти осязаемая честность.
— Мне не нужно, чтобы ты сделала выбор, — сказал он негромко, глядя прямо в меня. — Мне нужно, чтобы ты знала: когда ты улыбаешься — внутри становится тише. Когда ты рядом — всё остальное кажется не таким важным.
Феликс сжал мою руку чуть сильнее, поддерживая молча. Он знал, что это значило для Хёнджина — признаться вслух. Знал и не отстранился.
Я вдруг поняла, что не помню, когда в последний раз чувствовала себя так защищённой. Без необходимости решать. Без необходимости быть сильной. Просто быть.
— Я вас обоих боюсь потерять, — выдохнула я, не скрывая дрожи в голосе. — Потому что вы оба мне дороги.
Феликс коснулся моего лба губами — легко, с уважением. А потом, будто по невидимому сигналу, Хёнджин пересел ближе. Он осторожно обнял нас обоих, и мы оказались в этом странном, трёхточечном объятии — как будто мир обнял нас через самих себя.
Вино ударило мне в голову. Сейчас на работе завал, усталость, плюс я переживаю за Аляску, я благодарна, что Хёнликсы так заботятся обо мне. Они дают мне возможность выдохнуть. Ощущения их рядом — расслабляет меня или же это, выпитое вино. Но я чертовски хочу поцеловать их. Феликс держит меня за руку. Я вижу как он расслаблен тоже, даже Хёнджин чувствует себя спокойно сейчас. В нем больше нет того напряжения как раньше. Его рука вырисовывает на мне невидимые рисунки.
Сердце бешенно стучит от осознания, что они рядом со мной. Я поворачиваюсь к Феликсу и целую его. Аккуратно и нежно, утопая в его губах. Хёнджин берет меня за подбородок и медленно разворачивает к себе, он не торопится, будто боиться, что я откажу ему. Но я не буду этого делать, я тянусь к нему и он целует меня. Чувства переполняют меня. Мы слились в единое целое. Каждый боялся переступить эту тонкую грань, сбить равновесие. Но мы смогли уловить этот баланс между нами, чтобы никого не обидеть. Я наслаждалась поцелуями от Хёнликсов. Сегодня я забыла о всех своих проблемах, погружаясь в своих любимых парней.
Когда я вышла из аэропорта, меня встретил солнечный, тёплый воздух Сиднея. Это было настолько странно после холодной и дождливой Кореи. Я шагала по территории аэропорта, ощущая лёгкость, но с каждым шагом эта лёгкость становилась всё более обманчивой. Внутри меня было какое-то странное напряжение, которое я никак не могла распознать. Я шла вместе с другим стаффом, и в машине мы молчали, каждый погружён в свои мысли.
Машина двигалась спокойно по улицам, и я пыталась сосредоточиться на внешнем мире — на городе, на его жизни. Я смотрела на людей, которые спешили по своим делам, на яркие витрины магазинов, на кафе, в которых сидели люди, смеющиеся и разговаривающие. Странно, но всё это как будто ещё больше напоминало мне о том, что я здесь не одна, но по-прежнему — как будто на расстоянии. Когда мы подъехали к отелю, я заметила, что этот огромный стеклянный фасад стал символом чего-то нового. Всё вокруг меня было новым. Я вышла из машины, сделав глубокий вдох. Ступив на асфальт, почувствовала его тепло, вроде бы каждая деталь была знакомой и незнакомой одновременно.
Внутри отеля, среди всех этих людей и огней, я пыталась сосредоточиться. Мы шли к стойке регистрации, и даже на этом этапе я чувствовала, как мои шаги становятся тяжёлыми. Мне казалось, что я всё ещё нахожусь в том моменте, когда просто прибывала сюда. Что-то внутри меня сопротивлялось переменам, и я не могла понять, почему. Может быть, всё это время в движении — работа, выступления, жизнь — теперь отдаляли меня от настоящего покоя, который я так отчаянно искала.
Номер оказался комфортным, но в какой-то момент мне показалось, что даже его уют не может утешить. Я прошла к окну, открыла его и стояла, глядя на город, который медленно начинал зажигать огни. Я чувствовала, как спокойный, свежий воздух наполняет мою грудь. Я положила руку на холодное стекло и почувствовала, как ветер ласкает мои ладони. Внезапно мне захотелось поделиться этим с кем-то — с Феликсом, с Хенджином. Хотя я знала, что сейчас они на другом конце мира, мне хотелось, чтобы хотя бы этот момент был частью чего-то большего, частью того, что мы все переживаем вместе.
Я достала телефон, написала Феликсу, что добралась, и задержалась на экране, глядя на мигающие точки сообщений, как будто пытаясь их прочитать. Не было ни слов, ни выражений, которые могли бы описать, что я чувствовала. В этот момент мне хотелось просто успокоиться и почувствовать, что я не одна. Но также я знала, что эта поездка была частью большого пути, который теперь по-своему меняет меня, и я, возможно, только начинаю это осознавать.
Положив телефон на столик рядом, я села на кровать. В голове всё кружилось — новые ощущения, новые переживания. Всё было так по-другому, и я не могла понять, что с этим делать.
В номере было тихо. Вентилятор кондиционера гудел где-то под потолком, на улице — чужой шум города: далекие гудки машин, приглушённый смех, обрывки чужих разговоров. Я сидела у окна, обхватив колени руками, и смотрела на Сидней сверху, на его светящиеся улицы, стеклянные фасады, густые тенистые аллеи. Он казался огромным, чужим — и всё же знакомым. Но знакомым не по личному опыту, нет. Этот город жил в рассказах Аляски.
Она говорила о нём иначе, чем о других местах. В её голосе появлялась тональность, которую я слышала только когда она говорила о настоящем счастье — редком, чистом, полном. Я помню, как она рассказывала о тех днях — с жаром, с улыбкой, с отблеском той самой искренней любви, которую она умела прятать, но не могла скрыть совсем. Как они гуляли с Крисом вдоль гавани, как она смеялась, когда чайки пытались украсть у неё еду прямо с рук. Как он фотографировал её на фоне моста Харбор-Бридж, и как она нарочно делала глупые позы, чтобы испортить "идеальный" кадр.
Я слышала, как она описывала ресторан с видом на залив, где они сидели до самого закрытия. Где он держал её за руку всё время, будто боялся отпустить. Она говорила об этом сквозь лёгкий смех, но я знала — те воспоминания были для неё не просто красивыми картинками. Это было то, куда она возвращалась в трудные дни. Якори.
Я никогда не была в Сиднее с ней. Только слушала. Только представляла. Иногда она включала мне музыку, под которую они гуляли, и я закрывала глаза, стараясь уловить хоть тень тех эмоций. Представляла, как она стоит босиком на песке, ветер путает её волосы, а Крис обнимает её со спины. Она говорила, что в Сиднее впервые почувствовала, что может быть свободной. Лёгкой. Спокойной. Любимой.
Теперь я была здесь — одна. В том же городе, но без неё, без её смеха, без её живой интонации в голосе, без её комментариев, которыми она сопровождала каждую улицу. И это не было освобождением. Это было напоминанием. О том, что всё изменилось. Что она исчезла. О том, как быстро счастье может рассыпаться в пыль, как легко даже самые тёплые воспоминания становятся обжигающими.
Я обняла себя за плечи и сделала глубокий вдох, стараясь вернуть дыхание. Где она сейчас? Что чувствует? Почему так больно, даже находясь в городе её мечты? Я думала, что нахожу здесь что-то своё. Но пока всё, что я чувствовала — это пустота. Похожая на ту, что осталась внутри, когда она исчезла.
И всё же я держалась. Потому что теперь со мной были те, кто остался. Кто не ушёл. Феликс. Хёнджин. Их присутствие рядом не отменяло её отсутствие, но помогало мне не утонуть в нём. Я знала — когда они приедут, станет легче. Хотя бы на немного. Хотя бы на миг.
Я прижала лоб к прохладному стеклу и снова посмотрела вниз, туда, где тянулись улицы, по которым когда-то она шла, счастливая. Я тихо прошептала:
— Я здесь.
И почему-то, впервые за долгое время, поверила, что она это услышит.
Я включаю диктофон на телефоне и смотрю в тёмный экран, который отражает моё собственное лицо — уставшее, с потухшими глазами, с этим напряжением, что никак не уходит уже несколько недель. Молчание длится слишком долго, но я знаю: если не начну сейчас, не скажу ничего вовсе. Я вдыхаю, почти неслышно, и говорю.
— Привет, Аля...
Звук моего голоса вдруг кажется чужим, надломленным. Я сразу чувствую, как всё внутри начинает тянуться к ней, как будто она просто в другой комнате, как будто стоит только сказать — и она войдёт с кружкой кофе и своей кривой усмешкой.
— Я в Сиднее. Прилетела сегодня утром. Ты всегда говорила, что этот город — как отдельная глава в твоей жизни. Ты так часто о нём рассказывала, что он будто тоже стал частью меня. Ты говорила, что воздух там другой. И ты была права. Он действительно другой. Сегодня я и правда почувствовала, что понимаю. Только... ты не рядом. И от этого всё неправильно.
Я стискиваю пальцы, пока не побелели костяшки. Меня трясёт. Это злость? Обида? Печаль? Всё сразу.
— Я скучаю. И я злюсь на тебя. Очень. Злюсь, что ты снова исчезла. Что даже не дала мне возможности... быть рядом. Защищать тебя. Заботиться. Просто быть. Ты выбрала уйти, не сказав ни слова. Словно всё, что было — просто сцена, просто часть чего-то временного, ненастоящего.
Мне хочется ударить в стену, что-то сломать, лишь бы не чувствовать этой пустоты под рёбрами. Я пытаюсь сглотнуть ком в горле, но он только растёт.
— Тебя все ищут. Крис как потерянный. Майк в бешенстве. А я... я не знаю, Аля. Не знаю, как тебя простить. Я боюсь, что больше не смогу. Ты говорила, что мы с тобой — навсегда. А потом снова ушла. Как мне теперь верить в любое «навсегда»?
Я резко замолкаю. Тишина режет уши. Я смотрю на кнопку «отправить» и вдруг чувствую, как внутри поднимается волна — нет, не боли. Опустошения.
— Ты не услышишь этого, — шепчу. — И, может, оно к лучшему.
Медленно, с холодным спокойствием, я нажимаю «удалить». И только потом позволяю себе выдохнуть. Телефон падает рядом на кровать. Я закрываю лицо ладонями. Сердце ноет. И я не знаю, от чего сильнее — от потери или от предательства.
Я услышала лёгкий стук в дверь — один, потом второй, осторожный, будто человек за ней не был до конца уверен, стоит ли беспокоить. Сердце, казалось, на мгновение замерло. Я знала, кто это, ещё до того, как подошла и повернула ручку.
На пороге стоял Хёнджин. В чёрной маске, с чуть растрёпанными волосами и глазами, которые сразу встретились с моими — усталыми, но очень живыми. Он опустил взгляд на секунду, будто собирался с мыслями, а потом тихо сказал:
— Прости, что без предупреждения. Я... просто... мне нужно было тебя увидеть.
Он говорил неуверенно, тихо, но с тем знакомым надломом, в котором всегда пряталась его искренность. Я сделала шаг в сторону и открыла дверь шире. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, и остановился в центре комнаты, будто не знал, куда деть себя. Мы на мгновение просто смотрели друг на друга.
— Ты устала? — спросил он.
Я кивнула, но не из-за усталости от перелёта — она давно отступила. Меня давило что-то другое: мысли, тишина, недосказанность, пустота от Аляски. Он сразу уловил это, шагнул ближе, сел на край кровати.
— Ты в порядке?
— Нет, — честно ответила я. — Не очень.
Мы молчали. Он не перебивал, не торопил. Просто ждал, пока я захочу сказать хоть что-то ещё. Его присутствие не давило. Оно было тихим, мягким. Я вдруг поняла, что скучала по нему — по этой его сдержанности, по внимательному взгляду, по умению быть рядом, не требуя ничего взамен.
— Ты нашёл минуту, чтобы заглянуть, — сказала я, пытаясь выдавить улыбку. — Спасибо.
— Для меня это не просто минута, — тихо ответил он. — Это... важно.
Он посмотрел на меня так, будто искал в моём лице что-то знакомое, что-то, что тоже могло бы стать точкой опоры. Я знала, что он чувствует. Всё это время мы держались — он, Феликс, я — будто бы всё под контролем. Но на самом деле мы все были на грани. Мысли о Сиднее, об Аляске, о прошлом, которое не даёт нам покоя — всё это висело между нами.
— Я скучаю по тебе, — сказал он с корейским акцентом. Просто. Без громких слов. Без подтекста.
И мне вдруг стало так больно и так спокойно одновременно. Я подошла, села рядом. Он взял мою руку — неуверенно, будто просил разрешения. Я не отдёрнула. Нам не нужно было ничего объяснять. Просто быть рядом — иногда это единственное, что может спасти.
Когда наши лбы соприкоснулись, я впервые за долгое время почувствовала, как стихает внутри беспокойство. Мне не было страшно. Я не думала о прошлом. Я просто была с ним, сейчас.
Его губы коснулись моих — осторожно, сдержанно. Не было спешки, не было страсти, которая сжигает — это был поцелуй, в котором есть доверие. В котором слышно: "Я чувствую. Я уважаю. Я рядом."
Я закрыла глаза. Позволила себе на несколько секунд забыть всё: тревоги, ожидания, даже боль. Позволила себе быть просто женщиной, к которой тянется человек с дрожью в сердце. Когда мы отстранились, я посмотрела на него и всё поняла. Он не требовал, не умолял, не пытался забрать — он просто хотел быть рядом. И я знала — сегодня он это заслужил.
Сцена была огромной — живой, пульсирующей, почти дышащей вместе с толпой. Когда я вошла в зал с бейджем стаффа на шее, свет прожекторов уже резал воздух, будто ножами, рассекая напряжение и предвкушение. Я стояла сбоку от сцены, прячась в тени за кулисами, там, где никому до меня нет дела, где можно быть просто наблюдателем, не участником. Но это было ложью. Внутри я чувствовала себя участницей. Невольной. Эмоциональной. Почти частью всего этого.
Когда ребята вышли на сцену, публика взорвалась криком. Волна звука ударила по мне так сильно, что я сделала шаг назад. Люди кричали имена, поднимали руки, плакали, пели. Это была та самая любовь, которую невозможно подделать — искренняя, необъятная, не поддающаяся логике. А они — мои мальчики, мои самые близкие — принимали её с благодарностью, с той скромной мощью, что свойственна только тем, кто прошёл путь и знает цену каждому шагу.
Я не могла оторвать глаз от Феликса. Он был сияющим. Его энергия на сцене была совсем другой, чем в жизни — взрывная, огненная, в ней не было той мягкости, которую он оставлял для меня. Здесь он был для всех, но я всё равно знала: взгляд, который он бросил в кулисы, — он был для меня.
А потом Хёнджин. Бог, как он двигался. Танец был не просто искусством — он был его языком, его голосом, его молитвой. Я видела, как он теряется в ритме, как отдаёт сцене не только тело, но и душу, и каждую ноту переживает так, будто она последняя. В эти моменты я забывала, что знаю его настоящего — ранимого, сдержанного, замкнутого. На сцене он был стихией. И я гордилась. Безумно. До боли в горле.
Каждая песня была новой вспышкой эмоций. Я ловила себя на том, что тихо напеваю тексты, что улыбаюсь, когда Чан делает дурацкие подтанцовки, и что в какой-то момент у меня на щеках оказываются слёзы. Я не заметила, как они начали течь. Просто вдруг осознала — я плачу. Не от боли. Не от усталости. От того, что всё это — часть моей жизни. Эти люди, эти чувства, это пространство, в котором я теперь дышу.
В какой-то момент Феликс подошёл к краю сцены и, словно мимоходом, провёл рукой по воздуху в мою сторону. Не заметно для других, но достаточно, чтобы я поняла — он знает, что я здесь. И это согрело меня до глубины костей.
Концерт длился почти два часа, но для меня это были мгновения. Я жадно впитывала каждый, как будто завтра всё исчезнет, как будто это не повторится. Потому что где-то внутри я всегда боялась — счастье не задерживается надолго. Но в этот вечер оно было со мной. Оно стояло на сцене в образе двух парней, которых я люблю. Оно сидело в зале в криках фанатов. Оно стучало в груди, гулко и уверенно.
Когда всё закончилось, я не аплодировала. Просто стояла в темноте, обнимая себя руками. Они сделали это. Они снова подарили людям свет. И я была рядом. Пусть даже в тени.
Я проходила по коридору, подбирая шаг, чтобы успокоить дыхание. В голове ещё звучала музыка, адреналин не спал, но я старалась собрать мысли, сосредоточиться на следующем шаге. В этот момент я заметила его — Криса. Он стоял у стены, словно потерянный в пространстве и времени, с поникшими плечами и взглядом, в котором читалась какая-то бездна. Я остановилась, почувствовав, как в груди заколотилось сердце.
Мои ноги на мгновение отказались идти дальше, и я застыла, оценивая ситуацию. Не знаю почему, но мне не хотелось подходить. В голове сразу всплыло множество сцен, всего того, что произошло за последнее время: его молчание в моменты, когда Аляска была в больнице, его недосказанные слова и поступки. Не хотелось снова открывать эту бездну, даже если я знала, что он страдает.
Он поднял взгляд, заметив меня. Как будто почувствовал, что я стою здесь, будто нашёл в своей пустоте этот единственный маяк.
— Ты хочешь что-то сказать? — его голос был низким, напряжённым, с лёгкой горечью. Это был тот голос, когда человек уже не ждёт слов поддержки, а просто требует чего-то, что может дать ему хоть малую долю утешения.
Я почувствовала, как тяжело мне на душе. Мысли метались, не зная, как правильно поступить. С одной стороны, я не хотела возвращаться в этот круг гнева и молчания. С другой — не могла просто уйти, как будто что-то меня удерживало здесь.
Я сделала шаг ближе, но не подошла. Просто стояла, наблюдая за ним. Внутри было странное чувство, словно я что-то упускаю, но не готова это понять.
— Ты выглядишь... плохо, — сказала я, не зная, что ещё сказать. Это были просто слова, но они были правдой.
Он усмехнулся, но в этом не было радости, скорее горькая ирония.
— Спасибо. Очень полезная информация, — ответил он, его голос был тяжёлым, как будто не было сил на что-то большее.
Я почувствовала, как внутри растёт неудовлетворённость от этого разговора. Мне было так трудно находиться рядом, не зная, что говорить. Я не могла поддержать его, потому что сама не понимала, что чувствую.
Он посмотрел на меня — долго и молча, словно в его взгляде было всё, что он не мог сказать. Вся боль, вся вина и страх. Он словно ожидал, что я что-то сделаю, скажу, но я не могла.
Он сделал шаг вперёд, и его вопрос прозвучал настолько тихо, что я едва его расслышала:
— Она ведь не простит меня, да? Ни ты, ни она.
Мои губы сжались. Я не знала, как ответить. Не знала, что могу ему сказать. Я покачала головой.
— Не знаю, Крис. Просто не знаю.
Тихо произнесла я и, не дождавшись ответа, развернулась, чтобы уйти. Я знала, что не могу остаться здесь, что не могу дать ему надежду, когда сама не понимаю, что происходит в моей душе. Моя рука дрожала, когда я шла по коридору, и сердце болело от этой неопределённости, но я знала — порой сострадание заключается не в том, чтобы оставаться, а в том, чтобы не лгать.
Я остановилась и обернулась, когда услышала его слова. Всё это время я думала, что он молчит, переживает свои собственные чувства, но теперь он снова говорил. Он продолжал, и я почувствовала, как его голос словно проникает в самую душу.
— Я видел её. В толпе. — Крис сказал это тихо, как будто сам ещё не верил своим словам, как будто это было что-то невозможное. — Она была в черной маске, но я узнал её. Стояла прямо за родителями. Когда я обнял их, я почувствовал её запах. Понимаешь? Кокос и ваниль... а потом я увидел её глаза. Это точно была она. Волосы короче и блондинистые, но глаза. Анжелика, это её глаза. Я совсем сошёл с ума?
Моё сердце пропустило один удар. В ушах загудело. Я не могла сразу поверить, что он говорит. Это невозможно. Аляска исчезла, её не было рядом с нами уже несколько месяцев, и тут вдруг он видит её? Как?
Но затем его слова начали обретать форму, и я поняла, что его переживания не были просто пустыми словами. Он не говорил это ради эффекта. Он был уверен, что видел её. И это не могло быть случайностью. Он продолжал, не обращая внимания на моё молчание.
— Я знаю, что это она, Анжелика. Она была в толпе, скрытая, но всё равно была там. Я ощущал её. Ты не поймешь, но я знал, что это она. Я сразу вспомнил, как она всегда была рядом. Она всегда так пахла. Я не мог ошибиться.
Я не знала, что думать. Мозг пытался осмыслить всё это, но я никак не могла уловить цепочку событий, которая привела его к этой мысли. Как она могла быть там, среди толпы? Если она была в маске и скрывалась, то что тогда означали все её действия? Почему она не вышла к нам?
— Ты уверен? — спросила я наконец, не зная, что ещё сказать. — Ты думаешь, это она?
Крис посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я прочла искренность. Он не шутил. Он верил в это. И в этот момент я поняла, как важно для него было найти её. В его голосе была не только боль, но и некая надежда, которая проскальзывала в каждом слове.
— Да, я уверен. Я бы никогда не забыл её глаза и этот запах. Она была рядом, и я не мог её не узнать.
Я молчала. Голова была в тумане. Неужели это правда? Может, Аляска вернулась, скрываясь от всех нас? Почему она решила исчезнуть именно так? И что это всё значит для нас? Я снова поймала себя на мысли, что не могу позволить этим вопросам овладеть мной, но не могла остановить волну переживаний.
— И что ты теперь будешь делать? — Я задала вопрос, не зная, что сама от него ожидаю. Но мне нужно было услышать, что он решит. Это было важно. Может быть, именно его решение поможет нам понять, как дальше двигаться.
Крис сделал шаг назад, его взгляд стал более решительным.
— Я найду её, Анжелика. Я должен.
Сердце сжалось. Я не знала, что сказать. На самом деле я не знала, что чувствую. Я надеялась, что Аляска вернется. Но мне было страшно от мысли, что она снова уйдёт, что она может оказаться где-то далеко и больше не будет с нами.