Хенджин
Я всегда знал, что однажды это может случиться. Не потому, что не верил в нас, не потому, что не чувствовал силу того, что между нами. А просто потому, что мир слишком большой, слишком непредсказуемый, чтобы любовь могла жить в нём вечно без угроз. Я не романтик — я просто тот, кто боится потерять. И однажды кто-то должен был появиться. Не с криком, не с драмой, не с требованием. Просто — появиться. Зайти в комнату, в сердце, в мысль. И он — мой ангел — начнёт дышать по-другому, смотреть по-другому, жить немного иначе.
Но я думал, у нас есть броня. Я верил, что всё, через что мы прошли, достаточно, чтобы устоять перед любой бурей. Наши ночи, когда мы оба не могли уснуть, от усталости или страха. Наши разговоры, вполголоса, в гримёрках. Его ладонь на моей спине, когда мне казалось, что я больше не выдержу. Я думал, что у нас есть всё — и этого всё хватит. Но, кажется, я просто не хотел видеть, как трещины начинают появляться задолго до того, как раздаётся хруст.
Она появилась тихо, без вызова, без фальши. Просто была собой. И он — он будто начал светиться рядом с ней. Поначалу я пытался не замечать. Уговаривал себя, что это всё надумано. Что он просто дружелюбный. Что он просто хочет помочь. Но потом я начал видеть. В его взгляде — тепло. В его словах — нежность. А во мне — пустота.
Я хотел рвать и метать. Хотел сделать что-нибудь дурацкое, разрушительное, громкое, чтобы она ушла из нашей жизни, чтобы он увидел как я его люблю. Хотел кричать ему о своих чувствах. Но когда это не сработало, когда угрозы, мольбы, пали крахом, я начал просто молчать и смотреть. Сгорал — медленно, день за днём. Потому что Феликс, которого я знал, оставался прежним — но его сердце, кажется, уже тянулось к кому-то ещё. И я ничего не мог с этим сделать.
Когда я увидел её сегодня в зрительном зале — красивую, живую, настоящую — мне стало по-настоящему больно. Она смотрела на него так, как раньше смотрел я. С доверием и обожанием. С этим абсолютным вниманием, которое невозможно подделать. И я вдруг понял, что место, которое я так долго держал, больше не только моё.
После концерта я не выдержал. Я остановил её, я выговорился. Говорил жёстко, порывисто, слишком резко, как всегда, когда не справляюсь с собой. Я выложил всё, что было у меня на душе. Её появление на концерте разозлило меня. Она смотрела на него, хоть я и выкладывался на сцене больше прежнего. Но она не разозлилась. Не ответила на гнев гневом. Она просто смотрела на меня. И, что хуже всего — она понимала. Видела меня. Не как Хёнджина из Stray Kids, не как парня с красивой картинки. А просто как человека, который сейчас тонет.
Когда я ушёл и остался один, тишина ударила сильнее любого крика. Я стоял в ванной, смотрел в зеркало, смывал с себя сценический образ — и чувствовал, как вместе с краской уходит что-то ещё. Что-то важное. Как будто я теряю не только Феликса, но и себя. Потому что так много лет он был моей опорой, моим пространством, моим домом. И если он уйдёт — что останется от меня?
Я не хочу чувствовать, что чувствует Чан. Я не могу себе позволить такое пережить. Чан виноват сам, он погубил их отношения. Но я не такой. Я буду бороться за моего ангела. Каким бы не было решение проблемы. Я всегда буду рядом с ним. даже, если в этом уравнении появится еще один человек. Я сделаю всё, чтобы не потерять его.
Я сжимаю кулаки, чувствую, как кожа на костяшках натягивается. И всё, что звучит внутри, — это не гнев. Это страх. Это ужас быть ненужным, забытым, променянным. И всё же, среди этого, я всё ещё люблю его. Больше всего на свете. Страшно, жадно, глупо. Так, как умею только я.
И если завтра он посмотрит на неё — с тем же теплом, с которым раньше смотрел на меня... Я знаю, что я выберу. Я буду бороться за него до конца, пока не умру.
Я знаю одно: эта любовь уже давно вышла за пределы сцены, фанфиков, камер и идеальных образов. Она живая. И она больше меня.
Он сидел на кухне, когда я вошёл. Один, в простом свитшоте, с кружкой в руках. Свет падал на его лицо под таким углом, что я на мгновение увидел в нём не того Феликса, которого знал с юности — а человека взрослого, уставшего, настоящего. Он поднял глаза, встретился со мной взглядом — и ничего не сказал. Мне показалось, будто в этой тишине уже было всё: вопрос, тревога, даже какая-то почти горькая нежность. Я стоял в дверях и чувствовал, как внутри гудит сердце, как во рту пересохло, как будто я собирался сказать ему не просто что-то важное — а, возможно, последнее.
Я подошёл ближе, сел напротив, опёрся локтями о стол. Несколько секунд мы молчали. Он смотрел на меня внимательно, не отводя глаз. Я пытался подобрать слова, правильные, мягкие, не обвиняющие — но в голове была только усталость. Мне надоело играть в сильного. Надоело быть тем, кто всегда улыбается, делает вид, что ничего не чувствует. Поэтому я просто сказал:
— Я устал. От притворства. От недосказанностей. От тебя — немного. От себя — особенно.
Он не перебивал, только слегка сжал пальцы вокруг кружки, как будто тоже держался за что-то.
— Я люблю тебя, ты знаешь. Не потому что удобно, не потому что давно. А потому что, без тебя я будто теряю опору. Но я больше не понимаю, кто мы друг другу. Когда ты смотришь на неё — я это чувствую. И это больно. Потому что ты молчишь, но тело твоё говорит громче.
Он медленно выдохнул, будто собирался что-то сказать, но я продолжил:
— Я не виню тебя. И не виню её, хотя должен. Наверное, я просто хочу, чтобы ты выбрал. Не между нами, нет. А между правдой и игрой. Я больше не могу быть рядом, если ты мечешься, если прячешься за привычку. Я хочу знать, ты всё ещё со мной — или ты уже ушёл, просто не решился сказать.
После этих слов наступила пауза. Длинная. Он смотрел на меня, как будто видел меня заново. Ни ярости, ни раздражения — только та самая искренняя грусть, которая бывает, когда рушится нечто очень дорогое, что казалось незыблемым. Я хотел плакать, но не стал. Я не позволил себе сломаться — не здесь, не сейчас. Потому что если я научился чему-то за все эти годы рядом с ним, так это держать себя, даже когда всё внутри горит. Он наконец заговорил. Голос был хриплый, низкий. И я слушал каждое слово, как будто от него зависит, буду ли я ещё жить.
— Я не думал, что всё зайдёт так далеко. — Он тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от своих рук. — Мне казалось, я справляюсь. Что всё держу под контролем. Что можно что-то чувствовать и не позволить этому сломать то, что действительно важно. Я не хотел... я не хотел никого ранить. Тем более тебя. Но, наверное, именно это сейчас и делаю.
Он медленно поднял на меня глаза.
— Между мной и Энни... да, что-то есть. Но это не то, что ты думаешь. Это... вспышка. Яркая. Слепящая. Как внезапный свет в темноте. Я не искал этого, не ждал. Просто однажды понял, что жду её сообщений, её смеха. Что смотрю на неё и улыбаюсь — как раньше смотрел только на тебя.
Я молчал. Просто слушал. Внутри всё будто замирало.
— Это пугает меня, Хённи, — он говорил тихо, осторожно, будто каждое слово давалось с болью. — Потому что я всё ещё люблю тебя. Люблю — по-настоящему. Но когда я с ней... я чувствую себя другим. Не айдолом. Не частью бренда. Просто — собой. И это ощущение новой версии меня потянулось к ней.
Он провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с себя весь этот разговор.
— Я не хочу, чтобы ты думал, будто всё между нами было ложью. Это не так. Ты для меня — дом. Самый тёплый, самый родной. Но, может быть... я просто вырос. Или начал меняться. А дом остался прежним. И я боюсь признаться в этом — даже себе.
Я закрыл глаза. Пауза между нами стала почти невыносимой.
— Я не могу сейчас выбрать между вами, — продолжил он. — Потому что выбор не между тобой и ею. Это неправильный выбор. Я не хочу его делать. Я хочу, чтобы вы оба были рядом со мной. Вы оба часть моей жизни.
Я открыл глаза и посмотрел на него. Долго,спокойно. Уже без злости, без требований. Только с тишиной внутри. И тогда заговорил я:
— Нам нужно время.
Он слабо кивнул:
— Я не бросаю тебя. Не думай так. Ты же знаешь, что мы это мы. Мы всегда возвращаемся друг к другу.
И я встал, отошёл. И даже не обернулся. Потому что знал: если обернусь — не смогу уйти. А если не уйду сейчас, мы оба утонем в этой бесконечной полу-любви, где никто не свободен и всё горит изнутри.
Она появилась на репетиции внезапно, как летний дождь, который не ждёшь в жару, но он всё равно приходит — с лёгким ароматом свежести, с грохотом внутри. Анжелика стояла у стены в свободной футболке с логотипом группы, которую ей подарил Феликс, волосы собраны в небрежный хвост, лицо — открытое, чуть уставшее, но с той самой улыбкой, в которой всегда было что-то слишком живое. Она смеялась с Чанбином, потом отвлеклась на Хана, щёлкнула его по лбу и что-то сказала по-корейски — с акцентом, но с таким азартом, что все снова засмеялись. И я — тоже. Хотя мне совсем не было весело.
В последнее время она будто стала частью нашей повседневности. Не член группы, не девушка кого-то из нас, она общалась с нами по работе, но при этом она была просто — воздух, которым все начали дышать. Незаметно, естественно, неоправданно часто. И я с каждым днём чувствовал, как это злит меня и тянет одновременно. Я был уверен: её появление — ошибка. Феликс сделал эту ошибку. Я — повторяю её.
Когда она проходит мимо, воздух вокруг меня сжимается. Её взгляд — будто на секунду дольше, чем должен. Её случайное касание — как искра, мгновенная, но достаточно яркая, чтобы оставить ожог. Она не флиртует. Не играет. Но её присутствие будто наэлектризовано. Каждое её движение слишком живое, слишком свободное, слишком неосторожное.
Иногда я смотрю на неё — и меня охватывает злость. Потому что я не выбирал это влечение. Я не хочу его. Я люблю Феликса, я помню, как мы начинали, как держались друг за друга, как проходили через прессу, гастроли, скандалы, усталость. Но рядом с ней я вдруг становлюсь другим. Не парнем, который любит своего ангела. Не айдолом-самоуверенный. А просто человеком, который не может оторвать взгляд от ключиц, от изгиба губ, от того, как она поправляет волосы, хмурится, когда не понимает, смеётся невпопад. Когда она грубо и ярко выражает свои эмоции, всё моё внимание прикалывается только к ней. И это меня пугает.
Я чувствую возбуждение не как желание. Оно другое, глубже, животное. Неуместное и стыдное. Оно появляется не ночью, не в снах — а среди дня, когда она сидит на полу в доме с Аляской, с гитарой в руках, босиком, и поёт что-то на ломаном корейском. Тогда я чувствую, как что-то поднимается во мне — не просто интерес, а необходимость. Я хочу знать, что она чувствует. Кого она выбирает. Почему она остаётся. Почему я перестал быть равнодушным.
Недавно я нашёл себя стоящим у окна в том самом домике, глядя, как она и Аляска играют в воздушные шары, наполненные водой, с Майком во дворе. Анжелика упала на траву, смеялась до слёз, и я смотрел на неё, не в силах оторваться. Я чувствовал, как пальцы дрожат. Как будто внутри что-то ломается.
Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, где грань. Между влечением и предательством. Между телом и сердцем. Но я знаю — эта история уже началась. Без слов. Без обещаний. Просто — в моём дыхании, в её взгляде, в том, как наше молчание стало громче всех слов в доме, полном музыки.
Феликс сидел в своей комнате, спиной к двери, склонившись над ноутбуком. Музыка играла в наушниках — тихая, незаконченная демка, которую он гонял по кругу. Его плечи чуть подрагивали в ритме битов, и от этого он казался совсем мальчишкой. Таким я его впервые и полюбил.
Я стоял в дверях слишком долго, прежде чем заговорить. Сердце стучало неровно. Я знал, что сейчас разрушу что-то — или между нами, или внутри себя. Но откладывать больше было невозможно.
— Феликс, — сказал я, тихо, но достаточно ясно, чтобы он снял наушники.
Он обернулся, взгляд — настороженный, уставший. Наверное, он уже догадывался. Уже чувствовал. Мы слишком давно ходим по краю, чтобы не понимать, в каком направлении склоняется вес.
Я подошёл ближе, сел напротив. Долго молчал, прежде чем заговорить. Слова пришлось выдавливать — не из горла, а из души.
— Мне кажется... я влюбился в неё.
Феликс опустил глаза. Не спросил, в кого. Он и так знал.
Я продолжил, не давая себе отступить:
— Я боролся с этим. Старался не видеть, не чувствовать. Думал — пройдёт. Что это просто... увлечение. Твоё — я понимал. Принял. Но своё... Я ненавидел себя за это. За каждый взгляд, за каждый раз, когда хотелось прикоснуться. Не из зависти. Не чтобы отнять её у тебя. А потому что я смотрю на неё — и не могу остановиться. И Это пугает меня до смерти. Я понимаю, это неправильно. Но я хочу быть честным с тобой.
Феликс молчал. Только дышал часто, будто его душили не слова, а воздух между нами.
— Это не значит, что я перестал тебя любить, — прошептал я. — Я всё ещё люблю тебя. Но... Анжелика — это что-то другое. Не лучше, не хуже. Просто иначе. И я не знаю, куда это ведёт. Не уверен, что она чувствует хоть что-то в ответ. Но если я не скажу тебе сейчас — потеряю и тебя, и себя.
Он поднял глаза. Взгляд был не обвиняющим. Скорее — бесконечно усталым.
— Ты злишься? — спросил я, почти шёпотом.
Феликс покачал головой. Потом всё-таки заговорил:
— Я догадывался. Видел, как ты смотришь на неё. Думал, что ты планируешь как избавиться от неё. — Он посмотрел мимо меня — куда-то сквозь, в точку, где мы были когда-то счастливы. — Я не знаю, что с этим делать, Хённи. Не знаю, как нас удержать.
Я потянулся было к его руке, но остановился.
— Я не прошу прощения. Не прошу одобрения. Просто хотел, чтобы ты знал. Я не умею лгать, когда чувствую так сильно. Я хочу быть предельно честным с тобой. И с собой. Понимаешь, игнорировать уже не получается.
Он кивнул. И в этом кивке было что-то горькое — как осознание конца. Или начала чего-то неизведанного. Мы не обнялись. Не поругались. Просто остались в тишине — двое, кто слишком любили, чтобы продолжать, и слишком запутались, чтобы остановиться.
Феликс предложил выпить, и я согласился, хотя знаю, что алкоголь может только усилить то, что мы оба уже чувствуем. Мы оба были в той точке, когда эмоции начали брать верх, а слова стали невыносимо важными. Но это и поможет нам расставить все точки в наших отношениях.
— Ты знаешь, что я думал, — сказал Феликс. Голос его был чуть более хриплым, чем обычно, а глаза слегка потускнели от усталости. — Она для меня... как дом. Тёплый, уютный. Она... как тот момент, когда ты просто хочешь быть рядом с кем-то, без всякой фальши. Без этого напряжения, которое всегда с нами, как с айдолами.
Я вглядывался в него, чувствуя странную горечь внутри. Его слова были правдой, но это была не моя правда. Я всегда знал, что Феликс видит в ней что-то другое. Он всегда был таким — спокойным, нежным, как тихая гавань, где всё спокойно и безопасно. Но мне нужно было не это. Я не знал, как объяснить, что для меня Анжелика — не просто какое-то пристанище. Она — огонь. Я всё чувствовал этим огнём, которым она меня наполняла, когда была рядом. Я не мог сдерживаться, когда она рядом, когда её взгляд коснулся меня, её смех... Всё в ней было ярким, захватывающим.
— А она для меня... огонь, — сказал я, и почувствовал, как слова тяжело выходят из груди. — С ней невозможно быть спокойным, как с тобой, Феликс. С ней я не могу быть таким, как обычно. Она разжигает во мне что-то, чего нет в тебе. Ты, ты всегда был моим светом, но она... она делает меня живым, она даёт мне энергию, чтобы бороться. Я никогда не чувствовал этого раньше.
Феликс не ответил сразу, только отпил ещё один глоток. Я почувствовал, как внутри меня всё переворачивается. Моя душа словно покачнулась, не зная, что делать с этим. Я любил его, но с ней было что-то другое. Не то, чтобы я её хотел только для себя, но её огонь... Он был таким, что я не мог быть холодным. Я не знал, как можно быть таким же спокойным, как Феликс, когда рядом с ней сердце бьётся так сильно, что, казалось, оно вот-вот вырвется наружу.
Феликс наконец посмотрел на меня, и я увидел в его глазах что-то новое, то, чего я боялся. Он понял, что я чувствую. И это было не просто «я тебя понимаю», а больше — «я знаю, что тебе нужно». Он всегда знал, как читать меня, как видеть то, что я не могу сам признать.
— Ты прав, Хённи, — сказал он, но его голос был полон странной тяжести. — Ты прав в том, что я... никогда не испытывал того, что ты чувствуешь. Для меня она... не как огонь. Для меня она как дом, как родное место. Но я понимаю, что тебе нужно что-то большее, что-то яркое, что-то... по-настоящему живое. И это пугает меня, потому что я чувствую, что она может быть твоей. Но не хочу терять тебя. Ты — мой свет. Ты — часть меня.
Его слова пронзили меня, и я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Это было похоже на любовь. Но одновременно на страх. Я боялся потерять его. Боялся, что наши пути разойдутся, что всё, что мы с ним прошли, будет разрушено этим огнём, который горит в моей душе, когда я думаю о ней. Феликс был частью меня, как часть моего сердца, и я не знал, как поделить его с кем-то. Я не хотел этого.
— Ликс, знаешь, я готов тебя терять, но я готов поделиться, — сказал я, сжав стакан в руке. — Ты для меня... ты был всегда тем, кто давал мне свет. Ты — мой якорь. Но с ней... я понимаю, что не могу быть тем же. Я люблю её, но я не хочу терять тебя. Ты не знаешь, как это больно — любить кого-то так сильно и при этом бояться, что это всё разорвёт.
Феликс молчал. Он просто сидел, не говоря ничего, но я видел, как его глаза темнеют от мысли, что всё, что мы строили, может рухнуть. Всё, что я чувствую к Анжелике, может разрушить то, что есть между нами.
— Я не хочу тебя терять, Хённи, — наконец сказал он. Голос его был тихим, но решительным. — Мы с тобой слишком близки, чтобы не понимать друг друга. Я... Я готов разделить её с тобой. Но ты должен понимать, что... ты для меня не просто часть моей жизни. Ты — весь мой мир.
Я замер. В его словах было что-то, что вырывалось наружу, что заставляло меня задуматься. Мы оба находимся на этом тонком мосту, между тем, что мы должны сохранить, и тем, что мы не можем контролировать. Мы оба любили Анжелику, но по-разному. Он был моим светом, а она — моим огнём.
— Всё будет сложно, — сказал я, мой голос пронзительно тихий. — Но ты знаешь, что я буду бороться за тебя. Я буду бороться за нас обоих. Не хочу терять тебя, Феликс. Но не могу игнорировать, что она для меня... что-то большее.И для тебя тоже. Если я должен разделить тебя с ней, я буду готов к этому. Но только если ты будешь рядом.
Феликс молчал, но я знал, что его сердце бьётся точно так же, как и моё. В этом разговоре, в этой открытости было что-то, что ни один из нас не мог бы забыть.