Феликс
Хенни сидел на диване, смотря в телефон. Я захотел его поцеловать. Подошел к нему и поцеловал. Мы улыбнулись друг другу, но я хотел ощутить на губах привкус металла, мне не хватало её пирсинга, который я так любил цеплять зубами. От этого мне стало немного грустно. Я плюхнулся на диван, положил голову на колени Хенни и залип в телефоне, бесконечно листая ленту тик тока.
Мы лежим на диване в его комнате, на старом пледе с узором, который он купил в какой-то лавке в Японии. На фоне играет тихая музыка — старый плейлист с балладами, который мы включаем каждый раз, когда не хотим говорить, но боимся молчать. Хённи уткнулся носом мне в плечо, шевелится, будто кошка, и шепчет:
— Почему ты всегда пахнешь ванилью? Это что, какой-то магический секрет австралийцев?
Я смеюсь. Легко, без напряжения, с ним я могу смеяться вот так — не думая о том, как это выглядит со стороны.
— Это просто лосьон для тела, — отвечаю я, поглаживая его по волосам. — Но если хочешь, можешь считать, что это магия. Только никому не рассказывай. И не нюхай Чана!
Он поднимает глаза — лукавые, хитрые, но в них слишком много привязанности, чтобы это было просто игрой. Я утопаю в них уже не первый год. Я знаю каждую его родинку, каждую линию в его улыбке. Я люблю его. Больше, чем можно любить человека, с которым живёшь под одной крышей и делишь сцену.
Но последнее время в этом «больше» что-то меняется. Я закрываю глаза — Анжелика. Я ненавижу себя за то, что её образ приходит ко мне именно сейчас — когда я лежу рядом с Хённи, когда его рука на моей груди, когда его дыхание тёплое и родное.
Она громкая, резкая, настоящая. Как глоток холодного воздуха после долгого выступления. Она смотрит на меня так, будто видит больше, чем должен видеть посторонний. И каждый раз, когда я с ней, моё сердце делает лишний удар. И я не хочу, чтобы это случалось. Не с ней. Не когда я держу в объятиях Хённи. Мой дом, моя гавань, моё всё.
— Ты странный сегодня, — Хённи щёлкает меня по носу. — О чём думаешь?
Я не отвечаю. Просто притягиваю его ближе и кладу подбородок ему на макушку. Я думаю о том, как больно это может закончиться. Я думаю о том, что люблю тебя, Хённи. И что, возможно, начинаю любить кого-то ещё. Я думаю о том, что моё сердце не умеет делиться. А я не умею выбирать.
— Просто устал, — говорю я наконец.
Он кивает, и я чувствую, как его губы прикасаются к моей ключице. Мягко, почти благословляюще.
— Тогда просто полежим, — шепчет он. — Я рядом. Как всегда.
Да. Он всегда рядом. И именно поэтому мне так страшно, что всё может однажды разрушиться. Мы лежим в тишине, и мне кажется, что время остановилось. Я слышу, как за окном гудит город — далёкий и чужой, как другая жизнь, которая никогда не станет моей. А вот он — рядом. Настоящий. Хённи.
Я вспоминаю, как всё начиналось. Как мы встретились — уставшие, молчаливые, на первой тренировке. Он был весь из острых углов и холодного взгляда, а я пытался не выдать, как сильно дрожат у меня руки. Он не говорил ничего лишнего. Только наблюдал. А потом, когда я упал от усталости, он протянул мне воду и сказал:
— Не умри тут, австралиец. Ты мне интересен.
С тех пор мы стали парой без названия. Тогда — друзья. Потом — нечто большее. Потом — всё. Он первый, кому я доверился. Первый, кто понял меня без слов. Кто держал за руку в гримёрке, когда мне хотелось исчезнуть. Кто целовал меня под шум вентиляции, в гостиничных номерах, на крышах, в переулках — в тех местах, где нас не видели.
Мы шли вместе через ад. Через слухи. Через травлю. Через зависть, молчание, жертвенность. Через всё то, что не помещается в простое «мы вместе».
Иногда он бывал резким. Иногда — закрытым. Иногда исчезал. Но я всегда знал: он вернётся. Потому что и я тоже возвращался. Каждый раз. К Хённи.
Он — моя тень и моё солнце. Он знает, где я уязвим. Знает, где я слаб. И именно туда он целует меня, когда мне больно. Я чувствую его дыхание у себя на коже. Оно тёплое, ровное. Он спокоен, думает, что всё хорошо. Что между нами всё стабильно. Или хорошо скрывает своё беспокойство.
А я больше не уверен. Анжелика — будто заноза в груди. Нечестно. Нечестно, что когда я смотрю на неё, я вспоминаю, каким был до. До Хённи, до сцены, до страха.
С ней я не айдол, не пример, не тайна. С ней я просто человек, который хочет почувствовать себя живым. Удивительно, как она, моя фанатка, может давать мне такое спокойствие. Рядом с фанатами, я держу себя как айдол, как пример для подражания, как идеальный человек. А с ней... с ней всё не так. Рядом с ней, я свободен.
Но я не имею права. Хённи доверяет мне. Любит меня. Я не могу предать то, что мы строили годами. Я не должен. Но почему тогда мне так больно молчать?
— Повтори: "내가 좋아해." — говорю я, чуть наклоняясь ближе.
Анжелика щурится, сосредоточенно глядя в тетрадь. Кончик её языка выглядывает между губами — она делает так каждый раз, когда концентрируется, и я уже не в первый раз ловлю себя на мысли, что это... слишком мило. Опасно мило.
— Нэга... чоа... хэ? — неуверенно произносит она, морща нос. — Блин, как будто кашляю!
Я смеюсь. Не сдерживаюсь. И каждый раз, когда я смеюсь с ней, что-то в груди отзывается — лёгким трепетом, почти как на сцене, только чище, ближе, по-настоящему.
— Почти! Но "чоахаэ" — мягче. Вот так, — я наклоняюсь и шепчу почти у её уха — "좋아해."
Она замирает. Только на секунду, но я чувствую, как её дыхание сбивается. А потом она резко поднимает голову:
— Ты точно учишь меня корейскому, Ликс? А не соблазняешь наивную иностранку?
— Я? — делаю вид, что обиделся, прижимая ладонь к сердцу. — Я чист, как рис на пару.
Она смеётся. Звонко, по-доброму. И в этот момент я забываю, что это неправильно. Что я обещал себе держать дистанцию. Это не правильно смотреть на неё и желать поцеловать её. Неправильно, ложиться спать в одной кровати с Хённи и думать о ней. Но я делаю это, и мне это нравится.
Она тянется за фломастером, который уронила, и я невольно задерживаю взгляд на изгибе её спины, на том, как свет падает на её волосы. Фиолетовые волосы сияют на солнце. Красивый, насыщенный фиолетовый цвет.
Она пахнет кофе и чем-то цветочным. Никаких парфюмов. Только она.
Анжелика. Моя Энни. Та, кто врывается в мою жизнь неосторожно, громко, по-своему. Та, кто называет меня «солнышко» и щёлкает меня по лбу, когда я ухожу в себя. Та, кто не боится быть настоящей. Та, кого я не должен чувствовать вот так.
— А что означает "내가 좋아해"? — спрашивает она, и в её голосе что-то меняется. Становится мягче.
Я смотрю на неё. Долго. Она смотрит в ответ — прямо, без фильтров.
— Это значит... «Ты мне нравишься».
Она не отводит взгляда. Я тоже. И в этой секунде я знаю — если бы не Хённи... Если бы не обещание, которое я дал сам себе... Я бы поцеловал её. Но я только улыбаюсь и перевожу взгляд обратно на учебник.
— Давай повторим глаголы. Особенно "есть" и "любить". Ты их путаешь. А это опасно.
— Особенно с тобой, — шепчет она, и я делаю вид, что не слышал.
Но сердце услышало и сжалось. Я не смотрю на неё сразу. Потому что если встречу её взгляд сейчас — потеряю контроль. А я должен его сохранять.
— Энни, — говорю я наконец, мягко, — ты не представляешь, как сильно ты всё усложняешь.
Она откидывается на спинку стула, скрещивает руки и поднимает бровь. Её глаза сияют, и в них огонь — знакомый, неудержимый. Её огонь.
— Может, ты просто всё усложняешь? — отвечает она, немного грубо. — Я ведь ничего не делаю. Просто учусь. Повторяю за тобой. 좋아해...
И снова это слово. Я улыбаюсь, горько.
— Энни... ты ведь знаешь, у меня есть Хённи.
— Знаю. — Без колебаний. — Я не претендую. Но это не мешает мне... чувствовать. А тебе?
Я резко встаю, как будто движение спасёт меня от ответа. Прохожу к окну, приоткрываю его. Летний воздух влажный, пахнет дождём. Но легче не становится. Она подходит тихо. Встает рядом. Совсем близко.
— Я не прошу ничего, — говорит она. — Просто не хочу врать себе. Я не хочу играть.
Я поворачиваюсь к ней. Наши лица почти соприкасаются. И я вижу всё: как дрожат её пальцы, как блестят глаза. Как сильно она сдерживается. И как сильно я сам хочу сломать обещание, данное себе.
— Энни... — мой голос едва слышен. — Ты... как буря. Я не знаю, что с тобой делать.
Она улыбается — грустно.
— Прими меня. Или отпусти.
Я смотрю на неё. Энни. Такая родная уже, такая... опасная. Она не делает ни шага ко мне. Не тянет за собой. Просто стоит рядом. Смотрит честно, без защиты, без игры. И именно это обезоруживает меня сильнее всего. Я не должен. Я обещал себе. Я обещал ему.
Но мои пальцы уже тянутся к ней — будто сами. Я касаюсь её щеки. Её кожа мягкая, тёплая. Она вздрагивает, но не отходит. Не прячется. Просто дышит — часто, неровно. Как и я. Мы стоим так близко, что я чувствую её дыхание на своих губах. Я слышу, как бьётся её сердце. И я знаю, что моё звучит в том же ритме.
Я наклоняюсь. Медленно. Чтобы она могла остановить меня. Чтобы я мог остановить себя. Но она не двигается. И я не отступаю.
— Прости, — выдыхаю я. — Я не хотел...
Но это ложь. Я хотел. С самого первого момента, как увидел её. Иногда мне кажется, что всё это началось с её смеха. Он не похож на другие. В нём нет ни грамма притворства. Он свободный. Как будто она смеётся не ради кого-то, а просто — живет в этот момент. Честно, до конца. Я услышал его в тот вечер, когда мы впервые остались вдвоём. Когда после потасовки в "австралийском убежище" мы везли Чана в домик. Тогда мы и остались первый раз наедине, и тогда впервые подумал: она другая.
А потом я начал замечать остальное. Как она говорит, не подбирая слов, но всегда попадает точно в сердце. Как защищает Аляску, будто за ней целый мир. Как смотрит в глаза и не отводит взгляд, даже если в нём боль. Как молчит, когда могла бы кричать. Как принимает. Не осуждает. Не просит больше, чем я могу дать. Она никогда не заставляла меня выбирать. Никогда не требовала. Не ловила на словах, не провоцировала. Просто была рядом.
Я влюбился в эту её спокойную силу. В то, как она держит мир, будто он не может рухнуть, пока она стоит. В то, как мне хочется быть лучше, когда я с ней. Не для публики. Не для фанатов. Для неё.
А ещё — я влюбился в то, каким я чувствую себя рядом с ней. Не звездой. Не айдолом. Не человеком, у которого всё должно быть правильно. А просто — Феликсом Ли. Со всеми моими страхами, противоречиями, ошибками.
С Хёнджином — я дома. С Энни — я свободен. И я не знаю, что страшнее — потерять любовь, которую строил годами, или признать, что в сердце есть место для другой.
Я прижимаюсь к её губам. Тихо. Осторожно. Словно спрашиваю: «Можно ли?» Словно прошу: «Не забывай об этом». Она отвечает — нежно, сдержанно, будто боится дать себе волю. Моё сердце ломает грудную клетку изнутри. Я знаю, что творю что-то непоправимое. Но я ничего не могу с собой поделать. Мы целуемся не как в романах. Без огня, без сумасшествия. Этот поцелуй — как признание. Как сбившийся шаг. Как что-то слишком живое, чтобы подавить.
Я отстраняюсь. Тихо. Медленно. Её глаза слегка блестят. И я не знаю — от чувств или от вины. Может, от обоих сразу.
— Это останется между нами, да? — говорю почти шёпотом.
— Как и всегда, как и все прошлые поцелуи.
Она кивает. И улыбается так, что мне хочется исчезнуть и остаться рядом одновременно. Да, между нами останется этот момент. Но хуже всего — то, что он останется во мне. И я не знаю, как с этим жить.
Она притянула меня к себе, не специально, просто я увидел нечто в ней и это приковало меня к ней. Я знаю, что делаю всё неправильно, что целоваться с ней это предательство Хёнджина. Хоть и я дал себе обещание отстраниться от неё, но я не могу. Она притягивает меня с каждым днем всё больше и больше. Я знаю, что любить её это неправильно, но я люблю её. Я хочу быть с ней. Я хочу чувствовать её. Но и его я тоже хочу чувствовать, его я тоже люблю. С ним я не готов прощаться. Я не готов делать выбор между ними. Это невозможно. Они разные. Хёнджин — пламя, которое причиняет мне боль, но одновременно, он мой дом, я знаю, какое бы дерьмо мы с ним не сотворили, мы всегда будем вместе, он примет меня после любой катастрофы... так же как и я его. А Энни... Энни это пламя другого цвета. Она как воздух разжигает мой огонь. С ней я забываю, что я айдол, с ней я обычный человек. Она дарит мне спокойствие.
Я долго кручусь на месте с телефоном в руках, прежде чем осмеливаюсь спросить её. Всё вроде бы просто: концерт. Сеул. Через два дня. Она любит нашу музыку. Я знаю это. Я вижу это в её глазах, когда она поёт под нос строчки с акцентом, не зная, что я подслушиваю.
Но теперь всё не так просто. После того поцелуя, последнего что был между нами, я чувствую себя по другому рядом с ней. Будто я притягиваю, потом отталкиваю её и снова притягиваю. Мне боль от того, что я так с ней поступаю. Она этого не заслуживает.
— Энни... — я чуть улыбаюсь, чешу затылок. — У меня к тебе предложение. Неофициальное. Очень... личное.
— Звучит интригующе, — она прищуривается. — Говори.
— У нас концерт через два дня. В Сеуле. Большой. Я хочу... чтобы ты пришла.
Она замирает. Молчит. А потом медленно улыбается, но уже по-другому — чуть растерянно, почти с грустью.
— Ты уверен, Феликс?
Я киваю.
— Да. Не как фанатка. Не как просто гость. Я... Я хочу, чтобы ты была там, когда я выйду на сцену. Чтобы знала, что, когда я улыбаюсь — это не только для зала. Это и для тебя.
Она смотрит на меня долго. Слишком долго. Я чувствую, как напрягается весь воздух между нами.
— И, конечно, же Аляска тоже приглашена, — быстро добавил я. — И Майк... повеселитесь вместе в VIP зоне.
Она молчит ещё мгновение, а потом кивает. Улыбка на её губах мягкая, почти невесомая.
— Хорошо. Я приду.
И я впервые за долгое время чувствую, как внутри меня... что-то теплеет. Не облегчение. Не радость. А надежда. Та самая, которая пугает сильнее всего.
Когда она сказала "хорошо", я не сразу понял, как на это реагировать. Сначала — облегчение. Такое тёплое, странно личное. Как будто я весь день держал что-то внутри, и вдруг это отпустило. Я улыбнулся. Не наигранно, не для вида — по-настоящему. Потому что она согласилась быть там. Увидеть меня на сцене. Не как айдола. Как... Феликса.
А потом — страх. Тонкий, как сквозняк. Потому что теперь она будет рядом, даже если в толпе. Я буду петь, смотреть в зал, делать всё, как всегда — но знать, что где-то там она. Та, с кем я не должен был целоваться. Та, чьи глаза я не могу забыть. Та, из-за кого мне иногда стыдно смотреть на Хёнджина.
Я не знаю, что именно она будет чувствовать, когда увидит нас с ним на сцене. Будет ли улыбаться. Будет ли смотреть на меня вообще. Но я знаю, что буду искать её взгляд. Я уже не могу не искать.
Часть меня хочет всё остановить. Вернуться на шаг назад. Сделать вид, что мы никогда не целовались, не скрывались от всех, не рисковали, когда целовались в темных углах, пока остальные увлечены разговорами.Но другая часть... она живёт в каждом «Энни», которое срывается с моих губ. В каждом взгляде, который длится чуть дольше, чем нужно. В каждом вдохе, когда мы рядом и молчим.
Я чувствую, что делаю что-то неправильное. Но в этом — слишком много живого, чтобы отказаться. Она придёт. И я спою так, как будто это для неё. Даже если никто об этом не узнает.