Глава 15. Ловушка
***
— Кх-а! Кх-а! — громко закашливается Ка Мин Джун, надрывно вдыхая воздух. Понимания происходящего нет, кроме дикого желания — дышать.
Омеге словно перекрыли доступ к кислороду, и он, как любое разумное существо, хватается за жизнь, жадно хватая необходимое ему. Нельзя жить не дыша. И Мин Джун дышит, вот только воздух в комнате от чего-то намного прохладнее и влажнее, нежели, чем обычно.
«Что такое? Дождь?»
Джун пытается приоткрыть глаза, но ресницы словно склеены друг с другом.
— Ыа-хк, — мычит Мин Джун, пытаясь приподняться на локтях, но тело всё затекло. Словно он всё его отсидел, эта покалывающая тяжесть, которая воздушно стискивает мышцы, сейчас была в нём всём, и он оказывается беспомощным. — Что за... фигня...
С шипением Ка Мин Джун продирает глаза, щурясь опухшими и покрасневшими глазами. Всё ещё плывёт, но стоит картинке стать чётче, брови сдвигаются к переносице.
«Где я?»
Всё-таки совладав с собой и попытавшись привстать, Ка начинает оглядываться, точно осознавая, что это не его дом, и снова принимает лежачее положение, продолжая жадно глотать воздух. Да почему же так трудно дышать?!
«Так. Спокойно!»
Мин Джун вспоминает общие правила безопасности для омег, что им преподавали в школе. Максимальная попытка сохранить спокойствие. Паника — не друг. Но как же это сложно на практике, чёрт возьми. Вот так вот возьми, проснись, задыхаясь, в неизвестном тебе месте. Тут инсульт инфаркта получить можно!
— Ладно, хорошо, — омега ободряюще улыбается сам себе.
Глубоко вдохнув, омега прикрывает глаза, стараясь максимально расслабиться. Он ни о чём не думает, шипя, справляясь с неприятным садняще-покалывающим чувством в мышцах. Когда к телу, наконец-то, начинает возвращаться способность двигаться, Мин Джун открывает глаза, медленно покручивая суставами на руках и ногах. Он лежит ещё несколько минут, и только после, сквозь стон из-за ноющего тела, он садится. Пусть и больно, но главное, что контроль над телом вернулся, а сознание медленно начинает стабилизироваться.
Очередной глубокий вдох, и Ка поднимается на ноги. Его колени трясутся, но совладав со слабостью, начинает медленно передвигаться по комнате. Высокие потолки, очень высокие, пастельного тона сиреневого цвета стены, большие комнатные растения, без каких-либо цветов, огромный шкаф из красного дерева, кожаное кресло, стоящее недалеко от огромной постели, на которой и проснулся Ка.
Неприятно признавать самому себе, но комната оформлена вполне по стилю Мин Джуна. Омега также сразу понимает, что, судя по размерам и размаху оформления этого помещения, он находится в особняке, дворце, замке, не знает, но точно в месте, содержание которого может себе позволить только очень богатый человек.
Мраморный пол прохладой грызёт ступни омеги, и, повернувшись, глаза Мин Джуна сталкиваются с уже знакомым ему портретом. Юный омега, что элегантно сидит, с изящно оголёнными плечами.
Тот самый портрет, цена за который стала жизнь Ка Мин Джуна.
Кончиками пальцев омега проводит по неровностям масляной краски, опуская потухшие глаза.
— Син Ыну...
Сокрушает страшная правда. Яркими картинками начинают проноситься воспоминания вчерашнего дня в ещё минуту назад пустой голове: Мин Джун с Тэхо, Тэхо уходит, Джун остаётся один, спит, а потом стук в дверь.
Стук в дверь...
— Господи, блять. И зачем я вообще открыл дверь? — истерично хохотнув, Мин Джун мечется в сторону постели, забираясь на неё на четвереньки. — Идиот! Какой же идиот! Кретин! — кулаки яро бьют по постели, пока губы изгибаются в разочаровании. Собственном.
Его же предупреждали. Ему же говорили. Скольких именно хромосом он лишён, раз с такой простотой распахнул дверь перед неизвестным человеком?
Мин Джун сворачивается калачиком, крепко прижимая колени к груди. Нет страха, паники, слёз. Нет желания больше думать о чём-то, ха, ну хоть какая-то стабильность.
Глухая усмешка.
Апатичное состояние, от чего-то, становится сокомнатником похищенного омеги.
Кто там говорил, что людям свойственно ошибаться, нужно давать второй шанс? Вот, пожалуйста, дайте этот шанс Ка Мин Джуну, и он его точно не упустит.
«И ни одного нормального окна».
В глаза это сразу не бросилось, однако, чуть пробыв здесь, Ка замечает, что небольшие полуовальные окна находятся в метрах трёх от пола, и добраться до них невозможно. Они оказываются приоткрытыми, и Мин Джун наконец-то понимает, откуда исходит влажный запах дождя.
Этот запах напоминает омеге времена своего детства, когда он, проснувшись рано утром, бежал на улицу, не слушая ни брата, ни маму с отцом, с огромным удовольствиям прыгая в лужи. Стоило только открыть дверь...
Дверь.
Глаза омеги пробегаются по помещению, останавливаясь на единственной массивной двери в противоположном углу комнаты, которая, наверняка, окажется закрытой.
Но глупо было бы не попытаться.
Мин Джун снова встаёт на ледяной пол, прихрамывая, плетясь к двери. А он уже и забыл, что подвернул ногу, пока убегал от Син Ыну. Ладонь опускается на шею, где саднит след от укола. Не болезненно было проникновение иглы, не так мерзко было введение препарата, как ощущение от собственной глупости и наивности, а больнее всего только из-за одного — его пропажа причинит сильную боль близким людям.
Он без надежды дёргает ручку, горько усмехаясь.
«Заперто».
Очевидно.
Он знал.
Что ж. Значит, он попробует скоротать время.
Ка медленно передвигается по комнате, осматривая малые предметы, что расставлены по комнате. Изящные напольные лампы, отсвечивающие прохладой белого цвета, неизвестные Ка растения с большими насыщенного зелёного цвета листьями, небольшая тумба с ящиком, в котором лежат пустой дневник и ручка, и вот Мин Джун снова останавливается возле картины, равнодушно смотря на неё.
— А он постарался, — усмехается омега, проводя рукой по холсту. Он словно прорисовал каждый волос на голове Ка, даже незаметную родинку в уголке глаза. Даже тени, под едва заметным нависшим веком, оказываются особенно мягко нарисованы. Ключицы, кажется, получились острее и изящнее, нежели у омеги в жизни, и это вызывает очередную усмешку. Но вот когда Ка Мин Джун замечает три трещинки с левой стороны губы, что есть у него и в жизни, глаза широко раскрываются в удивлении.
«Почему так детально?»
Полностью погрузившись в рассмотрение собственного портрета, Ка не слышит, как в комнату заходят. И мягкий голос, леденящий кровь, что раздаётся за спиной, заставляет Ка всем нутром сжаться.
— Нравится?
Тело наливается свинцом, и двигаться становится просто невозможно.
— Молчишь?
Всё ближе слышится голос художника, а у Ка в голове всплывает совсем неподходящая моменту мысль. Впрочем, это же в его стиле.
«И почему я не услышал, когда он вошёл?»
— Джун-а, — раздаётся прямо в ухо тёплым дыханием, а массивные ладони обвивают талию омеги, крепко прижимая к себе. — Не бойся меня. Всё будет хорошо.
Но Мин Джун продолжает молчать, даже дыша через раз. Животный страх, дикий ужас, что он пережил вчера, пропитали его насквозь. Да и о чём с ним говорить? Лжец, психопат, преступник. Если умирать, то с честью. В конце концов, сам Мин Джун во всё виноват, так хоть расплатиться достойно.
— Если хочешь что-то узнать, то спроси меня, — Ыну кладёт голову на плечо донсена, мягко улыбаясь, — пойдём в кровать, — и, не дождавшись ответа, поднимает омегу на руки, неся в сторону постели.
Сопротивляться смысла нет.
Син Ыну аккуратно опускает омегу на кровать, ложась рядом с ним. Он предпринимает попытку притянуть Ка Мин Джуна к себе на грудь, но омега испуганно округляет глаза, пятясь назад.
«Да как ты смеешь?!»
И это сильно не нравится мужчине. Едко и сильно сжимает феромон Ыну омегу, вынуждая согнуться в позу эмбриона.
«Какого...»
— Не зли меня, Мин Джун, — хладнокровно шепчет мужчина, безжизненным взглядом прожигая страдающего омегу.
Впервые в жизни к Ка Мин Джуну применяют подавление воли. Впервые он ощущает паразитическое желание прижаться к отвратительному ему человеку: Мин Джун чувствует необходимое сродни вдоху желание прижаться к мужчине, как можно крепче, хоть и понимает, что совсем не хочет этого. Слишком сильный феромон даже для доминантного альфы. Это просто самый настоящий выродок.
Мин Джун впервые ощущает себя на месте слабого омеги, которого подавляют. Это ужасное чувство неполноценности и ущемления, чувство, что ты отброс, которого насильно унижают, лишая возможности свободы — смерти.
Син Ыну сейчас, полностью показывая свою природу альфы, подавляет его волю, вынуждая подчиниться своим желаниям. Подчиниться себе. Он ломает Ка Мин Джуна.
Скрипя зубами, Ка, на четвереньках, подползает к мужчине, опуская голову, что огнём трещит, ему на грудь. Словно в обострённой течке, омега мучается, как никогда, двигаясь к истокам, нет, к спасению своей боли.
— Хороший мальчик, — мягко хвалит мужчина омегу, поглаживая того по спине. — Знаешь, — воодушевлённо начинает Ыну, — я чувствую себя хорошо. Последнее время чувствую себя так хорошо, — и крепко прижимает молчащего, но дрожащего омегу к себе. — Я не смог справиться со своими проблемами, не смог вовремя ничего понять. А сейчас уже поздно, понимаешь? — большой палец аккуратно опускается под подбородок младшего, приподнимая лицо. — Я всё не мог понять, изводился, злился. Я из-за собственной импульсивности всё разрушил, — и до тошноты искренняя печаль начинает яркими вспышками искрить в мёртвых глазах Син Ыну. — Проблемой был я, Джун-а, а яд, что травил меня всё это время — моя ограниченность.
«Зачем он вообще это говорит мне? Высказаться захотел, мразь?»
— Я знаю, Джун-а, что меня уже ищут... — Ыну поджимает губы, но он больше грустен, нежели расстроен. — Но это ничего. Им никогда не хватало ума самим понять, кто яотсылка, что он специально показал своё лицо в камеру, — озорной смешок, — они скоро придут за мной. Я готов.
В изумление сжимается Ка Мин Джун от пропитанных прогнившем мраком слов. Пытается сжаться, искренне хочет этого, но предательское тело омеги ластится к Син Ыну, в поиске ласки, в поиске сладости ощущения от трепета и тёплой неги, что густо окутывают тело подавленного феромонами омеги.
«Да что б его! Но... Как же приятно. Ах! Нет! Нет!!!»
Из последних сил, что ещё остаются в Мин Джуне, омега пытается противиться неестественному желанию, к которому побуждает его доминантный альфа. Кусая щёки изнутри в кровь, Ка пытается держать себя в руках за счёт этой боли, но много ли толку...
— Моим последним омегой был Со Лан. Хотя, я был в таком состоянии... О боги, ха-ха-ха, да я чуть в петлю не залез! Мир просто потускнел, но когда я увидел тебя, — снова нежный тон, а мерзкие губы, что покрыты отпечатками мёртвых жизней, плавно покрывают лицо омеги. — Могу ли я обвинить тебя в том, что ты сломал мою жизнь? М? — и с интересом смотрит на Ка, в чьём взгляде читается неприязнь и похоть. — Но я не виню. Виноват я. Во всём виноват лишь я. Мой друг предложил убежать с ним. Но я не хочу. Такая жизнь не для меня. Я... готов... Но прежде, — феромон Син Ыну становится сильнее, и Мин Джун в томном чувстве экстаза приоткрывает губы, впуская прохладный воздух в рот.
«Как же душит».
— Позволь мне получить последний глоток, — мужчина аккуратно укладывает омегу на спину, устраиваясь между его ног.
Веки Мин Джуна безвольно становятся тяжелее, но он всё ещё может с мерцающим ужасом смотреть на альфу, что восседает над ним.
— Вся моя жизнь состояла в поисках и увековечивании красоты. Каждый из них давал мне то, что вы все чувствуете каждый день. Я эмоционально-неполноценный, просто неполноценный, но вы... ваша красота... ваша жизнь... Я целую вашу жизнь, я храню её на своих устах и теплом в сердце, я нуждаюсь в этом, понимаешь? — Син Ыну с остервенелой надеждой смотрит на Мин Джуна, словно старается найти отголоски понимания. И он находит, благодаря своим феромонам, благодаря своей природной силе альфы.
— Да-а...
«Нет!»
— Как ты яро хватался за жизнь, полной грудью вдыхая воздух, думая, что умираешь, так и я, — рука художника ласково ползёт под футболку омеги, большой ладонью накрывая вздымающуюся грудь.
— А-а-ах! — ноги омеги, против его воли, смыкаются на пояснице Син Ыну, призывая быть ближе.
«Господи, нет. Ты не можешь так поступить со мной!»
— Пытался ухватиться за неё с ваших уст. Позволь мне напоследок вкусить этой жизни, Джун-и, — в уголках глаз художника скапливаются слёзы, а его лицо опускается ниже.
Заворожённо, Мин Джун смотрит на альфу, что изливает ему свою душу. Сознание всё сильнее потухает, оставляя только желание и похоть.
— Прости меня, Мин Джун-а. Но я не смогу полюбить меня, я... не любил никого из них, ведь... — было видно, как тяжело даются эти слова Ыну, но с тем же видно облегчение, что обретает его смятённая, погибшая душа. — Моя жизнь и душа уже принадлежат другому. Но, — кончик носа нежно проводит по надувающимся щекам омеги, — дай мне вкусить своей жизни. Даруй мне свою жизнь, Мин Джуна. Я должен всё сделать правильно, что спокойно закончить...
В диком ужасе, находясь в безвыходном положении, сердце Мин Джуна, как настоящий предатель, ёкает от жалости, что он чувствует к Син Ыну. Не становится меньше злость, отвращение, боль и обида, но чувство сострадания к этому мужчине зародилось без воли Ка Мин Джуна.
«Он такой несчастный».
Но пониманием и жалостью никогда не тронуть сердце психопата, никогда не излечить его раны, никогда не воскресить давно погибшее...
Руки Син Ыну быстро стягивают одежду с возбуждённого омеги, с жадностью припадая к маленьким розовым соскам языком. Он с особой нежностью ласкает их, изредка покусывая, и вот снова отвращение сжимает желудок и лёгкие Ка Мин Джуна, пытаясь воспротивиться всей силой духа. Но воздух полностью пропитан феромонами Син Ыну, и справиться подавлением, которое сейчас на него оказывается, Ка Мин Джун просто не может. Он заложник в собственном теле, в собственном сознании, наверное, как и Син Ыну.
— Не...на...до... — стонами удаётся прошептать Мин Джуну в последней попытке сопротивления чужой воли, прежде чем язык мужчины юрко проскальзывает в его рот.
Нежные объёмные губы альфы с чувством сминают податливые уста Ка Мин Джуна, что шире и шире открывает рот, позволяя опытному языку Син Ыну проникать глубже. По телу волнами прокатывается жар возбуждения, вызванные полыхающим глубоким поцелуем.
Мин Джун не хочет отвечать, но отвечает. Не хочет обнимать этого неприятного всей своей сути человека, но крепко прижимает к себе, пальчиками впиваясь в его мощную спину. Мин Джун не хочет таять от горячих прикосновений к своему изнывающему телу, но тает, с томными стонами отзываясь на них.
«Я не хочу...»
Приоткрыв глаза, застеленные пеленой дикого сексуального голода, Мин Джун видит тошнотворную улыбку на идеальном лице художника, чувствуя сильнейшее отвращение.
Ужас сжимает чувствительное сердце омеги, когда рука Ыну скользит между его ног, проводя по влажному анусу. Пока тело с благодарностью и большей нуждой отзывается на ласки мужчины, в сознании омеги, где-то далеко, вопит истинное, честное, истошное: не надо!
Но влажные, зацелованные уста позорно просят: ещё, с готовностью принимая новые поцелуи. Как же омерзительно. Свой первый раз он дарит человеку, что долгие годы забирал чужие жизни, что давно помутился рассудком, что даже не видит его — Мин Джуна перед собой.
Сквозь пелену накрывшего возбуждения, Мин Джун-таки улавливает озорным огнём сверкающие глаза Син Ыну. Он смотрит на него, кто-то другой отражается в глазах художника. Кто-то, кто заслужил его сердце, душу, любовь, признание и... жизнь...
Как же становится погано. Крупная слеза стекает по щеке, пока Ыну с жадностью покрывает тонкую шею своими следами.
Прикосновение Син Ыну значительно отличаются от прикосновений Тэхо... Воспоминания об объятиях с любимым, о его губах, руках, языке, вызывает новую волну отвращения и гнева, паники и беспомощности, что вымученно пытается Мин Джун выстонать, но только стоны, одобряющие действа Син Ыну срываются с его осквернённых уст.
В голове словно взрывается вулкан, кипящей магмой разъедая всего его изнутри.
Пара пальцев проникает во влажное нутро омеги, лаская правильные точки. Острое чувство неги прошибает каждую клеточку тела Мин Джуна, и он подрывается тазом с постели, в поиске новых ощущений. Тело гнётся навстречу, но с каждым новым толчком, Джуна словно прижигает изнутри. Раскалённое железо льётся на самое нежное, что есть у человека, важное — душу, оставляя самую настоящую боль жутким отпечатком.
Быть в подчинении сумасшедших желаний у кого-то — вот что чувствуют слабые омеги обычно.
Большая плоть бросается в глаза Мин Джуна, когда он начинает трезво осознавать, что сейчас произойдёт. Чудом ему удаётся найти в себе силы, чтобы отрицательно замотать головой, но может ли человек, находящийся сейчас в объятиях совершенно другого омеги — в своём мире, что-то понимать?
Большая ладонь хватает бедро Ка Мин Джуна, закидывая себе на поясницу. Безумная улыбка, что отражает счастье, пропитанное болью, и глаза, полные чувств любви и сожаления, откладывается в памяти омеги отдельным кадром.
— Мой...
Бережно проводит Син Ыну пальцами по телу омеги, медленно вставляя в покрасневший от ласк анус.
Жалобно пискнув, глаза Мин Джуна в диком ужасе расширяются, а рот открывается в немом крике боли, пока Син Ыну, стонущий сквозь зубы от удовольствия, толкается в него на всю длину. Плотность его феромонов, непонятно, становится гуще и насыщенней, и Мин Джун теряет всю свою волю окончательно.
— А-ах, — вырывается блаженный стон в ухо сломленного парня, — я так скучал, малыш, — нежный поцелуй в хрящик, — я так скучал, — укус, — мой любимый, мой единственный...
Первый толчок.
Мин Джун безвольно стонет, полностью лишённый возможности что-либо делать со своим телом. Но Ыну это не нужно. Он удобно подхватывает текущего омегу под ягодицы, начиная плавные, глубокие движения.
— Как же ты красиво стонешь... — рычит художник, без остановки вылизывая каждый участок кожи на теле Мин Джуна.
«Я хочу умереть...»
С каждым следующим толчком феромон, что испускает Син Ыну, становится слабее. Полностью погружённый в себя альфа продолжает шептать нежные признания в шею Мин Джуна, трезвость разума которого несмело показывает свой нос.
Конечно, Ка Мин Джун всё понимает и осознаёт, но когда ты находишься в подчинении феромонов у альфы, на первое место встаёт желание того, кто волю подавляет.
«Что... теперь будет...»
Толчки становятся быстрее и грубее, а дыхание Ыну надламливается. Вспотевший лоб альфы соприкасается с напряжённым лбом омеги, а дыхание мужчины со всей своей страстью опаляет уста Ка Мин Джуна.
Он уже готов кинуть первую грубость, дорвавшись до относительной свободы, хоть слово сказать этому куску дерьма, но то, что произносит Син Ыну, заставляет Мин Джуна издать испуганный писк, лишив его дара речи.
— Я люблю тебя, И Сыль... Я так тебя люблю...
«И Сыль?..»
— А! Ах-гх! — неприятное чувство наполненности вынуждает Мин Джуна болезненно застонать. Его буквально разрывает на части, пока массивный альфа на нём томно подрагивает от яркого оргазма. Семя, что он извергает в истерзанное тело Ка, никак не прекращает наполнять его, а член, что и без того растягивал его до предела, несомненно увеличился в размерах.
Невыносимо больно. Боль повсюду. В душе из-за того, что с ним сотворили против его воли, в сердце из-за того, что он предал Тэхо, внутри тела потому, что Син Ыну повязал его.
Под горькие всхлипы Мин Джуна, дрожащего от ужаса боли и разочарования, Син Ыну, не останавливаясь, продолжает шептать признания, всё ещё не понимая, с кем он находится.
Эта связь, неправильная связь, отпечатывается в сознании леденящим кошмаром. Места, к которым прикасался мужчина, вдруг оказываются покрыты безобразными шрамами, невидимыми для других, но не для Мин Джуна...
Безжизненный взгляд красных глаз направлен в стену, пока в макушку сопит чужой альфа. Тяжесть с тела так и не пропала, но зато эмоции, настоящие эмоции, наконец-то, проявляются: жгучие слёзы текут из глаз, пока сердце пульсирующими волнами разгоняют жгучую агонию по душе и телу.
«Ненавижу...»
Он, щурясь, смотрит в окно, как никогда злясь на свет за окном, что стал свидетелем такого ужасного события. И решает закрыть глаза, чтобы скрыться от осуждения самой жизни.
Мин Джун просыпается спустя пару часов после того, как смог уснуть. После такого воздействия доминантного альфы на свой организм, всё тело страшно ноет, словно парня несколько часов избавили. Да и о произошедшем не по его воли, напоминает о себе постыдная, лёгкая зудящая боль снизу живота.
— Убожество, — шипит Мин Джун, хватаясь за голову. Он буквально ощущает суть фразы: на части.
Внимание привлекают рукава длинной рубашки, в которой он вдруг оказался.
— Переодел меня, значит? — звучит лёгкая усмешка, пока Ка Мин Джун оглядывает свой прикид, но взгляд цепляется на перебинтованной ноге. — Ха, — нервный смешок вырывается со рта омеги, пока губы кривятся в болезненной улыбке.
Он, шипя, поднимается с кровати. Смотрит в окна. Там темно, значит, уже ночь. Но вряд ли он спал долго. Сколько вообще было времени изначально?
Прихрамывая, отдавая отчёт тому, что дверь не может быть открыта, он направляется в её сторону. Будь что будет. Что теперь он ещё может потерять? Его обесчестили, но если он умрёт, то с честью, борясь за себя, за свою жизнь.
Однако, когда пальцы сжимают дверную ручку, медленно поворачивая её, лёгкий щелчок пугает Ка, но это значит, что...
«Открыто?!»
Первый порыв — бежать, но открыв дверь на миллиметр, Мин Джун останавливается, задумываясь о последствиях. Уж слишком это странно. Слова Син Ыну, его непонятная забота в сторону Ка, открытая дверь... Обезумевший альфа точно что-то задумал, но что делать именно Мин Джуну, омега не знает.
Остаться? Или выйти?
Что ждёт его при каждом из этих выборов, Ка Мин Джун не знает. Можно остаться здесь и ждать спасения, но с той же вероятностью, если не большей, можно ждать и гибели. А если выйти в эту нарочито открытую дверь, то Ка может угодить в какую-нибудь ловушку.
Однако, сидеть здесь, ничего не делая, Ка Мин Джун просто не может.
Он осторожно приоткрывает дверь, опасливо высовывая голову. В коридоре неизведанного дома царит кромешная тьма, и разглядеть не удаётся даже собственных рук. Мин Джун решает оставить свою дверь приоткрытой, чтобы сориентироваться в случае опасности. И, рискнув выйти на неизвестную территорию, опасную, Ка замирает, громко сглатывая слюну. Он щурится, пытаясь рассмотреть хоть что-то, но темнота оказывается гуще чем... да чем душа Син Ыну!
Чем чёрт не шутит!
Мин Джун делает осторожный шаг вперёд, вытягивая вперёд руку. Даже собственное дыхание кажется слишком громким для этой мёртвенной тишины. Так и кажется, что в любую секунду эта тьма материализуется во что-то живое, что непременно заставить юного омегу мучиться.
Пройдя чуть дальше, в пару шагов от собственной двери, омега останавливается, пытаясь адаптироваться к темноте. Глаза, мало помалу, привыкают к темноте, и Ка Мин Джуну удаётся рассмотреть ряд дверей, что находятся в нескольких метрах друг от друга. Однако, конца коридора не видна. Бесконечный коридор тьмы...
Мурашки по телу, пока страх когтями ласкает выдержку.
Омега делает пару шагов вперёд, на свой риск, выбирая одну из дверей. Он аккуратно поворачивает ручку, приоткрывая дверь.
— Эй?.. — на грани шёпота произносит Мин Джун, проскальзывая внутрь.
Здесь не так темно, как в коридоре, но зато значительно прохладнее. Комната напоминает ту, в которой очнулся сам Джун, только оформлена она иначе — другой стиль. Но так же, в отличие от комнаты самого Мин Джуна, здесь полно ароматных цветов.
В глаза бросается скромный силуэт, что в спокойной позе сидит на стуле под льющейся голубой тканью в другом углу комнаты.
Снова тяжело сглотнув, омега крепко сжимает пальцы в кулаки.
«Человек?»
— Эй, — осторожно произносит Ка Мин Джун, делая хромой шаг вперёд, — Вы можете ответить мне?
Но неизвестный молчит, даже не шевелится.
Ка осторожно продолжает двигаться вперёд, прямо к человеку, что не отвечает ему. Чувствует, как по телу бегает мелкая дрожь.
— Как же тут холодно...
Аккуратно отодвинув ткань, Мин Джун едва слышно произносит:
— Вы...
Глаза Ка широко открываются, выражая дикий, животный ужас. По позвоночнику пробегается сам ужас смерти. Волосы по телу поднимаются, а собственное тело вдруг теряет всю чувствительность.
«Этого не может быть...»
На красивом стуле, ручной вырезкой украшенным, сидит сказочной красоты парень. Его кожа привлекательно бледная, лучше, чем у фарфоровых кукол. Глаза незнакомца закрыты, но густые чёрные ресницы даже в таком положении подчёркивают всё остроту взгляда этого парня. Его губы не особо большие, но очень аккуратные, розоватые. Руки аккуратно сложены на ногах, и образ полностью выражает умиротворение и смирение, если бы не одно но: в этом прекрасном омеге, в невероятно красивом человеке, что сидит на роскошном стуле в собственной комнате особняка Син Ыну, Ка Мин Джун совершенно безошибочно узнаёт Хо Даль По.
Спокойное положение не самое устрашающее во всём этом. Омега, прекрасный, несчастный омега, чья грудь не вздымается в доказательствах своей жизни — мёртв.
— Невозможно... — ошеломлённо шепчет под нос Ка Мин Джун, дрожащими пальцами тянясь к лицу омеги. — Хён? — глупо пытается Ка, соприкасаясь с ледяной кожей.
Хо Даль По, что пропал в далёком двух тысяча одиннадцатом году, сидит здесь перед Ка Мин Джуном, не постарев ни на год, словно живой — живая кукла.
«С две тысяча одиннадцатого года Хо Даль По находится здесь?»
Чудовищное осознание оказывается невыносимым.
Закашлявшись, Ка отворачивается, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Пальцы, что соприкоснулись с лицом мёртвого омеги, теперь трясутся каждой своей частичкой.
Вдруг так захотелось помыться...
Наполненный скорбью и раздирающей жалостью взгляд касается на Хо Даль По, и страх сжимает в свой когтистый кулак все внутренности Мин Джуна: чувство, что вот-вот Даль По откроет глаза, встанет и обратиться к нему, начинает давить на омегу с поражающей силой, и, спотыкаясь, Ка Мин Джун плетётся назад. Даже дышать здесь кажется неправильным. Это же... живая могила...
Глаза Ка буквально пульсируют, пока его спина не соприкасается с дверью. Дверь на выход из могильного ада. Коридорная темень уже не кажется такой жуткой и устрашающей. Правильно говорят, что всё относительно.
Серьёзный стресс лупанул Ка Мин Джуна в следующую секунду, когда, оказавшись в живом, относительно, коридоре, панически осматриваясь, он не находит щель от света, что он оставил, уходя из своей комнаты.
«Нет...»
Страх и паника буквально начинают пульсировать по телу, а свободно опасно слишком опасно — через раз, и то не полным вдохом. Кромешная темнота вокруг вдруг начинает приобретать конкретные очертания.
Кто-то здесь. Рядом с ним. Кто-то наблюдает. Играет. Мин Джун является чьей-то игрушкой. И этот кто-то может быть всё ещё здесь.
Ка осторожно, не обращая внимания на боль в щиколотке, начинает двигаться в сторону, пытаясь уловить какое-либо движение в темноте. Быть одним, брошенным, буквально в пустоту... Люди не понимают, что это такое, никогда не поймут, пока не ощутят. Да в этой ситуации хочется в угол забиться, закрыть глаза и ощутить всевозможную безопасность из всех придуманных.
Слабый шорох становится для омеги раскатом грома среди ясного неба. Резким движением Мин Джун влетает в первую попавшуюся дверь, крепко сжимая ручку изнутри. Он готов сопротивляться. Он. Готов. Бороться.
Прислонив ухо к двери, Ка Мин Джун пытается уловить хоть какой-нибудь шорох, однако, зловещая тишина служит ему ответом. Вот только теперь всё внимание привлекает мягкий голос позади него. Незнакомый голос. Живой человек.
Пиздец, блять.
— Кто Вы? — устало спрашивает незнакомец.
Подпрыгнув на месте, выпустив когти и клыки, Ка Мин Джун ненавистно шипит, выпуская феромон:
— Не подходи!
— Спокойно, — вяло шагает в сторону Мин Джуна парень. — Я Ким Мэн Хо, а ты... — незнакомый парень щурится, пытаясь рассмотреть своего гостя, — а, это ты.
— Что? — Ка откровенно растерян подобной реакцией на себя. Он пытается всмотреться в лицо человека, чтобы понять, знает ли этого человека, всей душой надеясь, что нет. — Я Вас знаю?
Сделав ещё пару шагов вперёд, Мэн Хо садится на аккуратный стул, стоящий неподалёку от постели. Скрестив ноги, глубоко вдохнув, он тихо отвечает:
— Нет. Он вёз нас вместе. Как ты вышел?
— Я, — Ка запускает пятерню в волосы, сползая по двери на пол, — дверь открыта была. Они все открыты...
— Все? — с искренним удивлением спрашивает Мэн Хо.
— Там так темно, — Мин Джун прижимает ноги к груди, — там... это... — голос начинает дрожать, а от омерзения сжимается желудок.
— Знаю, — выдыхает Мэн Хо, почёсывая бровь. — Кого именно видел? — он сразу понимает, что именно настолько поразило перепуганного омегу.
— Хо Даль По...
— Я всех видел. Он мне их всех показал, — поджимает губы Ким Мэн Хо, скрывая боль в глазах за густыми ресницами.
Мин Джун, пользуясь моментом, начинает изучать нового знакомого. Однако, видит он только синяки, ужасные кровоподтёки и надрезы.
«Что с ним делали здесь?»
— Ты здесь не... по своей воле?..
— Я может, конечно, странный, раз интересуюсь душой и психикой господина Син Ыну, но я не сумасшедший, — усмехается Мэн Хо. — Не по своей, конечно. Выбора нет.
— Давай попробуем сбежать?
— Куда? — обречённо шепчет Мэн Хо, устало потирая глаза. — Раз он оставил дверь открытой, а в доме погашен свет... Значит, что-то не так. Да и из того, что я слышал, его уже ищет полиция. Значит, он точно что-то задумал. Это... опасно...
— А что мы теряем? — настаивает Ка. — Нас всё равно убьют, а так хоть поборемся.
— Это их территория, и нам мало что светит, — уточняет Ким, вставая. Он здесь всего один день пробыл, однако, то, что он пережил, ничто и никогда не залечит.
Нахмурив брови, Ка Мин Джун тоже поднимается на ноги, со всей серьёзностью смотря на Мэн Хо:
— Кого их?
— Здесь четыре человека: Син Ыну, его друг и две омеги...
— Ладно, хорошо, — Ка устало прикрывает глаза. Двое против четырёх. — И что нам делать?
— Бороться? — мягко усмехается Ким, и слабый запах чистого озона касается Ка Мин Джуна.
— Ты... — поражённо выдыхает омега, ощущая необходимый прилив умиротворения.
— Ради него он держит меня...
— Понимаю, — бубнит Ка, ощущая, как стабилизирующиеся эмоции начинают придавать сил к борьбе. — Но давай пока не будем умирать...
Хмыкнув, Ким кивает, подходя к новому знакомому.
— Это... — тяжело сглотнув. — Он с тобой сделал?
— Мм, — отрицательно мычит Мэн Хо, хватаясь за дверную ручку. — Это они...
— А. М, ну, давай держаться за руки? — неуверенно предлагает Мин Джун, стыдясь и желая этого. Слишком страшно, даже с феромоном Мэн Хо.
— Конечно, — чуть улыбается Ким, переплетая пальцы рук с пальцами Ка. — Сосредоточься. И будь готов.
Мин Джун кивает, набирая грудью воздух и, крепче сжав руку Ким Мэн Хо, выходит вслед за ним, в хранящую неизвестную опасность темноту.
Они двигаются быстро и почти бесшумно, но в темноте крайне сложно ориентироваться. И общаться они не решаются, вдруг они произнесут хоть слово, а их настигнут...
Становится проще, когда ночной свет из огромных окон показывается в холле. Значит они смогли дойти до двери. Смогли, и ничего не случилось!
— Здесь выход, — в самое ухо шепчет Мэн Хо Джуну.
Однако, разве может всё так просто кончится?
Они двигаются в сторону большой двери, не веря своему счастью. Вкус свободы, вкус жизни так сладко дразнит парней, что губы обоих расползаются в улыбке, пока пальцы не сжимают ручки, и двух омег не сокрушает чудовищная новость: дверь закрыта.
— Мы пропали, — истерично шепчет Ка, пошатываясь. — Мы...
— Нет, — резко отвечает Мэн Хо. — Выберемся. Обязательно.
— Как?..
— Эй! — раздаётся приглушённый крик со стороны, и два окаменевших омеги застывают на месте. Они уже готовы распрощаться с жизнью, но двигающийся к ним силуэт совсем не напоминает Син Ыну.
— Кто Вы? — осторожно спрашивает Мэн Хо, медленно поворачиваясь к незнакомцу.
— Я Скот, садовник господина Син Ыну, — подходит мужчина к парням, — не помню, как попал сюда... Я работал на него года три, уволился месяц назад. Решил улучшить свою жизнь, так скажем...
— Ха-ха, — вырывается изо рта Мин Джуна, и он сильнее прижимается к Киму. — Мы умрём, Мэн Хо. Мы умрём.
— Чего-о-о? — Скот ставит руки по бокам, готовый бранить несмышлёного младшего. — Он что, не в себе? Чего он несёт?
— Ха! — звонкий голос раздаётся со стороны лестницы, и Ка Мин Джун подпрыгивает на месте. — Ха-ха-ха! — заливистый смех сотрясает Ким Мэн Хо и Ка, которые понимают, что адреналин, что взыграл в их крови, сейчас должен поспособствовать желанию жить.
— Эй! Ты кто? — возмущённо кричит Скот. — Это дом Син Ыну!
— Он идиот что ли? — не удерживается Джун, шепча в ухо Кима. Его сейчас, как говорится, колбасит настолько сильно, что он готов горы свернуть, лишь бы умчаться как можно дальше от опасности.
— Ха-ха-ха! — снова заливисто хохочет Со Ин Гук. — Тик-так, — звук прыжка со ступеньки на ступеньку становится таймером до начала их игры. — Тик, — и снова прыжок, — так.
— Надо бежать, — Мин Джун тянет Мэн Хо за руку, словно чувствуя, что сейчас начнётся, однако, Скот, грубо тормозит его. Но откинув руку мужчины, омеги всё же отходят подальше от неадекватного садовника и психопата, что готовит для них расправу.
— Стоп. Куда бежать? Надо разобраться, что это за псих!
— Да, — раздаётся спокойный голос Син Ыну за спиной Скота, — надо разобраться, что это за псих, — и удар бейсбольной битой приходится под колено садовника.
— А-а!
— Ха-ха-ха! — вновь раздаётся с лестницы.
Ка Мин Джун застывает на месте, смотря в светящиеся глаза Син Ыну. Они всё ещё мягкие, но вот только пламя, что пылает в них, совсем иное...
— Не стой же! — кричит Ким Мэн Хо, утягивая за собой Ка в один из коридоров, под громкий смех Со Ин Гука и провожающих их печальный взгляд Син Ыну.