Хенджин
В Мельбурне воздух был другим. Не только потому, что здесь всё родное для Ликса — акценты, запахи улиц, цвет неба над городом. А потому, что я, кажется, впервые понял, что значит смотреть на сцену не только глазами артиста, но глазами человека, который оставил часть себя в другом месте, на другом конце мира. И я был не один с этим чувством.
Мы вышли на сцену под рев толпы — тысячи голосов, тысячи светящихся лайтстиков, волна тепла и любви, которая всегда накрывает с головой. Я люблю концерты. Это безопасное место, где можно быть настоящим. Где эмоции не нужно прятать — ты отдаёшь их людям, и они возвращают тебе в сто раз больше. Но сегодня всё было иначе. Острее.
Ликс сиял. Я смотрел на него и ловил себя на мысли, что, наверное, ни в одном городе он не бывает таким настоящим. Он будто впитывал в себя этот свет, этот воздух, эту энергетику зала, и я не мог не улыбаться, видя, как он оживает на глазах.
А потом он повернулся ко мне. Момент на сцене, обычный, почти незаметный — мы смотрим друг на друга, когда поём дуэтом, синхронизируем движения, ловим взгляд. Но в этот раз я почувствовал, что он смотрит в меня, а не просто на меня. И мне стало... непосебе.
Всё, что мы не договорили, всё, что оставили в Сеуле, всё, что было между ним, мной и принцессой — оно не исчезло. Оно просто сидело рядом, здесь, в каждом звуке, в каждой вспышке света. Я пел, я двигался, я улыбался, но внутри всё горело. Потому что её не было. Потому что я видел, как он скучает. И потому что я скучал тоже.
В какой-то момент я закрыл глаза — просто чтобы спрятаться от всего, что чувствовал. Я позволил себе на секунду представить, как бы это было, если бы она стояла за кулисами. Если бы я знал, что выйду туда и увижу её взгляд. Тихий, внимательный. Любящий. Или хотя бы просто настоящий. Но глаза пришлось открыть — потому что фанаты кричали, потому что сцена не ждёт твоей слабости.
После одной из песен мы подошли к краю сцены, поклонились вместе, и Ликс шепнул мне, почти беззвучно:
— Она смотрит, я знаю. Она обещала.
И я кивнул. Не потому что верил, а потому что хотел верить вместе с ним.
Когда концерт закончился, мы стояли за кулисами, пыль от света ещё не успела осесть. Все были на адреналине, но я чувствовал пустоту. Я подошёл к Ликсу, тронул его за плечо.
— Хорошая работа.
Он выдохнул с улыбкой:
—Да... Но её не хватает.
Я хотел сказать, что понимаю. Но просто положил руку ему на затылок, коротко обнял. Мы молчали. Иногда это всё, что нужно. И вот тогда я понял: сцена даёт силу, но она не лечит. Лечит только она. Та, что осталась в Сеуле.
Ночь в Мельбурне была тёплой, но внутри нас царила прохлада — та, что приходит не от ветра, а от пустого места между плечами. От того, что рядом кого-то не хватает. От того, что тишина звучит громче песен, которые мы только что пели на сцене.
Мы с Ликсом сидели на балконе гостиничного номера. Он молчал, сосредоточенно щёлкал пальцем по краю бутылки колы, которой запивал остатки адреналина. Я смотрел на город — на огни, на редкие проезжающие машины — и ловил себя на мысли, что ни один из этих огоньков не похож на тот, что загорается в глазах принцессы, когда она смеётся. Всё было не тем, не о том.
— Знаешь, — начал я, склонив голову к нему, — я думаю, мы оба наивно верили, что справимся с этой тройной динамикой. Ты, я, она. Мы. А потом она исчезает — и как будто всё теряет форму.
— Не как будто, — ответил Ликс, — просто теряет.
Он выдохнул и замер, поджав одну ногу под себя, и я видел, как в нём борется что-то — боль, привязанность, может быть, даже страх. Мы знали, что любовь — не делится на равные части, она утекает туда, где нужнее. Но мы оба слишком сильно хотели, чтобы она была между нами, не выбирая.
Я сказал это вслух:
— Я скучаю по ней не только потому, что люблю. А потому что когда её нет — ты отдаляешься.
Он обернулся на меня, и я продолжил.
— Ликс, понимаешь, я чувствую, будто без неё, всё не так. Будто больше нет Хёнликсов, будто больше нет нас. Будто я тебе больше не интересен, а она поглощает тебя полностью.
— Но мы оба знаем, что я никогда не был только её, Хённи. — Его пальцы медленно сжали край халата на колене.
— Однако, после того как она появилась в нашей жизни, мы изменились. Даже сейчас. Ты не обращаешь на меня внимание. Раньше мы бы уже отдавались друг другу без остатка.
— Дело не совсем в ней, Хённи. Проблема не в том что без неё, ты мне не интересен. Я просто устал. Столько всего навалилось, понимаешь? Авария, наше трио, работа, мне нужно время,чтобы разобраться в себе. Я не перестал любить тебя меньше. Я просто... просто устал.
— Возьми её с нами в Сидней, — вдруг сказал я, сам не поверил в свои слова. Я будто хочу затянуть ее в нашу жизнь, чтобы реанимировать моего ангела.
— Что?
— Возьми её. На концерт. Познакомь с семьей. Пусть она увидит, откуда ты. Кто ты. Может, тогда она перестанет чувствовать, что не на своём месте.
Он замолчал, ошеломлённый. Это был шаг. Большой шаг. Особенно от него.
— Ты уверен?
Я кивнул.
— Я не делюсь тобой с лёгкостью. Но если это значит, что она станет ближе, что ты станешь ближе — пусть. Мне больно, когда ты рядом и не можешь быть счастливым. А я больше не хочу, чтобы твоя радость зависела от нашей боли.
Я смотрел на него — на глаза, немного покрасневшие от усталости, на волосы, спутанные после сцены, на пальцы, сжимающие банку. Я протянул руку, коснулся его щеки.
— Просто сделай так, чтобы всё снова вернулось, мой анел, а я тебе помогу в этом.
Мы долго молчали. Сидели рядом. Один в халате, другой в старой майке. И между нами больше не было молчания. Была только ночь, город за стеклом, и пустое место между плечами, которое мы оба всё ещё надеялись заполнить её теплом.
Возвращение в Корею всегда даёт ощущение, будто ты возвращаешься не просто домой — а в собственную кожу. Но в этот раз было иначе. Мы вышли из аэропорта, и воздух здесь казался слишком плотным, будто насыщенным ожиданиями, страхами, тишиной, которую мы оставили за спиной. Я шёл рядом с Феликсом, и мы оба молчали. Мельбурн оставил след — не в теле, а где-то глубже. Мы были выжаты эмоционально, истонченны до нитей. Всё, что нас держало, — это мысль: она ждёт.
Анжелика.
Когда я увидел её — без макияжа, в старой худи, босая, с лёгкой неуверенностью во взгляде — меня будто ударило током. Она всё ещё здесь. После всего. После всех слов, ошибок, разрывов. И она смотрела на нас не как на проблему, которую надо решить, а как на дом, в который вернулись люди, которых она когда-то пустила внутрь.
Феликс подошёл к ней первым. Я чуть замедлился, вдруг не зная, имею ли право. Но когда она шагнула ко мне и обняла, как будто между нами не было ни недосказанных ссор, ни ревности, ни боли — я позволил себе выдохнуть.
Мы не планировали свидание. Мы просто были вместе.
На рынке я поймал себя на том, что не свожу с неё глаз. Она выбирала помидоры, прикусывала губу, ругалась на цену за редиску. Живая. Упрямая. Я пытался не дать себе слишком много — не прикасаться к ней, не позволять взглядам задерживаться. Но каждый раз, когда она смеялась, я чувствовал, как внутри меня что-то прорастает заново.
Феликс был в своей стихии — добрый, шумный, солнечный. Он заговаривал со всеми, покупал всякую ерунду, и я знал: он делает это, чтобы ей было легче. Чтобы она улыбалась. Я любил его за это. Любил так, как любят человека, который спасает тебя от самого себя. И любил её — по-другому. Жадно, глупо, жутко глубоко.
Когда мы поднялись в парк, и она села между нами, я просто положил голову ей на колени и закрыл глаза. Я хотел запомнить этот момент, как запоминают запах лета или первый поцелуй. Это был покой. Не фальшивый. Настоящий. Я чувствовал, как её пальцы скользят по моим волосам, и знал: я могу умереть здесь и сейчас, и мне не будет страшно.
Потом я всё-таки сказал это.
— Я боялся, что ты нас не простишь. Что всё кончено.
Она ответила не словами, а жестом. Просто прикосновением, которое значило больше, чем любые клятвы.
Феликс поцеловал её в висок, и я не ревновал. Я чувствовал, как этот поцелуй стал частью и моей любви тоже. Мы держались за неё, каждый по-своему. Я — отчаянно. Он — бережно. А она принимала нас обоих, как будто всегда знала, что мы неразделимы.
На обратном пути мы несли пакеты, переговаривались о глупостях, и я поймал себя на мысли: может быть, всё и правда возможно. Может быть, можно быть частью чего-то сложного, но настоящего. Без выдуманных границ. Без страха. Мы были втроём, и в этом не было боли. Только странная, тихая полнота. Как будто впервые в жизни я не убегал — а шёл домой.
Это было моё спонтанное решение — как и всё, что касается Анжелики. Я просто увидел афишу новой выставки, посвящённой современному корейскому искусству, и в голове сразу возник её образ: как она идёт по белым залам, задерживает взгляд на абстрактной живописи, слегка прищурившись, как будто пытается услышать, что говорит ей картина.
Я написал ей коротко, почти не думая:
Хёнджин: Пойдём со мной в галерею. Не как с другом.
Принцесса👑: 👌
Феликс узнал об этом от меня же — и сразу сказал, что придёт. Не из ревности, не из тревоги. Просто потому что был частью этого мира, в котором мы жили втроём, как в медленно распадающемся, но по-своему красивом созвездии.
Мы встретились у входа. Она пришла в светлой рубашке, джинсах и с маленькой чёрной сумкой через плечо. Выглядела спокойно, почти буднично, но я знал: она тоже волнуется. Феликс, как всегда, был в своей лёгкой манере — очки, кольца, белая майка, поверх черный пиджак, яркий акцент в виде цепочки. И он, и она — оба были такими живыми, что мне пришлось взять паузу и просто выдохнуть.
Выставка была в старом здании с кирпичными стенами и высоким потолком. Пространство пахло краской, холодом и кофе из соседнего корнера. Мы двигались по залам молча. Я не спешил — не потому что искусство требовало внимания, а потому что мне хотелось замедлить время. Словно каждое полотно было оправданием: чтобы быть рядом с ней ещё чуть-чуть.
Она остановилась у одной инсталляции — ржавый металлический каркас с подвешенными на тонкой проволоке зеркалами.
— Это как наша жизнь, — сказала она вдруг. — Вроде бы конструкция прочная, но всё держится на тонких нитях, и всё отражает друг друга. Один сдвинется — и всё меняется.
Я смотрел на неё и думал, как странно — быть потрясённым не искусством, а человеком, который это искусство читает между строк. Феликс усмехнулся сбоку:
— Ты — единственный человек, который может разговаривать с инсталляциями.
Она улыбнулась, и в этом движении было столько тепла, что я невольно взял её за руку. Она не убрала её. Мы обошли несколько залов. Где-то Феликс шутил, где-то мы втроём молчали, словно между нами было больше, чем слова могли вместить. В одном из залов играла мягкая музыка, что-то джазовое, и тени от картин ложились на пол, будто продолжая замысел художника.
— Знаешь, если бы я был художником, я бы написал тебя. — Я обратился к Анжелике. Она повернулась:
— Хван, ты и есть художник. ты умеешь рисовать, забыл свои художественные эфиры?
— Ты мне льстишь. Это просто баловство.
— Я видела как ты написал Феликса, хоть и не оглашал это. Так что, нарисуй меня, у тебя получиться.
Она развернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Моё сердцо ёкнуло, по теллу пробежала дрожь. В этот момент я захотел поцеловать её. Феликс подошёл ближе, и между нами снова установился тот хрупкий баланс, который мы всё ещё учились чувствовать. Он посмотрел на неё серьёзно, почти задумчиво:
— Я бы хотел видеть, как ты смотришь на вещи. Это красивее, чем то, на что ты смотришь.
В какой-то момент мы просто сели на деревянную скамью напротив одной огромной абстрактной картины. Трое. Тишина. Только мягкое гудение кондиционеров и шорох шагов других посетителей. Я чувствовал, как плечо Феликса касается моего, как колено Анжелики почти упирается в моё, и как этот момент — почти ничего, почти случайность — важнее, чем всё, что я видел сегодня. Маски скрывали наши лица, но глаза излучали лишь счастье.
Феликс предложил поесть мороженого вон в том маленьком уличном кафе через дорогу. Мы вышли из галереи, и вечер оказался по-летнему тёплым, свет падал под углом, будто стараясь украсить всё, чего касался.
Когда она смеялась над тем, что Феликс испачкал нос шоколадом, а я обернулся посмотреть, не оставил ли след на футболке, я понял: иногда, чтобы почувствовать себя живым, нужно просто вот так сидеть на ступеньках галереи, держать в руках холодный рожок и не бояться, что кто-то из нас уйдёт. Потому что мы — всё ещё здесь. И потому что она — с нами.
Я не особо верю в случайности, но этот день... он будто был спланирован не мной, а самой Вселенной. Всё сложилось. Погода — тёплая, с лёгким ветерком, который игрался с волосами Анжелики, запахи осенего Сеула, движение улиц, которое не раздражало, а подталкивало. Как будто весь город подыгрывал мне в этом свидании. Я выбрал арт-галерею не просто так. Мне хотелось, чтобы этот день был красивым. Таким, каким я видел её — сложным, многослойным, непонятным с первого взгляда, но цепляющим душу.
После галереи был мастер-класс. Мы рисовали на холстах — это было идея моего ангела. Я бы никогда не предложил, если бы знал, как тяжело не смеяться, когда Феликс с абсолютной серьёзностью рисует то ли яблоко, то ли сердце, то ли... я не знаю, что. Мы смеялись. Мы спорили, кто из нас безнадёжнее в композиции. Мы обменивались местами, передавали кисти, пачкались в краске, и вдруг это стало похоже на что-то большее, чем просто свидание.
Каждые десять минут мы менялись местами, продолжая рисунок друг друга. Я начал с фона — густой синий, как вечерний неон. Анжелика добавила яркое пятно — будто сердце. Феликс нарисовал линию, похожую на мост. Я не знаю, была ли это случайность, но в конце мы стояли перед холстом, где были все мы. Каждый штрих знал своего автора. Картина вышла странной. Несовершенной. Но такой родной. Я смотрел на неё и чувствовал, как во мне расцветает что-то тихое, но непреклонное. Любовь. К ним обоим. По-разному.
Когда мастер-класс закончился, мы не торопились уходить. Анжелика собрала волосы в небрежный пучок, стерла с щёк краску, и сказала:
— Это лучшее свидание в моей жизни.
И я поверил ей. Без сомнений. Пока мы шли по вечернему городу, я чувствовал, как рука Феликса касается моей. Как рука Анжелики ложится поверх наших.
И в этот момент я понял — любовь не всегда разрушает. Иногда она строит. Медленно, странно, через боль и принятие. Но строит. И я готов был идти этим путём. Пока они рядом.
Мы почти не говорили всю дорогу до её квартиры. Феликс остался в машине, как-то по-небратски, с ухмылкой и подмигиванием, отпустил нас вдвоём. Это было странное молчание — не напряжённое, не неудобное. Скорее, наполненное чем-то... невесомым, как будто каждое слово могло бы испортить ощущение, которое осталось после вечера.
Её шаги по лестнице — тихие, как дыхание. Дверь закрылась за нами, и на пару секунд — тишина. Только приглушённый гул улицы за окном и чуть слышное шуршание одежды, когда она скидывала кожаную куртку и снимала кольцо с пальца, привычным движением положив его на комод. Она повернулась ко мне — не резко, не драматично. Просто... спокойно. Свет лампы будто подчеркивал её черты, делая их мягче. Уставшие глаза, но с блеском. Губы, чуть приоткрытые, будто она хотела что-то сказать — и передумала.
Я сделал шаг вперёд. Неуверенно. Словно боялся, что всё разрушу одним движением. Мы стояли совсем близко, но не касались. Я чувствовал её дыхание, её тепло, и это было сильнее любого желания. Я не смотрел на её губы — только в глаза. Потому что впервые за всё это время я не хотел взять. Я хотел дать. Пространство. Время. Себя.
— Можно? — спросил я. Не голосом. Взглядом.
Она кивнула. Едва заметно. И тогда я приблизился.
Поцелуй был тихим. Не о том, как сильно я скучал, не о том, как долго её хотел. Он был о том, что я больше не боюсь быть с ней настоящим. Нежным. Тихим. Рядом. О том, что мне больше не нужно доказывать, что я достоин. Я просто... был. Был такой как есть. Без саркастической маски.
Её ладони коснулись моего лица, как будто она боялась, что я исчезну. А я держал её за талию так бережно, будто она — всё хрупкое, что есть на этой земле. Поцелуй длился недолго, но оставил во мне след, который, я знал, не сотрётся.
Когда она отстранилась, я не стал говорить. Только улыбнулся. Она тоже. И в этой улыбке было больше, чем можно было бы сказать за всю ночь.
Я спустился вниз к Феликсу. По моему улыбающемуся лицу было всё понятно. Мой ангел улыбнулся мне в ответ, завел машину и мы отправились в общагу. Странное ощущение меня охватывало. Мой парень радовался за меня. Это странное, хрупкое чувство поглощало меня с головы до ног.