Хенджин
Ночь, в которую мы должны были отдохнуть, на самом деле не принесла ни сна, ни покоя. Феликс шёл рядом со мной, молча, как и весь вечер. Я чувствовал, как он улавливает каждое моё движение, каждое напряжение в плечах, каждый вдох — и просто идёт рядом. Не торопит. Не лезет с утешением. Просто рядом. Этим он всегда и был для меня — тем, кто не требует объяснений, кто умеет быть тихо, но полностью. И сегодня это было невыносимо нужно.
Когда мы оказались у него дома, я сел прямо на пол, облокотившись на диван. Феликс исчез на кухне, и через пару минут в его ладонях были два стакана воды и плед, который он молча накинул мне на плечи, как делал это тысячи раз раньше — после репетиций, после концертов, после ссор и признаний, после того, как я рушился внутри, а снаружи всё ещё улыбался. Он сел рядом, на пол. Мы не включали свет, только город в окне мерцал далекими огнями. В этой полутьме было легче дышать.
— Тебе страшно? — спросил он вдруг, тихо, почти шёпотом.
Я кивнул, не глядя на него.
— Очень.
Он не сказал ничего в ответ. Только мягко положил ладонь на мою. Нежно, почти как будто невесомо. И всё во мне на мгновение отпустило.
— Я думал, — сказал я, уставившись в пустоту перед собой, — что хуже, чем когда мы с тобой впервые поссорились, уже не будет. А потом всё это... Аляска. Крис. Больница. Вина. И... Энни. — Я сжал зубы. — Энни просто врывается в нас, как ураган. И я не понимаю, как... как нас вообще ещё существует.
Феликс мягко усмехнулся.
— Мы и не существуем в прежнем виде. Мы уже другие.
Я повернулся к нему, посмотрел в глаза. В них отражался свет из окна и что-то другое — глубокое, взрослое, тяжёлое.
— А ты не злишься? Что я... что я чувствую к ней?
— Я злился. Мне казалось, что ты просто хочешь забрать её у меня. Но сейчас... — Он помолчал. — Сейчас я просто хочу, чтобы ты не мучился. И чтобы она была в порядке. Чтобы все были. Это всё, чего я хочу.
Я чувствовал, как сжимаются мои пальцы вокруг его руки.
— Ты ангел, Ликс.
— А ты — слишком упрямый, — мягко ответил он. — Но я люблю тебя. Даже таким.
Эти слова, сказанные просто, без пафоса, без ожидания взаимности, ударили в самое сердце. Я отвёл взгляд, потому что не мог выдержать этого тепла, когда внутри всё ещё бурлила тревога и страх.
Мы заснули, так и сидя на полу, облокотившись друг на друга. Сон был беспокойным, прерывистым. Я просыпался несколько раз, проверяя сообщения, думая о родителях Аляски, о враче, о её неподвижном теле за больничным стеклом, о том, как много всего сказано и не сказано между нами.
Феликс спал рядом, дыхание его было ровным. И я понимал, что в этой тьме, где каждый из нас теряет куски себя, он — единственное, за что я всё ещё могу держаться. Я не знал, что будет дальше. Но знал точно — утром мы снова поедем в больницу. И будем там, сколько нужно. Вместе.
Две недели. Четырнадцать дней, наполненных ожиданием, бессонными ночами, тишиной, в которой даже дыхание казалось громким. Мы с Анжеликой сидели в коридоре, привычно уже: она — ссутулившись, с руками, сжатыми в замок, я — молча, почти отрешённо, взглядом уткнувшись в точку где-то на стене. Каждый день был одинаковым. Пульсирующая тревога. Вина, застрявшая под рёбрами. И пустота. Такая, от которой внутри всё немеет.
Феликс был на съёмках — мы уговаривали его поехать, отдохнуть от всего этого. Он не хотел, но уступил, когда Анжелика строго на него посмотрела. Я знал, как тяжело ему, но и как важно было хоть немного выдохнуть.
Я услышал, как запищали датчики — резко, пронзительно, будто нарушая привычную глухую вязкость коридора. В тот момент сердце в груди стукнуло громче обычного, а потом застыло. Мы оба подскочили. Врачи промчались мимо, кто-то выкрикнул имя дежурного, двери палаты Аляски распахнулись.
— Она очнулась, — голос Криса прозвучал срывающимся, хриплым. Он вышел, как будто в себе не веря, глаза покрасневшие, плечи опущены. — Аляска очнулась...
Анжелика издала какой-то сдавленный всхлип и бросилась к нему, но в последний момент остановилась — не к Чану, а ко мне. Обняла меня. Сильно, без слов. Она вцепилась в мою куртку, как будто если отпустит, то всё исчезнет. Я, ошеломлённый, обнял её в ответ, чувствуя, как что-то тёплое, тяжёлое и светлое одновременно хлынуло в грудь.
Она дрожала, хотя ничего не говорила. Просто стояла в моих объятиях, а я прижимал её к себе и впервые за эти две недели чувствовал, как в сердце снова появляется ритм. Мягкий, живой. Аляска пришла в себя. Она жива. И в этом коридоре, полном затхлого воздуха и старой боли, вдруг стало светло.
Я стоял в углу палаты, наблюдая за тем, как ребята, по одному, подходили к Аляске. Каждый из них приносил что-то своё, что-то важное для неё. Сначала Феликс, с его светящейся улыбкой, которую она сразу же заметила. Он сказал ей что-то очень мягкое, и она, несмотря на свою слабость, заулыбалась в ответ. Потом Чан, который сдерживал свои эмоции, но взгляд его был тёплым и искренним, как всегда.
Я стоял и ждал своей очереди. Мы все знали, что Аляска возвращается, и теперь всё будет не так, как раньше. Она была живой. И в этот момент мир будто снова приобрёл свои цвета. Но были и сомнения, страхи, и боль. Мы все пережили многое, но сейчас ощущение, как будто мы в какой-то момент забыли, что значит просто быть рядом с человеком, который тебе дорог.
Феликс сидел рядом с Аляской, его руки были мягкими и уверенными, он постоянно что-то говорил ей. Я наблюдал за ним, и, хоть это было немного странно, мне захотелось подойти, подойти и просто обнять её, несмотря на то, что она всё ещё была в состоянии слабости. Но я знал, что для неё важно было сейчас видеть нас такими, какие мы есть — собравшимися, сильными, поддерживающими её.
Я шагнул вперёд, немного задевая свои мысли. В какой-то момент я понял, что мне нужно сказать ей что-то важное. Но слова не шли. Я просто стоял рядом, слушая, как Феликс рассказывает Аляске, как мы все переживаем за неё. Он был так искренен, что мне стало немного стыдно за своё молчание.
Я встретился с её взглядом, и это было одновременно сложно и просто. Всё, что я мог бы ей сказать, казалось банальным. И всё-таки, когда Аляска встретила мой взгляд, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была она — та, что вернулась, несмотря на всё. Мы не потеряли её. И неважно, сколько ещё нам предстоит пройти, мы будем стоять рядом. Всегда.
Когда я подошёл, она немного повела глазами и слегка прикрыла глаза, как будто пыталась сказать: «Ты тоже пришёл». И в этот момент всё было как-то легче. Я положил руку на её руку и молча сжал её пальцы. Мы не говорили много, но этого было достаточно. Всё, что нужно было сейчас, это просто быть рядом.
Феликс уже встал, готовясь выйти, его лицо было напряжённым, но счастливым. Я знал, что у него тоже были свои переживания, но он просто был с ней, это было всё, что нужно было в тот момент.
Аляска слабо улыбнулась нам обоим, и, казалось, что всё, что произошло до этого, могло быть лишь тенью, которая скоро исчезнет. Я почувствовал облегчение, что она вернулась к нам.
Но когда мы все начали собираться, покидая палату, я вдруг заметил, как её взгляд следил за каждым из нас. Она хотела сказать что-то, но, наверное, силы ещё не позволяли. Я не знал, как она себя чувствует, и было страшно от того, что ещё столько предстоит пройти. Но сейчас важно было просто поддерживать её. Я постарался быть рядом, но в какой-то момент мне захотелось, чтобы этот момент длился дольше. Чтобы мы могли просто остаться в этом состоянии, где не было никаких других проблем, кроме того, чтобы быть вместе.
Сборы в Сингапур начались с того, что каждый из нас, несмотря на усталость и переживания последних недель, был полностью поглощён подготовкой. Это было как ритуал: собираешь свои вещи, переживаешь моменты, которые нужно забыть, и устремляешься к новым, ярким событиям. В каждом шаге было что-то обыденное, но в то же время всё кажется важным, потому что поездка — это не просто перелёт, это новый этап. У нас были другие приоритеты — забота о другом человеке, беспокойство о том, как Аляска переживает, и всё же, когда время приближается, ты понимаешь, что не можешь стоять на месте.
Я живу в общаге с Чанбином, и когда пришло время собираться, он оказался самым настоящим другом и поддержкой. Обычно наши разговоры ограничивались короткими фразами или тем, что касалось работы, но в этот раз было что-то особенное в его взгляде. Мы оба переживали последние события, как и все, но не говорили об этом вслух. В какой-то момент он начал помогать мне с упаковкой вещей, даже если я особо не просил. Чанбин никогда не был тем, кто брал на себя лишнюю заботу, но сейчас он это делал. Я заметил это и понял, что мы все, несмотря на внешнюю лёгкость, все находимся на грани.
Чанбин бросил взгляд на мой чемодан, где я пытался собрать свои вещи с минимальными усилиями.
— Тебе что, действительно так нужно? — спросил он с лёгкой насмешкой, указывая на кучу одежды, которую я закидывал в чемодан.
Я остановился и посмотрел на него, понимая, что он прав. Всё выглядело как хаос, и я чувствовал, что если продолжу собирать в таком духе, то задам слишком много вопросов самому себе.
— Просто не хочу что-то забыть, — сказал я, пытаясь оправдаться, но он просто покачал головой.
— Это не важно, Хёнджин. Всё будет хорошо, — ответил он, слегка улыбаясь, и, несмотря на то что его слова были простыми, я почувствовал, что он как будто сказал больше, чем просто эти слова. Он был рядом. Это важнее.
Он уселся на край кровати и снова начал собирать мои вещи — упаковывать всё с заботой и вниманием, которое я не мог не заметить. Все, кто был рядом, помогали, но Чанбин был тем, кто без слов показывал, как важно поддерживать друг друга.
Я быстро собрался и перед отъездом, сидя в пустой комнате, пару минут просто погрузился в воспоминания о днях, когда я был рядом с Аляской, с Феликсом, с ребятами. В это время Чанбин занялся своим чемоданом, но, видя его спокойствие, я понял, что и в этом хаосе мы находим баланс.
Когда приехали другие члены группы, все были немного напряжены, готовясь к путешествию. Все, как всегда, в суматохе: кто-то забывает паспорт, кто-то теряет зарядку от телефона, а кто-то делает то, что вряд ли ожидал бы от себя. Мы всегда такие, но знаешь, чем больше происходит чего-то неожиданного, тем больше ты начинаешь чувствовать, что этот момент ценен. Мы не идеальны, и это нормально. Всё будет хорошо, если мы будем вместе.
На фоне всех этих мыслей я услышал шум в коридоре — ребята что-то обсуждали, собираясь в автобус, и я понял, что пора двигаться. На несколько секунд я снова был с собой, без лишних слов, понимая, что этот путь, несмотря на весь мрак, всё равно имеет свою цель.
— Всё в порядке, — сказал я себе, сжимаю чемодан в руках, — только вперед.
Я стоял рядом с Чаном в этом пустом уголке аэропорта, и что-то в его настроении сразу заставило меня почувствовать, что он не в своей тарелке. Было что-то в его взгляде, в его голосе, что выдавало, как тяжело ему сейчас. Он никогда не был тем, кто открыто показывал свои переживания, особенно когда речь шла о группе или личных проблемах.
Я молчал, не зная, как подойти к нему. Мы оба были заняты своими мыслями, пытаясь подготовиться к следующему шагу — концерту в Сингапуре, но что-то в атмосфере рядом с Чаном явно не давало мне покоя. Он смотрел куда-то в сторону, словно пытался скрыть свои чувства от всего мира, и, несмотря на внешнюю стойкость, я видел, как это всё его съедает.
Когда он наконец заговорил, я почувствовал, как его слова слегка пронзают мою душу. Он говорил не о концерте, не о группе. Он говорил о том, что чувствует, что переживает. И это что-то гораздо более личное, чем просто заботы о том, как выступить на сцене.
Я внимательно слушал его, потому что понимал, что сейчас он открывается мне, и это могло быть важным. Я всегда считал Чана сильным, непоколебимым человеком, но вот сейчас передо мной был тот, кто не знал, что делать с этим всем, с тем, что внутри него.
Я попытался найти слова, чтобы утешить его, но что сказать человеку, который давно привык не показывать слабости, когда он наконец-то позволил себе открыть эту сторону? Я понимал, что всё не так просто, как кажется, и что у лидера есть свои личные демоны, с которыми он пока не готов столкнуться.
"Ты не один, Крис," — сказал я, стараясь успокоить его. "Ты лидер, и мы все за тобой. Но иногда даже лидерам нужно сделать паузу и почувствовать себя частью группы, а не просто её частью."
Я мог видеть, как он старается улыбнуться, но это было не то, что я привык видеть на его лице. Он был обременён чем-то большим, чем просто ответственность перед нами. Что-то скрывалось в его глазах, и я знал, что он не готов сразу поделиться этим. Но он хотя бы немного открылся, и этого было достаточно, чтобы понять — ему действительно нужно время.
Когда он снова заговорил о своих переживаниях с Аляской, я понимал, что он не ищет оправдания, он просто пытается разобраться в себе. Он говорил о том, что даже если они вместе, между ними всё равно есть дистанция. Это меня немного шокировало. Я привык воспринимать Чана как человека, который не боится брать на себя ответственность, даже за такие тяжёлые ситуации.
Я постарался сделать всё возможное, чтобы поддержать его, потому что знал: в такие моменты именно группа должна быть единым целым, не только на сцене, но и за её пределами. Мы все должны быть друг для друга опорой. Но, несмотря на всё это, я не мог избавиться от ощущения, что мы все находимся на распутье, и чем дальше мы будем идти, тем сложнее будет найти тот баланс, который позволит нам выжить как группе и как друзьям.
— Ты справишься, как всегда, — сказал я ему в конце. — Ты сильный, Крис. Ты лидер. Мы все будем рядом.
В ответ Крис слегка кивнул, но я видел, что его взгляд всё ещё был далёким. Он не сказал ничего в ответ, но я знал, что наши разговоры, наши слова не исчезнут. Это было важно, как никогда.
Когда мы оба вернулись к остальным членам группы, атмосфера немного изменилась. Мы понимали, что впереди важный момент — концерт в Сингапуре, но в глубине души я всё равно чувствовал, что не всё так просто, как кажется. Нам всем нужно было время, чтобы разобраться в себе и друг в друге.
И хотя мы не могли полностью понять, что происходит у Чана, я знал, что для нас важна именно эта поддержка, которую мы оказываем друг другу. Даже в самые трудные моменты.