Феликс
«— Ликс, он не мог просто так объявиться через пять лет. Он появляется и Аляску сбивает машина. Какова вероятность совпадения?
— Не думаю, что он мог подстроить это. Это так бесчеловечно.
— Помнишь, что он говорил мне?
— Он винит тебя в смерти Лии.
— Да. А теперь он хочет отнять у меня Аляску.
— Ты накручиваешь. Почему он тогда не сбежал? А в открытую показывается?
— Я не знаю, может он хотел убить меня. Машина сбила бы меня, если бы девчонки сзади меня не притянули к себе.
— Нам надо выяснить, что тут происходит. Перестань злиться, сейчас главное, что будет с Аляской. Направь все силы на нее, ты понял меня?»
Этот диалог крутиться у меня в голове уже не первый час. Мог ли Уджин причинить вред Аляске? А Чану? Я смотрел на него, он спокойный, сидит отстраненно от всех. Такой холодный и неприятный. Не понимаю, что он делает в больнице. Даже если он случайно оказался рядом во время аварии, то что он делает здесь сейчас?
Я сидел между ними, плечо к плечу, как будто это была моя роль — удерживать равновесие в этом перекошенном мире. Слева — Энни. Справа — Хённи. А внутри — что-то, что не находило ни формы, ни покоя. Всё сжималось, будто кто-то закрутил моё сердце в кулак и не собирался отпускать. Тишина была громче любого крика, и только слабое жужжание кондиционера напоминало, что всё это на самом деле происходит — не сон, не галлюцинация, не дурной трип после бессонной ночи.
Я чувствовал: Энни вся на грани. Она не говорила, но её дыхание, манера скрестить руки, сосредоточенный, жёсткий взгляд в пол... Она держалась, как всегда, но я знал: держаться — не значит быть в норме. Там, за белыми дверями, лежала её почти-сестра, её половинка. А она даже не может прикоснуться к ней. Я тоже не могу. Никто из нас. Потому что мы — «не родственники». Потому что правила. Потому что мир иногда до безумия жесток в своей формальности.
Аляска была на операционном столе, когда мы приехали. Теперь — в палате, без сознания. А мне казалось, что я до сих пор чувствую запах крови на пороге больницы. Может, это не её кровь. Может, это старая память, проступившая сквозь стены. Может, я просто перенёс все свои ужасы из прошлого в этот день, в этот вечер. Но всё ощущалось слишком остро. Словно снова оказался у взорвавшегося дома, вместе с Чаном. Словно снова смотрел, как рушится то, что пытался защитить.
Разговор с Чаном не отпускал. Мы оба знали, что всё началось не здесь. Что это не просто трагическая случайность. Что, возможно, на Аляску действительно охотятся. Что тени прошлого снова расползаются по нашей жизни. И если это правда — если семья Лии стоит за этим — значит, мы в аду. Снова. Только теперь в этот ад вовлечены те, кого я люблю. Энни. Хённи. Даже Чан — такой, какой он есть, со всеми своими ошибками.
Я посмотрел на Хёнджина. Он был рядом, казалось бы спокоен, но я чувствовал — внутри него шторм. Не первый день я знаю его. Он может выглядеть холодным, даже отстранённым, но внутри у него — вулкан. Он тоже боится. И он злится. На себя. Может, даже на меня.
А я... Я разрывался. Хотел прикоснуться к Энни, сказать ей, что я рядом. Хотел обнять Хённи, чтобы он не чувствовал себя один. Я всё ещё не знал, как это возможно — любить их обоих, по-разному, но с одинаковой силой. Хотел стать для них чем-то устойчивым, якорем, убежищем. Но как быть убежищем, когда сам рушишься изнутри?
Мои пальцы чуть дрогнули. Я хотел сказать что-то простое, обыденное, чтобы разрядить воздух, но в горле стоял ком. Всё слишком. Слишком много боли. Слишком много молчания. И я просто дышал рядом с ними. Потому что иногда — это единственное, что можешь дать. Своё присутствие. Своё дыхание. Свою тишину.
И я поклялся — не про себя, не вслух, а где-то внутри — что, кем бы ни оказался враг в этой истории, я не позволю ему забрать никого. Ни Аляску. Ни Энни. Ни Хённи. Ни себя.
Минуты тянулись бесконечно. Я смотрел на белые стены больничного коридора, считал плитки на полу, прислушивался к каждому звуку за дверью палаты, где лежала Аляска. Тишина обострялась и наполнялась мыслями — громкими, рваными, упрямыми.
Рядом сидел Хёнджин, молча, как и я. Между нами было странное напряжение — не то злое, не то выжидающее. После всего сказанного, после поцелуев, криков и признаний, после честности, которая ранила больше, чем ложь, было ощущение, будто мы на минном поле. Шаг влево — всё взорвётся.
Анжелика ушла за кофе, и я хотел пойти с ней, но не успел — она уже растворилась за углом. Я остался сидеть, вцепившись пальцами в пластиковый стакан с давно остывшим чаем. Ждал. Просто ждал.
Когда она вернулась — не одна — во мне что-то сдвинулось. Парень в белом халате, с уверенной, спокойной походкой и слишком дружелюбной улыбкой, шёл рядом с ней, слегка наклонившись, что-то рассказывал, а она... смеялась. Тихо, но искренне. Легко. Не так, как со мной, не так, как с Хёнджином. Не с той нотой тревоги, которую мы приносили с собой. Это был смех, будто всё в порядке. Но я знал, я видел, это была вежливость.
Я почувствовал, как моё сердце сжалось. И тут же — укол стыда. Я не имел права чувствовать это. Не должен был. Я ведь тоже не сделал выбор. Я всё ещё не знаю, где стою — между Хёнджином и Анжеликой, между спокойствием и бурей. Но всё-таки это чувство — оно вгрызлось в меня.
— Кто это? — спросил Хёнджин, и я уловил в его голосе то же самое напряжение, которое сейчас царапало мою грудь.
— Врач. Она говорила, что встречала его где-то, — я ответил, стараясь не выдать себя.
— В баре на Итэвоне, — добавил он с той самой язвительной интонацией, которую знает только он. Я посмотрел на него. Его лицо было спокойным, но глаза — нет. В них читалось то же, что и во мне: уязвимость, завуалированная раздражением.
Я снова перевёл взгляд на Энни. Она выглядела по-домашнему: простая кофта, волосы собраны в небрежный хвост. И всё же я не мог оторвать взгляд. Казалось, она светилась. Даже в этой больничной стерильности она оставалась тёплой, живой, своей. Она подошла к нам и, как ни в чём не бывало, представила своего знакомого.
— Это Минхо. Мы когда-то болтали в баре, оказалось, он работает здесь.
Я кивнул, выдав:
— Здорово.
Но это «здорово» не имело веса. Я сам это услышал. Это было слишком тихо, слишком коротко. И Хёнджин это тоже услышал — его взгляд пронзил меня, как тонкая игла. Мы оба молчали, потому что оба ревновали, хотя не должны были. Потому что внутри у нас была та же самая история, просто рассказанная разными словами.
Когда Минхо ушёл, и Энни снова оказалась между нами, мне захотелось просто взять её за руку. Напомнить: я рядом. Напомнить себе, что она не обязана быть ни с кем. Но я не сделал ни одного движения. Потому что боялся, что всё снова сломаю.
Я смотрел на неё и думал: почему именно она? Почему именно она — словно тепло, к которому хочется прижаться, когда весь мир рушится? Почему она — дом? Я обернулся к Хёнджину, и он смотрел на неё точно так же. А время шло. И мы сидели в этой тишине, как будто знали: всё ещё только начинается.
В коридоре стало слишком тесно, слишком душно — и не из-за воздуха. Из-за мыслей, из-за молчания, из-за всего невысказанного, что скопилось между мной и Хёнджином. Мы переглянулись — и, не говоря ни слова, двинулись к выходу.
На улице было прохладно, будто лето вдруг решило сдать позиции на одну ночь, и я сразу почувствовал, как лёгкость проникает в грудь. Хёнджин шёл рядом, чуть опустив голову, засунув руки в карманы. Мы остановились у лавки возле входа, не садясь — просто стояли, как будто если замрём, мир тоже перестанет крутиться.
— Всё слишком, — выдохнул я наконец, не в силах больше носить это внутри.
Он кивнул, не глядя на меня.
— Я знаю.
Мы молчали. Слышались какие-то голоса от входа, шаги, звуки проезжающих машин. Я думал об Энни — о том, как она сейчас. В её взгляде была боль, но и сила. Какая-то невыносимая стойкость, которой я сам завидовал.
— Ты ревновал, да? — спросил вдруг Хёнджин, спокойно, почти беззлобно. — К врачу.
Я не ответил сразу. Только медленно выдохнул и посмотрел куда-то вперёд, в темноту за фонарями.
— А ты не ревновал? — спросил я в ответ, глядя в тот же пункт, куда и он. Он усмехнулся — коротко, устало.
— Конечно ревновал. Я с ума схожу от этих чувств. Она будто прорезала всё внутри. И неважно, как я это объясняю — разумом, логикой. Просто... она во мне есть. Уже есть.
Я почувствовал, как что-то откликнулось внутри. Та же самая мысль. Та же невозможность избавиться от неё, даже если захочешь.
— Я люблю её, Хённи, — выговорил я наконец, тихо, но отчётливо. — Но не так, как тебя. И не могу это перестать чувствовать.
Он кивнул, долго, медленно. А потом сказал:
— А я люблю тебя, мой ангел. И всё равно... всё равно хочу, чтобы она была рядом. Это... странно?
— Это правда, — ответил я, чувствуя, как с сердца сходит невидимый груз. — Просто правда.
Мы стояли ещё немного, словно не двигаясь специально — боясь, что слова исчезнут, если их не удерживать тишиной. Нам не нужно было прояснять больше. Мы оба понимали, что в эту ночь всё расставлено по местам. И хотя боль, ревность, тревога не ушли — пришло принятие. Мы любили. Слишком сильно. Слишком по-разному. И
Во внутреннем дворике пахло сыростью и медленным, сдержанным отчаянием. Воздух был тяжелым, будто пропитанным всем, что мы держали в себе последние сутки. Я стоял у окна в больничном коридоре, когда услышал крик — резкий, дерганый, чужой. Сердце пропустило удар.
Потом — суета, шаги, бег. Кто-то кричал имя Чана. Я сорвался с места и побежал вниз, даже не осознавая, куда иду. Внутренний двор. Крис лежал на земле, его лицо было серым, глаза — закатившимися. Уджин, бледный как мел, склонился над ним, зовя кого-то, кого сам не слышал. Медики подбежали почти сразу, словно были за углом. Кто-то проверял пульс, кто-то уже готовил носилки. А мне хотелось просто кричать.
Уджин посмотрел на меня. В его взгляде была странная смесь ужаса и злости. Он дрожал. Мне даже показалось, что он боится, что не спас. Но не за Чанаа — за себя. За то, что, если Чан умрет, ему снова придется жить с этим. Как и пять лет назад.
— Он просто... упал, — пробормотал он, едва дыша. — Я не знал... он был один...
Я ничего не ответил. Потому что тоже не знал, что чувствовать. Я знал только одно — мы больше не держимся. Все срываются. Один за другим.
Аляску снова увезли в операционную. Что-то пошло не так — сказали «кровотечение». Эти слова больно отдались внутри, как раскат грома после молнии. Я увидел, как Анжелика, сжав кулаки до побелевших костяшек, не моргала, смотря в пустоту. Она даже не плакала. Просто замерла, как будто выключилась. Я видел, как Хёнджин пытался до нее дотронуться — сначала мягко, потом чуть резче. Но она не реагировала. А потом просто тихо, без звука, вышла в сторону лестницы. Я хотел пойти за ней, но не смог сдвинуться с места.
Йенна сидел на полу, у стены, крепко обняв колени. Он почти не дышал, глаза его были распухшими — он рыдал еще до нашей общей паники. Все последние сутки он держался, а теперь — нет. И я понимал его. Это уже была не просто трагедия, не просто цепочка несчастий. Это был кошмар, в который нас всех засосало.
Хёнджин ходил из угла в угол, как запертый в клетке зверь. Его глаза блестели — не от слез, а от внутреннего огня, злости, бессилия. В какой-то момент он ударил кулаком в стену, тихо, почти беззвучно, но я заметил, как содрогнулась рука. Он не кричал. Просто ломался внутри, и, кажется, уже не мог остановиться.
А я? Я чувствовал, как внутри меня всё сжимается. Словно сердце стало маленьким, испуганным существом, которое больше не справляется с дыханием. Я устал. Физически, морально, душой. Я был зол на судьбу, на всех этих людей, которые вмешались в наши жизни, на прошлое, которое продолжает возвращаться с ударами по слабым местам. На самого себя. За то, что не смог. Не защитил. Не увидел раньше.
Я больше не знал, кого обнять первым. Кому сказать, что будет лучше. Я не знал, будет ли вообще. Только стоял, чувствуя, как дрожат пальцы. А в голове крутилось одно — пусть никто больше не падает. Пожалуйста. Не сейчас. Не ещё один. И всё, что я мог — это остаться рядом. Не убегать. Не молчать. Просто быть. Пока нас ещё не слишком мало.
Пошло немного времени. День сменял ночь, но никто из нас уже не различал, где заканчивается одно и начинается другое. Всё будто расплылось в вязком, заторможенном мареве тревоги и измотанности.
Когда родители Аляски приехали из России, стало тише — по-другому. Это было как будто кто-то поставил на паузу истерзанную ленту этих дней. Женщина с выжженным взглядом и мужчина, который держался только ради неё, вошли в палату, словно в святилище. Слова были излишни. Мы встали, уступая место. Все понимали — теперь они рядом, а значит, мы можем немного отступить. Немного — чтобы не сойти с ума.
Хёнджин собрал нас всех в коридоре, и я впервые за долгое время увидел в нём ту спокойную уверенность, за которую его когда-то любил каждый из нас. Он посмотрел на меня, потом на Анжелику, Чонина, Чана, даже мельком — на Уджина. Его голос был тихим, но твёрдым:
— Нам нужно уйти отсюда. Хоть на ночь. Мы уже ничего не решаем. Аляска в безопасности. Родители рядом. Хан и Минхо останутся, я договорился. Мы должны... просто немного отдохнуть.
Анжелика, сжавшая губы в тонкую линию, кивнула первой. Без слов. Я знал — ей больно уходить, но она уже на грани. За ней — Йенна, вымотанный и бледный, будто его не осталось вовсе. Чан... возражал. Он вернулся в палату. Ажелика осталась с ним.
Мы вышли в ночь. Снаружи пахло мокрым асфальтом и уставшей надеждой. Машины проезжали мимо, ветер гулял по улицам, но нам было всё равно. Я обернулся — в окне на втором этаже горел свет. Хан и Минхо остались. Они молча приняли эту вахту. Без лишних слов. Братья по сцене, по боли, по тем дорогам, которые нас всех соединили.
В машине никто не говорил. Только дыхание и редкие взгляды. Мы были живы. Уставшие, выжатые, раздавленные — но живы. И этого на эту ночь было достаточно.