Твоя жизнь на моих устах

***

— Вставай, вставай, вставай, вставай! — громкий и звонкий голос выдёргивает меня из сна, словно тонкие струи ледяной воды из душа касаются моей кожи. Даже, слегка болезненно.

— Какого...

— Время уже десять утра, — радостно тянет он, падая ко мне на кровать и, подперев голову пальцами, сцепленными в замок, смотрит на меня своими непропорционально большими сверкающими глазами.

— Это все твои аргументы в неадекватности твоего поступка? — недовольно мыча, я прячу голову между подушек. Вчера мы весьма поздно легли, учитывая его сексуальные порывы, и откуда в нём столько бодрости, я ума приложить не могу!

— Вообще-то не тебе говорить об адекватных поступках, — хихикает мой друг, вызывая во мне бурю эмоций. Он так бесстыдно засасывает мой указательный палец, жадно облизывая его. Чёрт... Как много я потерял за эти пару лет?.. Нужно было сразу его пригласить к себе, ведь сексом он мог заполнить мою пустоту.

— Да кто бы говорил! — громкость моего голоса поражает даже меня. — Ты же псих!

— Ты — псих, я — псих, вместе мы — одно целое, — он разваливается звёздочкой, — мы разные виды психов, и замечательно подходим друг другу, — пока я забираюсь на него сверху. Его ладони сразу сжимают мои ягодицы, и я довольно улыбаюсь.

— Свалился на мою голову...

— Эй! Между прочим, без меня у тебя не было бы всех этих... — его брови хмурятся. Видимо, он пытается придумать им название. Это вызывает на моём лице лёгкую улыбку, ведь, отчего-то, мой драгоценный человек не любит моих омег. Не любит мою любовь к ним.

— Возлюбленных, — заканчиваю я за него, опускаясь к нему ближе. Широким движением языка провожу по его сжатым губам, но так и не получив реакции, зубами цепляю нижнюю, оттягивая на себя.

— Айщ, — шикает он. — Чёрта ты несёшь? Ты не можешь их всех любить!

— Это ещё почему? — наступает моя очередь довольствоваться диалогом, ведь мой друг не был замечен в особой сдержанности.

— Как ты можешь их всех любить? У тебя одно сердце, одна душа. И всё это может принадлежать кому-то одному.

— Ты не прав, — я тепло улыбаюсь, ведь слова моего друга ни капли меня не смущают. Ответ уже есть в глубине моего сердца, моей души. Но в беспорядке моё сознание, и от этого я всё ещё не достиг истины.

— Ага. Расскажи это кому-то ещё. Ты всю жизнь бегаешь по кругу, искренне считая, что движешься вперёд, покоряя новые вершины, но на самом деле, ты продолжаешь бегать по кругу, лишь делая его ширя. Вот и вся иллюзия твоего «стремления-движения» вперёд, — он произносит это спокойно, на самом деле, даже без раздражения. — Любовь одна.

Он переворачивает меня на спину, жадно припадая губами к моей шее. И я блаженно прикрываю глаза, крепче прижимая к себе своего друга. Не хочу спорить, говорить об этом...

— Ты даже сексом с ними не занимаешься!

Удивлённые глаза, пронизанные искренним возмущением и непониманием, снова направленны в мои опьянённые настигающим возбуждением. Его бы рот на мой член, а он городит...

— Малыш, мы уже говорили об этом...

Я нежно провожу по его щеке, тепло улыбаясь:

— Они — моё сокровище, моя драгоценность и святыня. Их нельзя осквернять...

Сама мысль, что я могу заняться с ними интимом, если честно, вызывает у меня дикое отвращение. Но я знаю, что моральные границы моего друга во многих местах стёрты, поэтому и не сужу его. Он — человек открытый ко всему, что его может заинтересовать. Страшно, с одной стороны.

— Оке-е-е-е-е-ей, — вижу, что осознаёт неадекватность своих же мыслей, — но рядом с ними мы трахаться-то можем! — и снова привычный азарт. У меня мурашки по всему телу, и от восхищения, и от страха, и от желания.

Я тоже чувствую, как стираются мои грани. Я чувствую, как меняюсь, как меняются мои ценности. Я отвратителен себе, но даже этого не воспринимаю.

— Я не могу...

Его губы, упругие и горячие, накрывают мои, и наши языки начинают свой долгий, безумный танец. Он, кажется, шепчет томное: можешь, но я не уверен, что это мой друг, а не голос в моей голове. Но всё это не имеет никакого значения, потому что в следующее мгновение его проворный язык уже орудует в моём рту, и я позволяю дикой животной страсти поглотить себя.

В считанные минуты я оказываюсь без одежды, затуманенным сознанием понимая, что мой друг в процессе раздевания. Даже сказать не могу, в какой именно момент меня начали возбуждать альфы, и ведь они не вызывают желание, но мой друг...

Всё это потому, что со мной что-то не так. Всё это потому, что моих границ больше нет.

Меня больше нет.

Головка чужого члена касается моих губ, вырывая меня из моих мыслей. Поза вальта — отличный вариант для альф, хочу вам сказать.

Глубоко, во влагу и тесноту моего горла проникает большой и толстый член альфы, позволяя мне ощутить солоноватый вкус. Сам факт того, что мне приходится делать посасывающие движения, не выпуская ни миллиметра изо рта, что слюна в большом количестве стекает с моего подбородка, лишь сильнее возбуждает меня.

Мой донсен сразу же заглатывает мой член, что так нуждается в ласке. Он с исступлённо ласкает мой орган в своём рту, не жалея слюны и движений языка. Секс между двумя альфами — трудно, и оральный не исключение. Но именно чувство полной заполненности, чувство, щекочущее горло и невообразимо глубокое, томное, тёмное возбуждение — сводит с ума. Это лишь сильнее заводит и побуждает работать горлом, языком и щеками сильнее. Нас обоих.

Тяжёлое дыхание моего друга начинает чувствоваться во всём возбуждении горячим, плавящимся чувство истомной неги, на грани эйфории и оргазма. Пока мои пальцы остервенело впиваются в его ягодицы, а мои губы из последних сил максимально сжимаются, у донсена наоборот, всё в более нежной манере, с усердной лаской, но доводит меня до оргазма, как и я его.

Хотя, признаюсь, до оргазма меня довело больше то, как я сосал ему.

— Ах, кха, хён, — закашлявшись, — мой дорогой...

— Какой ты чувствительный, — смеюсь я осевшим голосом, откидываясь на спину.

— Молчи!..

Смущение украшает лицо моего донсена, и я в умилении улыбаюсь. Я, честное слово, не знаю, когда именно наши отношения переросли в это, но... Меня пугает то, что мне начинает нравится всё это, нравится то, что происходит априори аморально.

— Хён...

— Да?..

— Ты никогда не думал о том, чтобы убежать?..

Наверное, впервые мой друг так кристально чисто задаёт мне вопрос. Он исходит из самой души, глубины сердца. Наверное, впервые я так растерян, не зная, что отвечать.

— Хён... Мы можем просто уехать?..

Донсен переворачивается, нежно гладя меня по предплечью и кисти руки. Я в полном недоумении смотрю на него, но видя его смущение и печаль в глазах, я сам мрачнею.

Ну почему они все страдают из-за меня?..

— Куда же мне ехать... — я улыбаюсь. — Куда я с ними...

— Да к чёрту их! Они не нужны тебе! Как ты не поймёшь этого?

Болезненный укол пронзает моё сердце. Оскорблённо я смотрю на донсена, что с вялой улыбкой поднимается с постели.

— Вокруг тебя целый мир... огромное количество людей...

— ...-на...

— Молчать! — рычит мой донсен. — Тебе следует подумать о своей жизни, хён. Получше подумать!

Когда дверь за моим другом закрывается, я откидываюсь на спину. Чувство приятной покалывающей эйфории начинает утихать, а улыбка, что олицетворяла мою радость, медленно сползает с лица. Странное чувство в груди начинает своё привычное поползновение, снова возвращаясь на пьедестал. Оно игриво скребётся в отдалённых частях моей души, издеваясь, давая понять, что оно есть, оно огромно, и я не могу его поймать — склизкое и скользкое, что доставляет мне такой сильный дискомфорт. Диалог с донсеном лишь всё усугубил.

Я чувствую себя потерянным, ведь почему-то слова, сказанные моим другом, снова вызывают во мне бурю противоречий. Я не понимаю причин его злости к членам моей семьи — моим омегам. Он же ещё вчера понимал величие моей святыни... Всё великолепие изысканности, собранное в наборе хромосом и ДНК, то, что в природе считается ненормальным — абсолютная идеальность, он, чёрт возьми понимал! А теперь я, блять, не понимаю ничего!

Любовь...

Что ещё, нахуй, за любовь?!

Не любил ли я их всех? Каждая наша история, наши драгоценные моменты, трепетность от нашей близости и столь великий дар, коим я их одарил! Разве это не любовь блять?!

А любовью ли было то, что лишь одного, несмотря на всё его великолепие, я не хотел делать узником своей врождённой участи?..

Любовь одна, и она проявляется в сильной привязанности к кому-то, в чувстве сильной благодарности за саму жизнь в этом человеке, а украшением является томительное чувство ожидания и покорения жизни, что заключена в чужой душе.

Да.

Несомненно, она одна!

И я этой любовью люблю всех близких мне людей, в особенности тех, кто составляет гордую часть моей коллекции. И что в этом неправильного? Что в этом невозможного? Что в этом противоречащего определению любви?

Я не осознано снова погружаюсь в мысли. Я, если честно, даже не задумываюсь, от чего чужие слова настолько сильно зацепили меня, что я начал анализировать всё, что я делал, всё, о чём я думал, всё, чего я хотел.

Я же проводил с каждым из них — прекрасных телом и природой своего создания омег, замечательное время — по-настоящему волшебное, томительно сладкое и игривое. Мы встречались, придавались любви. Они покоряли меня каждый по своему, ведь между ними нет ничего общего — сладкая индивидуальность лишь придавала шарма, исключая природу. Тогда почему я не могу их любить?! Я же испытывал такой трепет от каждой встречи с каждым из них, и что тогда не так?

А И Сыль.

Да у меня в ушах звенело! Звенело в моих ушах, а внутри всё становилось желейным, разнеженным настолько, что счастье буквально ввязывалось в моё ДНК. Порой казалось, что я — слабый омега, а И Сыль — доминантный альфа, и это было так забавно. Настоящие особые ощущения.

Как же я скучаю...

Сердце щемит в груди. Железные тиски стягиваются всё туже, и я вымученно смотрю в потолок. От чего же я так несчастен, от чего же я так страдаю?

Звонящий телефон, сейчас мне кажется самым настоящим посланником ада. Какого чёрта он трезвонит, пока моя душа в агонии мечется взаперти моего тела?

Вызывающий меня тоже не радует. Напыщенный и самовлюблённый, хотя по факту жалкий омега, который мнит из себя великого оратора и деятеля, смехотворный и бесящий меня человек — мой менеджер — Ли Чонгу.

— Да.

— Привет-привет! Ты не поверишь, но я вырвал главный зал в Сеуле! Галерея YEONGHON: старейшее здание, культурная ценность.! У нас есть неделя, чтобы подготовить твою выставку! Твоих картин!

Несмотря на громкий и раздражающий голос, я всё-таки чувствую поток удовлетворения, что приглушает мои тревоги. Это просто замечательная новость. Азарт предвкушения, что ощущает каждый художник, когда его картины готовится увидеть мир, вновь начинает закипать в моей крови. Возможно, это подарит мне утешение.

— Это чудесно! Если честно, я не рассчитывал, что тебе удастся договориться.

Я ему не вру, ведь считаю, что он крайне бесталанный человек.

— А мне даже стараться не пришлось. Когда они узнали, чей я представитель, то сами начали предлагать мне условия! Тебе нужно приехать, мы всё обсудим! Много деталей!

— Мм... буду завтра вечером.

— Ок.

Я всё-таки встаю с постели, направляясь в ванну. Я всеми силами стараюсь расслабиться, пока лежу в горячей воде, но всё равно не могу совладать с собственным состоянием. Переменчивость моего настроение уже начинает пугать меня, и я всё не могу понять, от чего вдруг моя жизнь так изменилась.

Тогда такого не было.

Прекрасная новость, что я вот-вот узнал, снова ушла на второй план, хотя ещё несколько минут назад я горел! А сейчас, когда я думаю о том, что снова выступлю перед публикой, показывая результат многолетней работы, страдает из-за губящего мерзкого чувства — тупым остриём оно колет мою радость, не желая её погубить, но желая её отравить, заставить сгнивать живьём.

У меня желудок сводит, и мне приходится второпях выбраться из моей ванны, чтобы успеть добежать до туалета.

Меня снова рвёт.

Ха-ха-ха.

Безумно ли то, что эмоции способны так сильно воздействовать на физическое состояние человека?

Мне кажется, что я умираю. То живое, что делает меня человеком, умирает во мне.

Внезапная паника накрывает меня, когда я понимаю, что мне придётся покинуть своё поместье, оставить мою святыню — мою безопасность. Я не хочу расставаться со своими омегами, я не хочу уходить от них! Мне не нужна эта выставка! Только в этих стенах я чувствую себя в безопасности, здесь я могу всё контролировать!..

— Чёрт! ЧЁРТ!

Я признаю себе, смотря на своё отражение прямо сейчас: я больше не хочу искать красоту, я больше не хочу её запечатлять. Я не хочу.

Жалобный писк срывается с моих губ, и я в полнейшем шоке смотрю на себя. Что это такое было? Я не могу издавать таких звуков. Это точно я?

Я не могу не хотеть пополнять коллекцию. Это же было смыслом моей жизни...

Пустота.

Внезапная пустота хоронит меня под своим весом, и я — не я.

Вижу человека в отражение, но не вижу себя. Этот взгляд пуст, мёртв. Щёки впали, цвет кожи неестественный.

Я открываю ящик, доставая небольшой нож. Мой друг, видимо, по всем комнатам их разложил. Чёртов параноик.

Я тяжело сглатываю, но мне всё дурнее. Эмоциональные горки, в которых я главный участник, совсем меня измотали. Мне хочется чувства жизни, понимать, что я человек, но...

Я делаю первый порез.

Это просто депрессия, апатия, кризис.

Второй порез.

Я хочу избавиться от живучего чувства, что против моей воли поселилось во мне, медленно и мучительно убивая.

Третий порез.

И кто же виноват, что я в таком состоянии?..

***

К вечеру я ощутил себя относительно лучше. Старался сегодня ни с кем не пересекаться, отсиживаясь в библиотеке, но сейчас, когда я могу более-менее формулировать мысли, я решаю пройтись по поместью, чтобы развеять свои мысли.

Вспоминаю слова Чжи Ёна о том, что мне не стоит прекращать пить лекарства, но от чего же я уверовал, что я здоров? А от чего он уверовал, что я болен?

Мой взгляд и я направлены в стороны массивной дубовой двери, за которой находится комната Со Лана. Рука замирает на ручке, но всего на мгновение, и тень улыбки озаряет моё лицо. Он не виноват.

Я вхожу внутрь.

Чувство вины неожиданно хватает меня под рёбра. Я настолько растерян, что стою у входа, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Здравствуй, Со Лан. Ты, как никогда, прекрасен.

Не торопясь я иду к нему, пытаясь насладиться запахом грейпфрута. Но от чего-то прекрасный запах фрукта, каким наделён был феромон чудесного омеги, не восполняет того же чувства. Дело ведь не в ошибке, что я мог допустить. Может, того чувства любви, что я таю к другим, Со Лан и не получил, но однако его непревзойдённая особенность меня покорила. Но почему же тогда моё нутро альфы не реагирует? Неужели стоило дать нам больше времени, дать шанс?..

— Знаешь... — я стою перед ним, смотря с завистью на его умиротворение. — Я жалею, что сделал это с тобой. Я не успел тебя узнать, понять... — Чжи Ён говорил, что очень важен диалог, важно умение признать ошибку. — Я не узнал твоих желаний, — мой лоб соприкасается со лбом моего омеги, — я не узнал твоей истории, твоих мотивов, — крупная слеза скатывается по моей щеке. — Прости меня...

Вымывающие боль слёзы — как вода, очищающая рану. Я был не прав.

Вы не представляете, как страшно что-то делать и говорить, не понимая, почему ты это делаешь. Ты словно идёшь против себя, ты словно не ты, но всё ещё остаёшься собой, позволяя делать то, что ты делаешь...

Чувство сумасшедшее — облегчение. Я словно сбросил с себя часть той тяжести, что тянула меня в пучину отчаяния. Чувство благодарности, что я чувствую сейчас к Со Лану соизмеримо с чувством моей любви, и я широко улыбаюсь ему, ложась рядом, начиная делиться своими чувствами и мыслями. Со Лан является особенным в моей коллекции. Он — единственный омега, что добровольно сдался мне заведомо зная, кто я. Он знал, а теперь я сгораю от любопытства, чтобы понять причины мотивов его — жажду узнать, кто он... Можно ли это назвать самоубийством?

Я оставляю лёгкий поцелуй на уголке его губ. Это прекрасный человек, с глубокой душой и сердцем.

— Спасибо тебе.

Внезапное облегчение снова даёт мне волну надежды, что я смогу стабилизировать своё состояние. Глубокое чувство любви, которое стало на сегодня катализатором моего безумия, сейчас даёт мне одно имя, одного человека — он один во всём мне.

Я снова спускаюсь на первый этаж и иду к небольшой двери, что скрыта под крупной зелёной растительностью. Её даже заметить не возможно, если не знать, что она там есть.

Мой И Сыль.

Сердце заходится трепетом.

Там спокойнее, рядом с ним спокойнее. Сейчас точно мне станет лучше, как это было раньше. Я растворюсь в чувстве уюта и тепла, родного дома и любимого человека, что всегда меня ждёт. Мне станет лучше.

Я ложусь к нему на кровать, как можно осторожнее. Поворачиваю его к себе настолько трепетно, как можно держать мыльный пузырь на руке, и с замиранием сердце ложусь рядом. Я так люблю смотреть в его глаза — в них та вселенная, что поглотит все остальные. Его бесконечность безмерней любой другой! Какой же он красивый.

Мой большой палец чуть давит на его нижнюю губу, некогда мягкую и нежную. Она холодная. Мои глаза не видят блеска, что умиротворял меня — его нет.

— Хё-ё-ё-ён! Посмотри сколько звёзд на небе! Они такие красивые!

Нежным голосом слова разносятся по комнате. Я точно это слышу! Но его губы не двигаются.

— Я рад, что встретил тебя. Ты — отдушина моей жизни.

Тихий шёпот, что пронзает сердце, словно ножом.

— Я доверяю тебе... Я знаю, что ты меня любишь...

Испуганный хрип вырывается в ответ. Я поднимаюсь, с ужасом смотря на И Сыля.

— Мы будем самыми счастливыми...

Его широкая и яркая улыбка...

— ... а смерть подарит нам бесконечность.

Его любовь во взгляде, в касаниях, в мотивах, в действиях...

Мне страшно!

Господи!

Я, шатаюсь, делаю рваные шаги назад, в сторону двери.

— Ты — особенный, и я с великой гордостью готов разделить с тобой

всё: и плохое, и хорошее...

Замолчи...

— Моя любовь станет твоим спасением... Моя любовь станет твоей

наградой...

Заткнись!

— Я люблю тебя...

Прекрати!

— Я так сильно люблю тебя...

Остановись!!!

— Останься со мной навсегда.

Страх впервые окутывает меня плотно со всех сторон. Он что, сейчас повернул голову в мою сторону?..

Жалкие, убогие, наполненные диким страхом писки с моего рта, сейчас поглощает комната, что плотно пропитана тяжестью и болью. Это всегда было тут?! Чему я радовался всё это время?! Было ли вообще хоть что-то реальным?

Чудо — я нащупывая ручку, вываливаясь из душной, ледяной комнаты.

Я жадно хватаю воздух, но никак не могу вдохнуть полной грудью. Чёрт! Я не могу вдохнуть.

— Хён!

Я перепуган, не скрываю, смотрю на моего верного друга, что с тревогой смотрит на меня, пока пытается помочь мне выпрямиться.

— Давай же, хён! Распрямись! Вот так! Дыши...

С яростью впиваются мои пальцы в его плечи. Медленный выдох.

— Вот так, спокойно. Дыши...

Вдох, глубокий и освежающий. Я плачу.

— Пойдём, хён, — он подхватывает меня на руки, а я утыкаюсь носом в его шею, продолжая жалобно всхлипывать.

Он осторожно укладывает меня на диван в гостином зале, пока Ту и Туан бегают, кто за водой, кто за лекарствами.

— Хён, позвоните Чжи Ёну! — требует Ту, силой пихая мне в рот таблетки.

— Хён, не смей прекращать принимать лекарства! — кричит Туан, помогая запить мне лекарства водой.

— Я в порядке...

Тишина под звук трескающихся поленьев из искусственного камина становится мне ответом.

Тяжёлым холодом отдаёт голос моего друга:

— Не заходи больше в комнату А И Сыля.

Я на заклание.

— Я...

— Я ничего не спрашиваю, — стальной тон, не дающий мне права возражать. Туан забирается на грядушку дивана, начиная поглаживать меня по голове. — Ты больше никогда туда не зайдёшь, или я избавлюсь от него.

Мои глаза расширяются до такой степени, что я испытываю сильное жжение. Порываюсь вскочить, но взгляд донсена останавливает меня.

— Подумай хорошо, хён, — Ту садится рядом со мной, — ты же не хочешь, чтобы часть твоей прекрасной коллекции вдруг исчезла.

— Есть другие омеги. Ходи к ним.

У меня нет сил спорить, нет сил думать.

— Хорошо... Мне нужно отправить файлы в...

— Мы сделаем! — вскакивает на ноги Ту, кивая Туану. Я смотрю за их движениями, пока они находятся в моём поле зрения, но голову повернуть не могу — тело опустело.

Стоит омегам уйти, мой друг тихо произносит:

— Мои слова зацепили тебя, да?

— Меня ничего не зацепило. Я просто слегка устал...

— Тебе плохо. Страшно. Ты не знаешь, что с тобой происходит...

— Со мной всё нормально! Да. Мне страшно.

— Тебе страшно. Твоя жизнь в которой ты видел истину, вдруг стала блёкнуть и казаться бессмысленной. Ты чувствуешь себя странно, борешься с принятием и осознанием многих вещей, которые тебя пугают. А пугают потому, что тогда получится, что всё, что ты делал и стремился всего лишь...

— Ложь!

Правда...

— Послушай меня. Жизнь — это покой. Люди в постоянном поиске его источника, но твоё стремление сохранить веру в свою жизнь, вернее в её суть, в своё предназначение, затмили твой разум. Ты боишься правды по определённой причине, — его палец тыкает меня в лоб, — она убьёт тебя.

Да. Что-то внутри мне подсказывает, что он прав.

— В любом случае, ты уже на грани. Я подожду ещё, а потом... помогу тебе справиться. Буду рядом.

Его тёплая улыбка — осязаема.

Я тяну к нему дрожащую руку, касаясь его щеки. Да, мой друг самый лучший человек.

— Я...

Его ладонь ложится на мои губы, его феромоны начинают наполнять мои лёгкие... Глаза закатываются от эйфории всепоглощающего счастья и спокойствия.

— Я обо всём позабочусь, хён, — он шепчет мне это в губы, лбом касаясь моего лба. — Верь мне.

***

— Я настаиваю на том, чтобы остаться с тобой! — возмущается мой донсен, останавливаясь у светофора.

Я с довольной улыбкой смотрю на него. Мало того, что он поспособствовал стабилизации моего состояния, так ещё и вызвался отвезти меня в отель лично. Да, такой новостью я огорошил свою семью — Ту и Туана, сегодня утром — хочу переночевать в отеле. А они, мелкие предатели, пошли и разнесли всё моему другу.

— Я хочу побыть один. Может, даже приведу кого.

— Ну и что, — супится, как ребёнок. — Хочу остаться...

Я смотрю на его милое лицо, что сейчас украшено детской обидой. И это смешит меня.

— Я рад снова слышать твой искренний смех, — с трепетом произносит он.

— И всё же, — я наклоняюсь к нему, целуя в щёку, — езжай домой.

Я провожаю его с очевидной обидой, что он и не скрывает, но сейчас мне правда ничего не хочется.

«Она убьёт тебя».

Мне нужно понять и подумать, что это за правда...

Но остаться один я захотел не только поэтому. Вспомнив слова Джи Ёна, я решил, что выбраться из кокона, в котором я чувствую себя безопасно, в реальный мир, хороший шанс отрезвить разум. Поэтому реальная, суетливая жизнь, которой пронизан Сеул — мой шанс навести порядок в своей голове. Я должен как можно скорее решить, что ложь, а что истина.

Я, так и не зайдя в свой номер в отеле, отправляюсь в пешей прогулке по городу. Несколько часов я бесцельно брожу, погружённый в свои мысли. С чего всё началось? С чего начался мой путь изначально? И кто я вообще такой?

Я же никому не хотел вредить, но если подумать, то разве я не поставил свои эгоистичные мысли на первое место? Один не стоит двух, трёх...

Но я же делаю благое дело!

Каждый омега, что хранится в моём особняке, самое настоящее произведение искусства. Вся их личность и жизни, войдут в историю. Если сейчас подумать, то пустоту и угнетённое чувство собственного «я», я испытывал всегда. Даже в детстве, смотря на мир, на людей в этом мире, я чувствовал отчуждение и непонимание, боль и тоску, и именно искусство в любом его воплощении стало моим спасением.

Чжи Ён был прав. Когда-то я высмеял его слова о том, что психи стирают границы, недолго оставаясь на месте. Им мало того, что они чувствуют там, они двигаются дальше — к новым горизонтам, что даруют им те эмоции, которые, по их мнению, позволяют ощутить себя полноценным человеком.

Я никогда не считал себя психопатом, однако сейчас понимаю, что, видимо, я — психопат. Моим безумием стало искусство, и я стирал любые границы, которые останавливали меня от чувства насыщенной сытости, от чувства радости и своей важности.

Вы не поймёте, скорее всего, если вы здоровые люди, но я на самом деле чувствую себя полноценным членом общества, когда ищу и впитываю. Мне не нужна кровь, и я не хочу убивать людей, но мне хочется просто спокойно дышать, просыпаться, ходить. Я всегда в панике — она разная, нестабильная. Загнанность, слабость, уязвимость, чувство того, нет, понимание того насколько ты бесполезен, насколько ты не человек — убивает сердце, в тисках моей груди.

Я не хотел зла. Я хотел величия.

Я не хотел вреда. Я хотел счастья и умиротворения.

Я был счастлив только с ним...

Только с ним мир не был тускл, и не был особенно ярок, как с другими. Только с ним потели ладони при встречи, и я путал слова и заикался. Мои неловкие движения, фразы, и его одобряющий смех — по телу моему отзывались толпой мелких мурашек и внутри, и снаружи. Тёплое покалывание неги, густое томное наслаждение лишь от одной улыбки, одного взгляда и касания...

Только его моё сердце и моя душа признали...

Только он проникся мной, а я им...

Только ему я желал спасения от самого себя, и только с ним мой потаённый эгоистичный страх толкнул меня на ошибку...

Нежное чувство искренней любви, что он мне дарил, не пугалось таинственности и мрачности моей чёрной души...

Правда убьёт меня? Да. Я...

Неужели я правда так сильно ошибся в самом начале? Такой малодушный человек, как я, запятнал его...

Помните, я сказал, что мне нужно приземлиться? Так вот, падать с олимпа, на который ты вознёсся благодаря собственному эго, не болезненно — смертельно. Последствия уже необратимы, я слишком долго смотрел вверх, не замечая всей той прекрасной, наполненной жизни, что была вокруг меня. Неудивительно, что все — Чжи Ён, Ту, Туан, даже мой не в меру странный друг, давно всё поняли. Я — отброс, мусор, который любит только себя.

Что же я наделал?..

— Эй, мужик, смотри куда прёшь, сука, бля!

В меня врезается какой-то низкорослый, ушастый и очень вонючий мужчина, со всей пьяной дерзостью смотря на меня. Мой брезгливый взгляд я даже пытаться контролировать не буду. Пусть я и низок, и убог, но даже среди швали есть иерархия, и уж на ней я буду на олимпе не из-за него, а достойно, по своему нутру.

Мой феромон, что я решаю показать этому отбросу, поразительно смешно пугает его. Я ухмыляюсь, качая головой. Теперь я знаю, что делать. Я смотрю за тем, как он, на заплетающихся ногах, убегает от меня, продолжая словесную брань, но это не так интересно, как небольшое здание с розовой неонной вывеской Village. Кирпичи исписаны ругательствами, рисунками неприличного содержания, запахи мочи и рвоты просто сильнейшие — мда уж. Хотя... В жизни ведь всё нужно попробовать?

Я захожу в этот обшарпанный бар, полагая, что это станет весьма интересным приключением. И я не ошибаюсь. Стоит двери закрыться, а мне оказаться внутри, всё внимание сразу сосредотачивается на мне. Конечно, не каждый день такие альфы, как я, приходят сюда. Но посетители довольно-таки быстро возвращаются к своим делам, а я медленно шагаю в сторону барной стойки, попутно осматривая интерьер. Клише — деревянные столбы, преобладание чёрного цвета, а ещё здесь неприятно пахнет дешёвыми сигаретами и жуткой смесью феромонов разных особей. Никогда бы не подумал, что показанное в дорамах, может быть правдой.

— Двойной, — без интереса бросаю я бармену, продолжая изучать это место. Как всё-таки поразителен мир, в котором мы живём.

— Вы заблудились? — мягкий голос привлекает моё внимание.

— Не понял? — я вскидываю бровью, осматривая парня, который так смело ко мне обратился. Очень молодой, высокий, красивый. Сильный омега. Забавно-то как.

— Я говорю, — он тихо смеётся, — что такие известные люди как Вы, обычно не приходят в бары, подобные этому. Я же знаю Вас! Вы...

— Не надо, — я резко поднимаю руку, останавливая этого парня. Сегодня я — никто. Всего несколько часов пустоты для моей личности, пожалуйста.

— Простите. Ваши картины мне очень нравятся, — он любезно подвигает мне стакан, — талант на лицо! — и он совсем не пытается скрыть свой интерес во мне. Ну что же. Я тоже заинтересован.

— Хах, — смешок срывается с моих губ, а мне становится просто хорошо.

Комплимент от незнакомца, оказывается, может быть очень приятен. Мило улыбнувшись парню, но поморщившись от вкуса второсортного пойла, я обращаюсь к омеге:

— Я просто гулял. Как тебя зовут?

Вижу знакомый огонёк азарта и желания в больших синих глазах напротив. Для этой страны весьма интересный цвет, ну что же, оно и лучше. Но что это за запах...

— Я Ким Мэн Хо.

Я поражённо смотрю на его мягкое лицо: оно слегка вытянуто в линии челюсти, у него прямой нос, не особо широкие брови, глаза глубоко посажена, а ещё есть милая родинка над губой, а губы, к слову, весьма интересной формы, игривы изгибаются, маня своей полнотой — Ким Мэн Хо тот омега, что может уверенно идти в модельный бизнес, а не прогибать здесь, но этот запах... Он... исходит от него? У омеги подобный феромон?!

— Твой феромон...

— А, — он с такой простой чешет затылок, что я откидываюсь на стуле назад, во все глаза смотря на него, — запах чистого озона, да. Многим нравится...

Он поджимает губы в стеснении, робко смотря не меня. Он ищет поддержки, нет, похвалы с моей стороны. Комплимента или одобрения, и я вам скажу, что волоски на моём теле, сейчас прямы как никогда, а возбуждение бурлит в крови.

— Это невероятно... — с восхищением я смотрю на Мэн Хо. — Почему ты тут?

Я не в силах сдержать пренебрежения, упоминая эту дыру, ведь искренне не понимаю, почему подобный человек — достойный, ошивается где-то здесь. И Ким, судя по его реакции, понимает о чём я.

— Просто подработка. Я студент, с родителями в ссоре, а жить как-то надо. Мой феромон в таком месте — спасение заведения. Прошу прощения...

Я хищно усмехаюсь, пока наблюдаю за ним. Он сексуальный, напоминает мне И Сыля... Та же прямая линия ключиц... Родинки...

Как хорошо его губы могли бы смотреться на моём члене?..

Не знаю как, но вот мой член, что напрягся в желании, точно знает. Как же обжигает эта игра своими адскими языками всего меня! Я заведён не на шутку, и причина тому феромон, который обязует к спокойствию. Ну так давай его, Мэн Хо.

Не собираясь скрывать своего состояния, сажусь так, что Ким, идя обратно ко мне, волей неволей замечает, что мой член в боевой готовности.

— Вам... не нравится?

Он кивает на стакан, в котором почти не убивалось алкоголя, а его глаза выдают его, ведь в них полно томного желания, которое он испытывает по отношению ко мне.

— Мне нравится кое-что другое, — я дерзко вскидываю бровями, облизывая губы. — Твой феромон весьма игривый...

— Странное восприятие, конечно, — он не поднимает на меня глаза, но его лицо украшено смущённой улыбкой, которая даёт мне ту уверенность, которой я мотивирован.

Как же это горячо. Я беру его за тонкую кисть, и он смотрит на меня. И... кажется, я осознаю, что за удовольствием снова последует возвращение в ледяную пропасть.

— Дашь мне больше?..

Не дразни голодного зверя. Я дорвался до того, в чём панически нуждался.

— Здесь не могу больше, — он виновато смотрит на меня, — это запрещено, — а его пальцы сжимают кисть моей руки, начиная нежные поглаживания. Ещё секунда, и я трахну его прямо здесь.

— Где администратор? Ты же не один бармен здесь?

— Нет, но...

— Где?

— Прямо, налево, синяя дверь и до конца коридора...

Я мгновенно поднимаюсь с места, направляясь в указанном направлении. В моих висках стучит возбуждение и адреналин. Я понимаю где-то там, в глубине своего сознания, что Мэн Хо прав, и воспринимать его феромон вот так вот ненормально, но если уж я признал, что психопат, так к тому же мёртвый душой внутри, чего я теряю, чего хочу? Я буду жить теми эмоциями и моментами, которые смогу почувствовать, и я возьму оттуда максимум. Раз я несчастен настолько, что мёртв внутри, то и другим не избежать этой участи.

Администратор, кстати, оказывается вполне сговорчивым человеком. Не за бесплатно конечно, но то, что он считает крупной суммой, для меня является дневными затратами. Такая же пустышка, неживая внутри.

Но не подумайте ошибочно, что я снова влюбился и загорелся мыслью сделать Ким Мэн Хо частью своей коллекции. Совсем нет. Моё желание прямо противоположно ожиданиям. Наконец-то примирившись с собой, осознав ту глупость, за которой гнался, убегая от неё, я почувствовал то чувство, которое умиротворяет все души. Запах свежести после дождя вскружил мне голову, и несмотря на то, что моя душа мертва, этот чудный феромон дал ей иллюзию жизни, и возбуждение — доказательство этому!

Может, вы не поймёте меня, но я чист перед собой и вами, ведь поделился всем тем, что испытываю.

Я жду минут десять в такси, пока Мэн Хо собирается, не в силах унять клокочущее внутри меня возбуждение. Он нужен прямо сейчас, и я несдержанно хватаю его за руку, притягивая к себе, стоит ему сесть в машину.

— Вперёд, — даю я команду таксисту, а сам начинаю полизывать тонкую шею омеги.

— Хён... — писк, смущённый, но с тем же возбуждённый, а ладонь опускается рядом с моим членом. — Может, дома...

— Потрогай его... — мой горячий шёпот вынуждает Мэн Хо прогнуться в спине, а его ладонь послушно ложится на мой орган. Он гладит его с осторожностью, едва подавляя стоны. Я готов разложить его прямо здесь, но когда я хватаю его за задницу, он упрямо упирается кулаками в мою грудь, пытаясь отстраниться.

— Дома...

Я грубо хватаю его за волосы, кусая за подбородок, следом облизывая приоткрытые губы.

— Перечишь мне?..

— Кхм... ам... молодые люди... мы доехали?..

Я уже и забыл о нём.

Мэн Хо, отпихивая меня, вылезает из машины, пока я расплачиваюсь с раскрасневшимся мужчиной.

— Это Вам за поездку, — даю ему в два раза больше, — а это за временный провал в памяти, — и удваиваю ещё то, что дал.

От былого смущения не остаётся и следа, зато широкая улыбка на его лице оказывается в мгновение ока.

— Да меня здесь вообще не было!

— Вот и славно.

Я вижу Мэн Хо у подъезда и быстрым шагом иду к нему. Стоило ли мне настоять на том, чтобы поехать в отель? Хотя какая разница, правда? Дома даже лучше.

Я не позволяю ему прекращать поцелуи даже тогда, когда мы входим в лифт. Они не прекращаются и тогда, когда мы движемся по направлению к его двери. Я просто схожу с ума от наслаждения, что сейчас испытываю. Мэн Хо со всей страстью ласкает мой язык своим, всё крепче и крепче прижимаясь ко мне. Когда моя рука опускается к его заднице и чувственно надавливает на влажную промежность, то дико рычу, чувствуя новую волну возбуждения.

— Хён... А-ах!

Когда дверь за нами наконец-то закрывается, одежда начинает свой беспорядочный полёт на пол. Звуки влажного поцелуя наполняют помещения, а с тем и наше тяжёлое и возбуждённое дыхание — одно на двоих.

Я подхватываю Мэн Хо на руки и усаживая на тумбочку, широко разводя его ноги. С дикими желанием я смотрю на влажную промежность омеги, на его твёрдый, небольшой член. Покрытый пеленой возбуждения взгляд Кима подстёгивает меня сильнее, чем я мог подумать, а когда его пальцы начинают ласкать собственное отверстие, я окончательно слетаю с катушек.

Грубо я хватаю Мэн Хо под колени, подставляя головку своего члена ко входу. Феромон омеги продолжает наполнять мои лёгкие и я, как самый настоящий наркоман, желаю большего. Толкнувшись, я разом проскальзывая внутрь. Влажно и горячо. Мэн Хо выгибает спину, громко и протяжно постанывая.

— Хорошо, хён!.. Ах! Ах! Хорошо!

Я во свей силы напираю на омегу, начиная глубокие, грубые толчки. Моё тяжёлое дыхание порочным жаром обдаёт красное ухо Мэн Хо, пока его пальцы остервенело впиваются мне в спину. Да. Хорошо. Очень хорошо. Я уже начал забывать, как приятен секс с омегой.

Когда он вгрызается мне в губы, громко вскрикивая, я понимаю, что он кончает. Поэтому ускорившись, я делаю ещё несколько глубоких толчков, кончая в юного омегу.

Первый раз в моей жизни я переспал с омегой, которого только узнал.

— Хён, — он всем телом ластится ко мне, — ты в меня кончил, — и в шутку начинает колотить меня по спине. А я пока не особо понимаю, что именно он хочет от меня, потому что чувство эйфории ещё не до конца отпустило меня. Однако чуть позже до меня доходят его слова.

Я чуть отстраняюсь от Мэн Хо, взволновано смотря на него. Я даже не подумал о контрацептивах.

— Расслабься, хён, — мило посмеивается Мэн Хо, чуть отодвигаясь. Он морщится, когда мой член выскальзывает из его тела, а затем с теплом смотрит на меня. — Я пью таблетки...

Относительное облегчение. Да нет. Просто облегчение. Раз он пьёт таблетки, то мне не стоит ни о чём переживать.

— Я в душ первый!

Смотрю на Кима, что в пару секунд скрывается в одной из комнат, а сам лохмачу свои волосы, выдыхая.

— Он не будет в моей коллекции.

Дождавшись, когда Мэн Хо освободит ванную комнату, иду туда тоже, пока он счастливо что-то напевает себе под нос. Я его настроение разделяю по многим причинам, поэтому ни на секунду не жалею о том, что вообще в этот бар забрёл.

Закончив принимать душ, я надеваю спортивные штаны и футболку, что омега мне предоставил, а затем возвращаюсь к Киму, только сейчас начиная замечать интерьер комнат. Квартира Мэн Хо очень просторная и обставлена в стиле баухаус, что удивляет меня, ведь это мало вяжется с его излишне мягкой внешностью.

— Как-то не ожидал... — я смотрюсь на своё отражение в большом зеркале, что стоит на полу в зале. Улыбка лезет на лицо, когда я замечаю красные полосы на моих плечах. Мэн Хо такой страстный. Я сажусь на белоснежный диван, пристально смотря на идущего ко мне омегу.

— Нравится? — тепло улыбается мне Ким, протягивая чашку чая. — Родителям этот стиль пришёлся не по вкусу. Считают, что омегам такое не подходит, — и забавно корчит своё лицо, видимо, передразнивая родителей.

Я смеюсь.

— Стиль это стиль, лишь дело вкуса, — я пожимаю плечами, не видя проблем в половой расположенностью и вкусом дизайна, с интересом рассматривая люстру, что очень низко свисает с потолка. Его квартира, его вкус наоборот показывают его индивидуальность, значимость, подчёркивает его особенность, превосходство перед другими людьми.

Мэн Хо кивает, соглашаясь со мной, а затем взволнованно спрашивает:

— Может быть, покушать хотите?

— Расслабься, — я с лёгкой улыбкой смотрю на Ким Мэн Хо, чуть наклонив голову в бок, а затем тянусь к нему и, взяв его за кисть, притягиваю к себе. — Поговори со мной. Твой феромон, пожалуйста...

Да, я хочу его снова. Хочу ощутить это в том направление, которое является правильным.

Он послушно кивает, не высказывая никаких пререканий, и сразу садится, а я удобно укладываю свою голову ему на колени. Честно говоря, я сам не знаю, чего именно жду от этого, ведь рискую, но когда насыщенный запах свежести сокрушает меня, я плыву, а моя душа словно находится в невесомости. Запах чистого озона кружит мне голову, проникая в каждую клеточку тела, а я всё равно хочу большего. Как наркотик. Его феромон почему-то для меня наркотик.

— Что Вас беспокоит, хён?

Его взгляд серьёзный, что поражает, хотя... Я даже не знаю его, чтобы судить. Но его уверенность в самом себе, его чувство ответственности, что он сейчас проявляет, пока я уязвимей омеги в период течки, уверяет меня вправе раскрыться ему.

— Я долгое время чувствовал себя потерянным. В себе. В мире. В детстве я был поражён моментом... Бабочки, знаешь, такие синекрылые, холодные под тёплыми лучами солнца? — я озадаченно на него смотрю.

— Да, — мягкий голос Мэн Хо заставляет меня закрыть глаза, а его ласковые поглаживания по лицу придают уверенности.

— Вот этот момент стал для меня... циклом что ли?.. Его цикличность — моя цель! Чувство одиночества и пустота пропадало лишь тогда, когда трепетала моя душа, когда в эйфории нежилось сердце. Я ошибочно счёл истиной то, что ей не являлось. Любовь — дала мне жизнь, покой, а я, — нервный смешок-таки вылетает с моих уст, — а я упокоил любовь, — и с печалью смотрю на Мэн Хо, лицо которого от чего-то пронизано состраданием. — Я ошибся так сильно, что умер внутри. Мёртвая пустота заменяет отныне душу, а жизнь просто не имеет смысла...

Теперь Ким смотрит на меня безэмоционально, что на секунду приводит в смятение, но запах озона, насыщенный неразгаданной магией своего воздействия, растворяет мою душу, как сладкая вата тает во рту, и послевкусие сотрясает меня умиротворением.

Ах, Чжи Ён, от чего же твой феромон не давал мне того же?!

— Причина в том, что Вы, хён, не смогли во время понять, что уже нашли желаемое? Возможно, страх потери чего-то важного вынудил Вас совершить то, что умертвило Вашу душу?..

Моя грустная улыбка становится ответом.

— Это нормально, бегать от правды, вводить себя в ложные выводы, решения. Все люди так живут, а Вы такой же человек...

— Но я отличаюсь от других, — хмыкаю в ответ, считая его слова верхом милейшей простоты.

— Быть особенным — это одно, хён, но вот быть человеком — это общее. Ваша уникальность делает Вас особенным, но человеком, стандартные качества которого Вы из себя не уберёте.

Они смерти моей хотят?

Сначала мой друг, теперь едва знакомый омега просто нещадно сокрушают меня простой истиной, и я грущу от того, что чувствую себя настоящим дураком, ведь не смог понять таких простых вещей, выстраивая сложный мир вокруг себя.

— А в чём смысл жизни?

Этот вопрос ставит Ким Мэн Хо в ступор, вижу по его суетливо бегающим глазам, да и ответ его меня не удивляет:

— Чтобы жить.

— Так а если твоя жизнь была заключена в другом человеке, которого больше, значит и смысла жить нет?

— Нельзя просто лишить себя жизни!

Он возмущается так откровенно, что меня поражает это. В своих словах я ведь сказал те вещи, которые выдают меня, но его правда волнует моя жизнь?

— Я потратил свою жизнь на бесцельность. Я лишился того, с кем эту жизнь провести хотел...

— Но это...

— Мэн Хо, — я встаю с его колен, оказываясь с ним на одном уровне. — Что мне делать-то с чувством паники и тревоги?

— Примирение с собой лишит Вас этого...

— Смогу ли... жить дальше?

Мне нужен честный ответ. Жить как обычный человек, или как ценитель, но жить. Смогу ли я?

Но Мэн Хо молчит, однако в его открытом лице и глазах, что отражают все его мысли и эмоции, я вижу ответ, который он так и не озвучивает: нет.

***

Пятница.

До начала моей выставки остаётся всего пару часов, и моё настроение просто прекрасное! Хочу танцевать, петь, творить, и я честно скажу, что это благодаря Мэн Хо, встречи с которым у меня происходят каждый день. Этот парень учится на психиатра, и я дико смеялся, когда узнал, потому что эти параллели между ним и Чжи Ёном уж слишком схожи!

Кстати, хочу пожаловаться на своего придурка-менеджера. В то утро, когда я первую ночь провёл с Ким Мэн Хо, лёгкий аромат озона оставался в моём носу, когда я покидал квартиру омеги с утра, и это помогало мне сохранять спокойствие. На самом деле, я хотел провести с ним ещё один день, но мой прекрасно тупой менеджер ни о чём не позаботился, что мне ранним звонком сообщил работник галереи. Этот придурок умудрялся срать мне под ноги, даже не находясь рядом! И мне пришлось самому ездить всю неделю, заниматься организаторскими моментами, договориться с поставщиками, ездить по встречам...

— Вы в порядке, хён?

Слабая улыбка, и не в укор осуждающий взгляд за чрезмерное беспокойство.

— Мэн Хо, ты слишком волнуешься.

— Как не волноваться? Я только приехал, захожу в комнату, которую предоставили Вам, а Вы тут стоите на грани обморока, — он сам начинает смеяться, плавно двигаясь ко мне. — Нервничаете, хён-а? — и как можно туже затягивает мне галстук.

— Ну это же не первая выставка, — самодовольный смешок.

— Однако, Вы нервничали, — недовольно бубнит Ким, кладя руки мне на плечи.

— Я нервничал из-за этой суки...

Брови Мэн Хо надламываются, и он хватает меня за щёки, плотно окутывая своим феромоном.

— Не злитесь на него. Просто увольте...

Я смиренно прикрываю глаза, целуя прекрасного омегу в лоб. Как же я его уволю? Сегодня же его день рождения, и я уже точно знаю, что ему подарю.

— Я так заведён, что... Ого! Ого-ого! — мой друг вваливается в кабинет, без малейшего стеснения. Ким Мэн Хо испуганно подпрыгивает, сразу прячась за моей спиной. — Кто это тут у нас?

— Перестань. Пугаешь его...

— Ладно-ладно... — но я вижу по глазам, ледяным, пронизанным пониманием глазам моего друга, что он уже всё понимает. — Пора начинать.

— Что ж...

— Ты долгие годы готовился к этому, хён-а, — мой друг подходит ко мне, а его пальцы берут меня за подбородок, — ты стремился подарить этому ничтожному миру величайшую красоту. И сегодня это случится.

Я киваю, чувствуя полное поглощение феромонами и альфы, стоящего передо мной, укрепляющего мою уверенность, и омеги, чьи руки крепко обнимают меня со спины, давая непролазное чувство покоя.

— Пора, хён.

Хищная улыбка скользит на моё лицо.

— Нет предела искусства. Нет предела красоты. Нет предела изяществу и эстетике. Нет предела краскам и насыщенности. Нет предела чувствам и их силе, возможностям, направлению. Нет предела личности. Нет предела возможностям.

Нет предела бесконечности.