Хенджин
Голова трещит по швам. Будто кто-то забрался внутрь черепа и с утра пораньше начал долбить молотком по вискам. Я сижу в переговорке, за большим чёрным столом, в окружении знакомых лиц — менеджеры, мемберы, люди из маркетинга. Кто-то говорит, что-то записывает, смеётся, качает головой. А я — просто сижу. И дышу, с трудом.
Похмелье. Оно липкое, как пот под воротником, и пронзительное, как вчерашние слова, которые я слишком чётко помню. Я бы, может, и хотел забыть, но не могу. Не потому что алкоголь стёр границы. А потому что я наконец сказал вслух то, что слишком долго держал внутри. Слишком долго прятал за сарказмом, за отточенными движениями на сцене, за контролем. Контроль... как же я его просрал.
Я признался в чувствах к ней. Он всё видел и слышал.
Это уже не просто вздох между строк. Это выстрел. Раз и навсегда. И теперь я сижу здесь, в комнате, где обсуждают наш новый камбэк, а сам будто стою на обломках чего-то важного.
— Хёнджин, у тебя будет индивидуальное интервью в пятницу, подтвердишь график? — голос менеджера тянется ко мне сквозь пелену, как будто он говорит под водой.
Я киваю. Не знаю даже, что подтвердил. Всё равно. Пусть. Пусть хоть сгорю на этом интервью, если это избавит меня от ощущения, что я предал его.
Он же — мой свет. Он мой тёплый, добрый ангел. Он всегда рядом, даже когда я взрываюсь, провоцирую, ухожу в тень. Он не бросает, потому что любит. Потому что всегда любил. И я любил его.
Люблю.
Но Энни... чёрт, Энни — это что-то другое. Она — как огонь на ладони. Не укротить, не спрятать, не забыть. Я смотрю на неё — и мне хочется жить. Не прятаться за маской, не быть хорошим, не быть идеальным. С ней я настоящий. Грубый, резкий, иногда жестокий — но живой. И она не отступает. Не боится меня.
Я думаю, в этом всё дело.
Феликс даёт мне стабильность. Энни — разносит меня на части. И я хочу и то, и другое. Я хочу держать Феликса за руку, когда весь мир рушится. И целовать Анжелику так, чтобы забыть, как дышать. Я хочу... слишком много. Но как будто меньше уже нельзя.
Мимо проходит Хан, он что-то говорит мне, улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Привычно. Автоматически. Надеваю маску обратно. И продолжаю сидеть. В груди — тишина и ураган.
Я вспоминаю, как она на меня кричала. Её глаза — гневные, яркие, горящие. Её голос — сломанный, дрожащий. Она была зла. Правильно зла. Потому что я сделал её виноватой в чувствах, которые сам не смог принять. Потому что я хотел, чтобы она боролась за нас, за меня. А она просто хотела, чтобы кто-то, хоть раз, подумал о ней. Не как о помехе, а как о человеке. И она была права.
Я снова смотрю на стол. Бумаги перед глазами. На них слова, которые не имеют смысла. Мой ангел сидит справа. Он молчит, но я чувствую, что он рядом. Его плечо почти касается моего. И этого почти хватает, чтобы не упасть. Но я всё равно боюсь взглянуть ему в глаза. Он ведь всё понял. Всегда всё понимает. Даже когда я ещё сам не понимаю, что чувствую.
Я не знаю, как дальше. Не знаю, что будет с нами. Но впервые за долгое время я не хочу играть. Не хочу лгать. Ни себе, ни им. Я просто хочу, чтобы всё, что сейчас разрывает меня изнутри, обрело форму. Ответ. Что бы это ни было. Даже если это — отказ. Потому что этот отказ, в каком-то странном, искреннем смысле — лучше пустоты.
Она вошла в зал, будто врезалась в моё поле зрения. Неожиданно, слишком живо, слишком чётко. Я знал, что она будет. Мне сказали, но я всё равно не был готов.
Анжелика встала у экрана — строгая, собранная, будто всё, что произошло между нами, было просто во сне. Она держала в руках планшет, уверенно пролистывала слайды. Говорила по-корейски с лёгким акцентом, но никто не смел усмехнуться — она говорила уверенно, спокойно, с точным ударением на смыслы. Работала. Делала своё дело.
А я... я сидел и смотрел, как её волосы едва касаются скул, когда она поворачивается к экрану. Как она поправляет ворот рубашки. Как сдерживает раздражение, когда кто-то перебивает. Я знал эти движения. Я изучал их слишком долго, чтобы не замечать. Я ждал другого — взгляда, жёсткого слова, может, даже тени нашей последней сцены на лице. Но ничего. Ни искры. Ни злости. Только работа. Только контроль. И это бесило меня больше всего.
Рядом сидел Феликс. Он смотрел на неё так, как смотрит на рассвет. В его взгляде было всё — мягкость, нежность, свет, который всегда был у него в голосе, когда он говорил с ней. Он кивал, подбадривал, даже раз или два что-то шепнул — по-английски, наверное. И она улыбалась. Тихо. Едва заметно. Но всё равно — не мне.
Она простила его.
Эта мысль врезалась глубже, чем я ожидал. Не потому, что я хотел наказания. А потому, что она не посмотрела на меня. Даже мельком. Будто я — пустое место. Будто я не держал её за руку. Не целовал. Не признавался в чувствах, которые никто не просил у меня вытаскивать наружу.
Она закончила первую часть презентации, и все зааплодировали. Я тоже — вяло, нехотя. Феликс хлопал с гордостью, будто это был его личный успех. Он сказал что-то вроде:
— Классно. Ты реально круто поработала.
Анжелика благодарно кивнула и перешла ко второй части, уже касающейся соцсетей и нового YouTube-контента. Я должен был слушать, вникать — ведь это напрямую касалось нас, группы, моего имиджа, нашего будущего. Но я только сидел. Смотрел. Пытался понять, как у неё получилось так быстро отодвинуть всё.
А может, она не отодвинула?
Может, это маска. Такая же, как у нас. Может, она вся из масок. Как я. Только научилась носить их лучше.
Феликс заметил мой взгляд. На секунду. Он не сказал ничего, не осудил. Просто снова повернулся к Анжелике. Я понял — он не будет выбирать. Он не может. Он любит её — по-своему. И любит меня. И не знает, где кончается одно и начинается другое. Я его в этом понимаю. Потому что сам не знаю.
Но я знал точно одно: я не готов смотреть, как она исчезает из моей жизни, притворяясь, что между нами ничего не было. Пусть даже для этого мне придётся рвать в себе всё, что держит на плаву.
Я смотрел, как она нажимает на следующий слайд. Спокойная, отстранённая, в своей стихии. А внутри меня кипело. Не от ненависти. А от желания — быть рядом, быть увиденным, быть частью её мира. Не просто как айдол. Не как повод для гнева. А как человек, которому она тоже могла бы сказать: «Ты классно поработал».
Мы вышли в коридор, за пределы переговорной, где воздух был свободнее. Феликс бросил на меня взгляд — почти предостерегающий — и, не сказав ни слова, направился в сторону лифтов. Оставил нас наедине. Оставил мне шанс.
Я догнал её почти у окна. Не знал, с чего начать. Всё, что хотел сказать, казалось пустым, если произнести это вслух. Но я всё равно начал — иначе бы просто струсил.
— Я перегнул. Тогда, в домике. И вообще... до этого тоже.
Она не ответила, только замедлила шаг. Слушала, но не обернулась.
— Я... — я сглотнул, — был настолько в себе, в своих чувствах, в ревности к тебе и Ликсу... что забыл, что у тебя вообще-то есть право на свои. Мы навалились на тебя со всех сторон — и не спросили: а ты вообще этого хочешь?
Молчание. Неприятное, липкое. Но честное.
— Я вёл себя, как будто ты обязана была любить кого-то из нас. Или обоих. И злился, что ты не хочешь делать выбор. Это было несправедливо. И, наверное, подло.
Я не хотел говорить так открыто, но она заслуживала не «мягких фраз», а правды. Мне казалось, если я скажу хоть одно слово неправды — она уйдёт навсегда. Не физически. Изнутри.
Она наконец остановилась и повернулась. Смотрела ровно, холодно. Но без ярости.
— Ты сказал. И что теперь? — голос ровный, усталый.
— Ничего, — честно ответил я. — Я не прошу прощения, если ты не хочешь его давать. Я просто... хотел, чтобы ты знала. Я вижу, как я на тебя давил. Как переступил. Я не прошу выбрать. Я не прошу ничего. Просто прими — я был неправ.
Она сжала планшет крепче. Я видел, как у неё дёрнулась скула.
— А если я просто уйду? Из всего этого? Из вашей жизни?
— Тогда я приму это. — Я посмотрел прямо ей в глаза. — Это будет больно. Я не буду лгать. Но я не стану удерживать. Потому что если я хоть чему-то научился рядом с тобой — так это уважению. И ты не должна быть с кем-то только потому, что тебе навязали такую роль.
На секунду мне показалось, что её глаза стали мягче. На секунду — и снова холод. Но внутри у меня что-то отпустило. Как будто я, впервые за долгое время, перестал бороться. Не за неё — а против себя самого.
— Я не знаю, смогу ли простить, — сказала она глухо. — Но я слышу тебя.
Это была не победа. Но это был шанс. И для меня сейчас — этого было достаточно.
Я знал, что она ещё сердится. Это чувствовалось в её взгляде, в том, как она держалась — собранно, чуть напряжённо, как будто готова в любой момент уйти, закрыться, исчезнуть. И я бы не имел права остановить её. Уже нет. Но я всё равно остался рядом. Не потому что хотел бороться за неё. А потому что хотел говорить. Наконец — говорить, не прятаться.
— Знаешь, — голос всё ещё садился, неуверенный, будто я разговаривал не с ней, а с той частью себя, которую столько лет прятал, — мне кажется, я влюбился в тебя ещё до того, как это понял.
Она не отреагировала резко. Просто слушала. И это было самым страшным — быть услышанным, но не знать, что она подумает.
— Не так, как в Ликса. Ты знаешь, он... он для меня свет. Безопасность. Дом. Но ты... ты как огонь. Я злюсь рядом с тобой, я спорю, я думаю, я чувствую слишком много. Это пугает. Это выматывает. Но я тянусь к тебе всё равно. Даже когда не хочу.
Я остановился. Сердце стучало в висках, язык будто прилип к небу.
— Я не хочу, чтобы ты думала, будто я требую чего-то. Или прошу. Я просто... Я устал притворяться. Устал делать вид, что ты для меня — просто раздражитель. Устал бояться того, что ты можешь уйти, не зная, как сильно ты меня задела.
Её глаза были спокойными. Не мягкими — просто спокойными. Но в этом спокойствии было гораздо больше, чем в крике.
— Я знаю, что много накосячил. Сказал лишнее. Давил. Конфликты, упрёки — это всё была защита. Я хотел сохранить Феликса. А теперь понимаю, что пытался контролировать всё, что не мог понять. И в первую очередь — тебя.
Она выдохнула, как будто что-то внутри у неё отпустило. Я замолчал, не потому что закончил, а потому что не хотел рушить эту тонкую тишину.
— Я не жду ответа. Не сейчас. И, может, вообще никогда. Мне просто... было важно, чтобы ты знала. Это честно. Без шуток, без уколов, без ревности. Просто ты — и то, что ты для меня значишь.
В этот момент я почувствовал, как будто внутри меня что-то наконец встало на место. Я не пытался выиграть. Я не пытался удержать. Я просто отпустил — всё, кроме правды.