Анжелика
Я не думала, что это будет волновать так сильно. Казалось бы, просто квартира. Метры, стены, кухня, вид из окна. Но когда мы с Феликсом вышли из такси и подошли к первому подъезду, мне захотелось схватить его за руку. Не потому что страшно — скорее, чтобы заземлиться. Чтобы не чувствовать, как дрожат колени.
Он шёл рядом, как всегда — чуть сперёди, с той лёгкой походкой, в которой было что-то от ребёнка и что-то от взрослого, уставшего мира. Он обернулся ко мне с улыбкой — не для публики, не для фанатов, не для Хёнджина. Просто — для меня.
— Готова? — спросил он, и я кивнула, хотя не была.
Мы поднялись на седьмой этаж. Агент открыл дверь, и я сразу почувствовала запах: свежая штукатурка, пыль и ещё что-то — возможно, остатки чьей-то прежней жизни. Свет падал через большие окна, заливая пол мягким золотом.
Феликс снял кроссовки и, как ребёнок, сразу прошёлся по квартире босиком. Я засмеялась, глядя, как он проверяет акустику, хлопая в ладоши в пустой гостиной.
— Здесь можно будет поставить диван, — сказал он, словно мы уже переехали. — А тут — кухонный остров. Ты же мечтала об этом?
Я вспомнила — да, говорила ему об этом как-то между делом. И он запомнил. Я прошла на балкон. Город был внизу, шумный, плотный, но из этой точки он казался почти игрушечным. Я попыталась представить себя здесь: утром с чашкой кофе, вечером с книгой. Феликс вышел следом.
— Ты представляешь себя здесь? — спросил он тихо, почти шёпотом, чтобы не спугнуть это хрупкое ощущение "дома".
Я кивнула. Медленно. С осторожностью.
— Да. Но только если ты поможешь повесить шторы.
Он засмеялся. По-настоящему, звонко, с той искоркой, от которой у меня всё внутри нагревалось — не от любви даже, а от чего-то глубже: от доверия.
Я смотрела на него и думала — как получилось, что он так плотно вплёлся в мою жизнь? Не как влюблённый, не как айдол, не как кто-то, кто нужен для драматического поворота. А как... якорь. Как часть ткани, из которой теперь соткан мой мир.
И когда агент с энтузиазмом стал показывать вторую спальню, я уже знала: я хочу эту квартиру. Не потому что она идеальна, не потому что дёшево или престижно. А потому что здесь, в этих пустых стенах, я впервые почувствовала: у меня может быть своё. Я сижу на полу новой квартиры — ещё без мебели, без запаха кофе, без привычного утреннего хаоса. Только белые стены, коробки и непривычная тишина. И мысль, которая не отпускает: Аляска не переедет со мной.
Мы поговорили накануне вечером. Она сидела в своей любимой футболке и шортах, с поджатыми под себя ногами, с усталым, но всё ещё красивым лицом, в котором я прочитала слишком многое. Она улыбалась, делала вид, что всё в порядке. Но я знала, я ведь её знаю.
— Мне нужно ещё немного времени, — сказала она мягко. — Этот дом... он всё ещё чувствуется как мы. Я не могу вот так просто... уйти.
И я кивнула, не стала уговаривать, не стала обижаться. Хотя внутри что-то болезненно сместилось, как если бы кто-то слегка передвинул фундамент под ногами. Аляска застряла во вчерашнем дне. В моменте, где ещё был Крис, где были ночные разговоры, вино на веранде, музыка в наушниках, обнимашки под утро. В той любви, которая ушла, но оставила следы, будто когтями по стеклу. Я её не виню. Каждый горюет по-своему. Кто-то рвёт повязку одним движением. А кто-то месяцами носит на себе тень человека, которого уже нет рядом. Аляска осталась в домике — в её маленьком хрупком мире, который когда-то был убежищем. А я переехала. Не потому что сильнее. А просто потому что иначе задохнулась бы. В доме, где всё напоминает о Крисе, я не могла оставаться. Я благодарна ему за возможность и своего рода помощь в переезде в Корею, но я не могла там жить больше.
И теперь я тут — одна. В своей новой квартире, которую мы выбирали с Ликсом. Где он смеялся, танцевал босиком, уговаривал меня, что с этим видом из окна я обязательно проснусь счастливой. И, наверное, я ему верю. Потому что с ним я не боюсь начинать заново. Но всё равно внутри пусто. Не от одиночества. А от того, что мы с Аляской — словно два поезда, что ехали параллельно, а теперь поворачиваем в разные стороны.
Мне грустно. Не потому что она не пришла со мной. А потому что я не могу утащить её туда, где стало легче. Я могу только ждать. Не спасать. Просто — быть рядом, если она позовёт. И я понимаю: взрослая жизнь начинается не тогда, когда ты снимаешь свою квартиру. А когда учишься отпускать — не навсегда, но без паники. И жить — даже если рядом нет тех, кто раньше был твоей половиной.
Я встала с пола, подошла к окну. Солнце медленно ползло по крышам, золотило стекла, обещало новый день. И в этом дне я была — не совсем одна. Потому что где-то там, в шумном Сеуле, были те, кто меня держит. Пусть по-своему, пусть не всегда ровно, но — по-настоящему.
Переезд не такакой романтичный, как вы себе представляете. Ни тебе свечей в коробках, ни грустной музыки на фоне дождя. Было пыльно, жарко и утомительно. Я поцарапала руку, уронив один из ящиков, ругалась с доставкой, которая потеряла мой матрас, и пила воду из кружки, которую нашла последней — в пакете с одеждой, почему-то.
Феликс помог с тяжёлыми коробками, а потом сбежал на репетицию, оставив меня в полном одиночестве среди хаоса. Он пообещал вернуться вечером с лапшой и пледом — «на первое уютное ночевание», как он сказал с этой своей солнечной улыбкой. И я осталась — разбирать, сортировать, перекладывать, протирать пыль, замирать, глядя на коробку с книгами, и зачем-то читать первый абзац каждого второго романа.
Вещей оказалось больше, чем я думала. Я повесила занавески. Маленькая победа. Собрала кровать. Победа чуть крупнее. Настроила Wi-Fi — почти героизм. И между всем этим я успевала скучать. По Аляске, по нашей кухне в домике, по звуку её шагов по утрам. По нашему смеху до хрипоты, по тупым сериалам на фоне. По той версии себя, которая жила там, в безопасности, в тени чужой боли, но рядом с самым родным человеком.
Теперь всё иначе. Тут я должна быть взрослой. Опорной точкой самой себе. Это немного страшно. Но в этой тишине, в пыльном воздухе новой квартиры, я впервые услышала: я справляюсь. И пусть это пока только начало — пахнущее упаковочным скотчем, доставкой суши и уставшей спиной — я чувствую: здесь начнётся что-то новое. Не лучше и не хуже — просто моё.
Я смотрела на экран, на слайды, на лица людей за длинным столом — всё будто в тумане. Совещание шло уже третий час. Обсуждали стратегию выхода проекта, ключевых амбассадоров, какие-то отчёты по охвату. Всё важное. Всё серьёзное. Всё — не то.
Телефон в сумке зазвонил трижды. Я по привычке проигнорировала. Потом снова. Я всё ещё пыталась вникать в речь менеджера, когда экран вспыхнул очередным уведомлением. И я увидела имя: Майк.
Что-то внутри меня дрогнуло. Он никогда не звонит просто так. Никогда — дважды подряд. Я извинилась, срываясь с места. Кто-то бросил за мной удивлённый взгляд, кто-то раздражённый. Но мне уже было всё равно.
Я вышла в коридор, почти бегом, и только тогда ответила.
— Майк? Что случилось?
Пауза. А потом его голос, сдержанный, низкий, почти лишённый эмоций — и от этого страшный:
— Аляска. Её сбила машина. Парни в больнице...
Я не помню, как добежала до лифта. Не помню, как вышла из здания, как заказала такси — всё будто в мутном сне. Мир стал тихим, глухим, как под водой. Всё звучало искажённо, как будто не со мной. Как будто мне рассказывают чью-то чужую трагедию.
Я держала телефон в руке, пока пальцы не онемели. Прокручивала в голове одно: она жива. Она жива. Она жива.
Дорога до больницы была бесконечной. Все светофоры, как назло, красные. Шофёр говорил что-то, предлагал воду, я не слышала. Сердце стучало так громко, что заглушало всё.
Когда я вбежала в приёмный покой, воздух больницы ударил в грудь — этот стерильный, пугающий запах, который знает каждый, кто хоть раз терял кого-то. Феликс встретил меня и проводил к остальным.
— А он что тут делает? — Я указала на Уджина, бывшего участника группы.
Крис лишь пожал плечами. Он подавленный и уставший сидел на стуле, в его взгляде была лишь пустота. Хёнджин и Феликс рассказали мне, что произошло. Черный внедорожник сбил Аляску, когда та переходила дорогу. Парни думают, что это не случайность. Аляска в операционной и не приходила в сознание. Голова идет кругом. Я не знаю, что делать дальше.
Мы все сидели в ожидании чуда. Мы ждем, когда Аляска придет в себя и все будет хорошо. Только эти мысли дают мне хоть какие-то силы держаться. В этой обстановки бродячей семьи, меня смущало только одно. Это одно сидело поодаль от нас. С опухшим лицом и ватой в носу.
— Это ты его так раскрасил? — прошептала я Крису. Он лишь кивнул мне в ответ.
С самого начала в Уджине было что-то... не то. Неуловимое, едва различимое — как будто воздух в комнате менялся, когда он заходил. Сначала я думала, что преувеличиваю. Может, это просто моё раздражение, моя ревность — ведь он был частью той самой группы, которая значила для меня так много. Которую я теперь знала изнутри. Я пыталась быть нейтральной. Но чем больше я наблюдала, тем больше ощущала, как что-то внутри меня отталкивается от него на уровне инстинкта.
Не понимаю, что он делает здесь. Почему он ждет окончание операции Аляски. Ведь они не были знакомы, она для него никто. Он смотрел на нас всех. Словно изучал. Не с интересом — с контролем. А потом как-то скользнул взглядом по Феликсу — небрежно, но с той самой долей превосходства, которую я не могла простить. Как будто он видел в нём не человека, а историю, в которой его больше не было. Феликс в его присутствии будто немного сжимался. Хёнджин становился отстранённым, а Крис — напряжённым, как будто держал наготове маску спокойствия. Я видела это, я чувствовала это и это злило.
Я не знала всех деталей их расставания с группой — знала только то, что говорят в интернете, и то, это лишь слухи. Но мне хватало одного: люди, которых я люблю, менялись при нём. Становились другими. Сдержанными. Нервными. Словно снова становились мальчиками, которых учили терпеть, а не говорить.
Я не доверяю тем, кто говорит красиво, но смотрит холодно. Уджин был именно таким. И пусть он больше не в команде, пусть он — «бывший», пусть у него своя жизнь, музыка и путь. В моём мире, в моём круге, ему не было места. Я слишком остро чувствую, когда рядом с кем-то становится неуютно. А рядом с ним — всегда холодало.
Я сидела в коридоре у палаты, вцепившись в пластиковый стаканчик с холодным кофе. Он давно остыл, но я не отпускала его — как будто это было единственное, что удерживало меня от полного распада. Белый свет больницы резал глаза, и всё казалось таким нереальным, будто кто-то нажал «пауза» на моей жизни и забыл вернуть обратно.
Дверь лифта открылась. Я даже не повернула голову — сил не было. Только почувствовала: кто-то идёт быстро, почти бегом. Феликс. Его руки обняли меня мгновенно. Он опустился на колени рядом, прижал голову к моим коленям, как будто это я нуждалась в защите. И в этот момент — я действительно нуждалась.
— Энни... я здесь. — Голос его был тихим, почти шёпотом. Но этот шёпот был крепче любого крика. Он дышал ровно, глубоко, как будто пытался дыханием вернуть мне покой.
Я провела рукой по его волосам. Они пахли шампунем и чем-то домашним. Как будто возвращали меня туда, где было безопасно.
— Её сбила машина, а ты всё равно пахнешь уютом, — выдохнула я.
Он усмехнулся сквозь тревогу и крепче сжал мою руку.
Следом подошёл Хёнджин. В руках у него был пакет с едой, в другой — бутылка с водой. Ни слова. Просто поставил всё рядом, сел с другой стороны, прислонился спиной к стене.
— Ты ела? — спросил он хрипло.
Я покачала головой. Он ничего не сказал, просто развернул упаковку, вложил в мою руку треугольный кимбап.
— Анжелика, ешь. Сейчас ты нужна ей, а не рухнуть — твоя главная задача.
И в этих словах не было давления. Только забота, спрятанная под привычной резкостью. Они сидели рядом, с двух сторон. Феликс держал меня за руку, как будто боялся, что я исчезну, а Хёнджин следил, чтобы я дышала, ела и не забыла про реальность.
В какой-то момент я уронила голову на плечо Феликса. Он не шелохнулся. Только мягко гладил меня по спине, и это монотонное движение убаюкивало. Хёнджин встал, подошёл к стойке, чтобы разузнать про состояние Аляски — он не говорил об этом, просто делал. Я вдруг поняла: они рядом. Не потому что нужно. Потому что хотят быть. И в этом — всё, что мне нужно было знать.
Операция закончилась двадцать минут назад. Но никто, никто не выходил, не говорил нам ничего. Мы сидели в этой белой коробке ожидания, где каждая минута превращается в час, а каждый вздох звучит как тревожный сигнал.
Феликс молча держал меня за руку, Хёнджин мерно покачивал ногой, уткнувшись в экран телефона, хотя я знала — он ничего не видел. Только заглушал шум в голове. Я просто смотрела в точку, где должна была появиться медсестра. Или врач. Или кто угодно. Йенна ругался с персоналом.
— Что произошло? — Крис появился из ниоткуда. Он отходил, чтобы поговорить с Джуппиком.
— Операция закончилось, нас не пускают к ней и ничего не говорят о её состоянии. — Йенна громко ругается. Я никогда не видела его злым.
— Простите, мы можем только родственникам сообщить о её состоянии. — Мило ответила медсестра с натянутой профессиональной улыбкой.
— Её родители в России, я ближайший родственник.
— Кем вы ей приходитесь?
— Муж.
— Муж? - Йенни удивленно посмотрел на Криса.
— Жених. Я сделал ей предложение.
— По документам, вы ей не родственник, простите, я не могу вам что-либо рассказать.
«Жених. Я сделал ей предложение». Он сказал это так, будто это должно было всё стереть. Как будто одно слово могло исцелить всё то, через что она прошла. Как будто кольцо, даже невидимое, было больше, чем её страх, её тревога, её одиночество, которые она прятала даже от меня.
Я смотрела на него — на его опущенные плечи, на то, как он закрыл лицо руками, изображая раскаяние — и не могла избавиться от чувства, что это очередная сцена. Очередной его выход на свою внутреннюю сцену, где он снова герой, снова любит, снова «делает как лучше».
Где ты был, Крис, когда она не вставала с постели по три дня подряд? Когда я подсовывала ей еду, и она даже не замечала, что тарелка полная? Когда смотрела в одну точку и выдыхала так, будто жить — больно?
Он «хотел дать ей время». Удобно. Комфортно. Безопасно. Не брать на себя ответственность, но и не отпускать. Стоять в дверях и быть уверенному, что тебя впустят, как только ты постучишь.
Аляска любит его. Слишком. Отдавала ему себя до последней капли — и терпела молча, как он прятал её от мира, как делал вид, что её не существует, если рядом кто-то из журналистов или фанатов. А теперь он появляется в больнице, разрывает тишину криком, называет себя женихом — и всё? Всё прощено?
Нет.
Я не верю в такие жесты, сделанные на порыве вины. Это не любовь — это бегство от чувства, что ты подвёл. И неважно, насколько искренне он сейчас страдает — он опоздал. Он боялся, и в этот страх он утопил мою подругу.
Я сижу в этом стерильном коридоре, чувствую, как сжимается челюсть, как пальцы впиваются в ткань брюк. Он обручился с ней, но даже не сказал мне. Мне — её ближайшей подруге. Я не держу за себя последнюю инстанцию, но разве это не говорит само за себя?
Аляска снова страдает. Снова лежит в больнице. И снова — рядом с ней он. Но стоит ли ему быть рядом, если он только появляется, когда всё рушится?
Меня трясёт. От бессилия. От обиды. От злости за неё.
Я молчу. Потому что если скажу хоть слово, сорвусь. Здесь не место, не время. Но внутри меня уже давно закипело. И я поклялась себе — если он снова сломает ей сердце, я первая его вышвырну из её жизни. Без колец. Без пощады. Без второго шанса. Слишком много боли на одну любовь.
Я не могу больше находиться внутри. Там слишком много кислорода, и в то же время — мне нечем дышать. Белые стены давят, как будто обвиняют. Глаза Феликса полны тревоги. А Крис... Крис сидит, сложив руки в молитве, будто вдруг стал святым. Всё это слишком.
Я не сказала ни слова. Просто встала и вышла. Воздух ночного Сеула пах пыльным асфальтом и цветущей липой. Лето ещё не ушло, но его уже начинала подтачивать усталость. Город вокруг жил своей жизнью — равнодушной, мерной, а у меня внутри всё дрожало.
Я отошла к краю парковки и села на низкий бордюр. Сжала ладонями виски. Мне хотелось выть. Хотелось разбить кулаками воздух. Хотелось, чтобы всё это было сном — странным, но обратимым. Чтобы я проснулась, а Аляска пила бы кофе у окна, ворчала на Феликса за то, что тот опять оставил крошки на столе. Чтобы Крис не был героем, слишком поздно вышедшим на сцену.
Шаги — тихие, аккуратные — подошли сбоку. Я не поднимала голову, уже знала. Только он ходит так, будто не хочет тревожить даже воздух.
— Уходи, Хван, — сказала я уставшим голосом, не глядя. — Я не могу сейчас.
Он не ответил. Просто сел рядом. Плечом слегка коснулся моего, тепло, но не назойливо.
— Ты дрожишь, — тихо проговорил он после долгой паузы. Голос у него был не такой, каким он обычно говорит в шутку. Он звучал так, будто он был где-то глубже — внутри меня.
— Конечно дрожу, — я выдохнула. — Моя лучшая подруга лежит без сознания. А её... человек, с которым она столько всего пережила, называет себя её женихом, чтобы влезть обратно в её жизнь, как будто не он и выдернул её оттуда.
Хёнджин молчал. Он не перебивал. Это было... странно утешительно.
— Он опоздал, Хённи, — сказала я почти шёпотом. — Он всегда опаздывает. А она... она всё равно будет верить. Потому что она любит. А любовь — слепа. Особенно, когда ты одинок.
— Ты не одна, — произнёс он.
И в этом не было пафоса. Не было попытки сыграть на эмоциях. Просто факт. Как будто он говорил это и себе тоже. Я повернулась к нему. Его лицо — уставшее, с тонкой тенью боли под глазами — смотрело на меня без защиты. Он не прятался, не играл, не флиртовал. Просто сидел. Рядом.
— Я не справляюсь, — призналась я. — Я должна быть сильной. Для неё. Для себя. Для вас. Но у меня уже не хватает воздуха.
Он протянул руку, лёгким движением сжал мои пальцы.
— Тебе не нужно быть сильной всегда. Позволь себе дышать.
И в этот момент я поняла: даже если я разорвусь на части — этот человек рядом со мной останется. Без претензий. Без обвинений. Просто рядом.
Фонари размывались сквозь усталость, и сердце било куда-то в живот, будто бы выпав из ритма. Всё внутри было тихо — но это была не та тишина, что наступает после бури. Это была тишина, как в вакууме. Без воздуха. Без звука. Только мысли, холодные и острые, как ветер в питерском ноябре.
А потом — он. Хёнджин. Он просто вышел за мной. Без громких слов, без показной заботы. Не «что случилось?», не «поговорим?», а просто — сел рядом. Чуть ближе, чем надо. Чуть ближе, чем я бы позволила кому-то другому. Он не пытался касаться, не лез в душу, не разрывал мое пространство. Он просто был.
И это — это, чёрт возьми, сработало.
Я чувствовала, как дрожат пальцы. Я говорила, и сама не помнила, что именно. О Крисе, об Аляске, о том, как всё рушится, как будто никто из нас не учится на ошибках. Я говорила злость. Говорила страх. Говорила растерянность. А он молчал. Спокойно. Уверенно. Не кивая. Не поддакивая. Просто слушал.
И когда он взял меня за руку, мне не стало легче — но стало не так одиноко.
Неужели он всегда умел быть таким? Или просто перестал что-то доказывать? Он был рядом, как будто ему и не нужно было никаких оправданий. Никаких новых ролей. Никаких попыток быть лучше Феликса, ближе к сердцу, ярче на фоне страха. Только он. Настоящий. Усталый. Тихий. Слишком живой, чтобы притворяться.
Я не знаю, что я чувствую. Я всё ещё зла на него — за ревность, за глупую агрессию, за ту боль, что он добавил в мою кашу чувств. Я не могу просто стереть всё, что было между нами — и между ним и Феликсом. Я не обязана прощать. И я не хочу выбирать.
Но этот вечер... его поступок... его молчание — это было что-то новое.
Во мне всё ещё бушует беспомощность, и я ненавижу Криса, и мне страшно за Аляску. Но рядом со мной сидел человек, который не убегал. Не прятался. Не спорил. Не защищался. Он просто поддержал. Без слов. Без игры.
И знаешь, я вдруг поняла: иногда самый громкий поступок — это тишина.