«Люди верят палачу»
Его имя нельзя было произносить вслух, пока жилистые руки протирали лезвие топора от запекшейся лжи. Сталь ревела от этой ржавчины, ревела от беспрекословного подчинения желаниям зрителей маленького театра, но ничего кроме шутовских затей предложить не могла.
«-Жизнь - это сцена с дешевыми актерами и их предугадываемой речью», - послышалось отрывком монолога постоянного посетителя спектакля под названием «Юстицморд».
Палач несомненно возразил бы против такого рассуждения, если бы не работал каждый день с несправедливостью и правосудием.
Тяжелыми шагами он поднимался по лестнице жертвоненавистников, определённо зная, что от этой ненависти не отклеймить даже маленького шаловливого ребёнка, и думал о ромашковом поле, как отрывает один цветок за другим и загадывает желание, усевшись на большой придорожный камень.
«-А что если судьбу каждого можно было решать так же легко и просто, отрывая лепестки в предвкушении разжалования на помилование?», -
И тут палач вновь возвращается к своим кровожадным зрителям, понимая, что никому нет дела до его ромашек и камня, что уже не казался таким большим по сравнению с тяжестью, разрастающуюся под сердцем.
«-Долго ли нам слышать тишину твоего выступления?
Сверши уже высшую меру наказания! Мы устали ждать!
Мы жаждем крови!»
«-Не задерживайся над этой никчемной тварью! Ей не откупиться ни перед кем за свои грехи! Воришка, воришка!»
«-Давай, терзай её за свои сомнения! Или мы сами свершим над ней непристойный самосуд!»
Мужчина старался не проявлять внимание на выкрики за пределами его работы и уже ни о чем не просящей жертвы.
Один.
Взяв в руки заранее подготовленный топор, угнетатель вытягивал минуты до последнего, производя впечатление неминуемой гибели.
Два.
Ещё чуть-чуть и он пронзит своей покорностью звере-людей под бурные аплодисменты, об этом же мечтает каждый начинающий актёр!
Три.
Все терпеливо ждут его последующих действий, пока палач не подозревает о своей участи - как только он останется на сцене один, его растерзают так же как и загнанного в угол зайца.
«-Три» - снова проговорил про себя палач, решительно распрямляя грудь и так же решительно проворачивая топор в руках.
Не он ли жертва в их глазах, разгорающихся лютой злостью от нетерпения? Не он ли жертва перед их желаниями и развратом, переплетающихся одержимостью?
Heт!
Палач тотчас зажал лезвие топора правой рукой и швырнул его в сторону так, что единственное возвышающееся над землею дерево разрубилось пополам и замертво упало перед его ногами. Вслед за деревом упали и зрители, молча склонившие головы над разбуженным горячей кровью зверем.
Тишина. Никто не смел выкрикнуть или возразить против того, чьё имя нельзя было произносить вслух, но каждый верил в правоту его решения, и ждал завершения спектакля.
Но палач молчал, лить тихо присел рядом с запуганной девушкой, чьи волосы напоминали о ромашковом поле, где он загадывал одно и тоже желание, а глаза о большом придорожном камне такого же серого цвета.
«-Вы будете со мной собирать букеты из полыни, лаванды и ромашки? Я обещаю показать вам всю красоту цветов на утреннем тумане!», - прошептал палач, помогая девушке встать на ноги.