Твоя жизнь на моих устах

Свежий запах лилий так плавно наполняет белоснежно-голубую комнату, отдаваясь мёртвым холодом жизни. Пустота буквально материализовалась здесь, в самом простом месте, и я никак не могу унять дрожь в своих коленях.

Я один.

Я чувствую, как выкручиваются мои суставы, как холод комнаты, некогда наполненной теплом, мерзко скользит по мне, напоминая о моём одиночестве, хотя я никогда не остаюсь один. Как же всё это сложно.

Сидя здесь, в своём любимом кресле напротив кровати, занавешенной прекрасного цвета балдахином, я не могу найти в себе сил просто пойти и лечь на постель. Трудности вдруг стали появляться из ниоткуда, и это чертовски пугает меня. А ведь я просто хотел защитить самое важное для меня. Я просто спас нас от той черни, что сейчас, разинув свою голодную, чёрную пасть, так щепетильно обдаёт меня своим ледяным дыханием, остужая последнее тепло жизни во мне.

Горько усмехнувшись, я залпом допиваю горький виски из стакана, что всё это время сжимал в руке. Прерывисто выдохнув, чувствую, как комнату начинают наполнять мои феромоны, и я устало закрываю глаза. Меня всегда поражала людская способность — жизнь, её очарование и глубина. Меня всегда восхищало то, как ощущается её дыхание на губах, её горячность во рту. Это тепло особенное, трепетное, щемящее душу. Но почему я больше не счастлив? Почему чувство одиночества вдруг разорвало мою душу в клочья? Острейшие, ядовитые, они полосовали мою душу, словно секунды, но эти неуловимые моменты казались мне бесконечностью.

Душа моя, непонятая, невинная, внезапно жестоко истерзанная, жестоким и самым варварским способом оказалась на последнем издыхании.

Мои губы искажаются в мучительной, озлобленной гримасе, и я со всей силы кидаю стакан на пол, поднимаясь с кресла. У меня не получается восстановить дыхание, и я чувствую, как ярость клокочет во мне, столь ярко же виднеются осколки стекла на полу.

Почему всё так случилось? Почему я не могу достичь хотя бы минимального состояния покоя?! Я же всё сделал правильно, боже... Каждый вдох опаляет мои лёгкие...

Господи.

Мой И Сыль. Мой драгоценный, мой бесконечно прекрасный человек, что принёс мне в жизнь всё самое важное, всё самое необходимое. Мои чувства к нему, что внезапно окутали меня, даровали мне то, о чём я мог лишь мечтать, даже не имея малейшего представления об этом — теперь понимаю, как это глупо. Единственное, что я трезво осознаю, так это то, что не хотел делать частью его своей изысканной коллекции, но сделал. Чтобы защитить. Чтобы ничто и никто не смогли нас разлучить!

Но...

Я грешил на привычную мне мысль, что я буду в порядке. Не первый раз я делаю что-то во имя своей прекрасной коллекции, но впервые я больше не ощущаю это чувство эйфории, что яркими красками окропляла мне душу. Почему я чувствую, что острые лезвия без конца полосуют моё сердце? Почему меня тошнит от себя?

Ха.

Даже не помню, когда последний раз спокойно спал. Я не помню, когда рисовал, когда улыбался. Я чувствую только поглощающую меня агонию, глубокую, пропитанную ядом и болью, что медленно заполняет каждую клеточку моего тела. Разве моя святыня не должна приносить мне чувства счастья и покоя?..

Последние дни, смотря на себя в зеркало, начинает казаться, что во мне проявляются психопатические черты. Нормально ли это вообще? Может, я схожу с ума?

Я же рисковал, снова и снова, а они меня искали. Эти идиоты на самом деле пытались поймать человека, факт существования которого даже доказать не могли. Всё, что было и есть у полиции — мои рисунки, оставленные на стенах, цитаты из стихов, что я посвятил своим омегам.

— Ха-ха-ха!

Они. Искали. Меня.

Что им было нужно, блять? Зачем они влезли в мою жизнь, мою сказочную жизнь?! Я был так счастлив, так любим! Но они всё испортили! Идиотам потребовалось три года, чтобы начать официальное расследование о пропаже омег по всей стране! Ну не смешно ли?! Три чёртовых года! Да мне меньше времени потребовалось, чтобы изучить медицину, необходимую для моей цели, хотя я не приверженец естественных наук!

Люди, наполняющие мир, ничтожные и тупые. Бесполезные куски дерьма, мнящие из себя невесть что.

Я встретил Хо Даль По восемнадцатого апреля две тысяча одиннадцатого года на очередной художественной выставке в Сеуле, а частью, великолепным началом моей коллекции, святынью изыска и утончённости он стал двенадцатого мая две тысяча одиннадцатого года. Полиция начала поиски Даль По четвёртого декабря две тысяча двенадцатого года, а официальное дело на меня завели только в декабре две тысяча четырнадцатого года. Прекрасный декабрь, наичудеснейший, сказочный декабрь. Я люблю зиму, а в особенности этот славный месяц.

Я объясню, немного уйдя от темы. Я люблю зиму, потому что она одно из чудеснейших творений природы! Во всех её проявлениях. Этот зимний аромат, что холодом обжигает лёгкие, этот хруст под ногами только-только выпавшего снега, эта первоначальная белизна, а следом едва уловимый серебристый отлив, который я сравнил бы с теплотой платины, бесконечно виртуозные узоры на окнах от мороза. А иней? Как же он прекрасен. Всё в зиме — утончённо и холодно, истинная красота с её бесконечным величием.

Прохлада образов, черт лиц, глубины душ прекрасных омег из моей коллекции — всё это дар жизни, природы. Такие люди рождаются крайне редко, и, возможно, таким не суждено быть счастливыми.

Рядом с ними я чувствовал себя хорошо. Я видел в них то, что другие понять не могли, я давал им то, в чём они так нуждались, и они отдавали мне всех себя. Хоть полиция и думает, что я преступник, но никогда в жизни я никому не навредил, никогда никого не обидел.

Но когда я встретил А И Сыля, впервые за столько лет, за все эти долгие годы я почувствовал то самое чувство, как однажды в детстве. Прочувствовав эти эмоции взрослым, осмысленным и уже дееспособным человеком, я заплакал. Я заплакал прямо перед ним, ощутив бескрайние просторы чужой души, словно моей собственной.

И Сыль, к слову, больше всех напоминал мне о зиме. Декабрь я любил большего всего, потому что этот месяц является предвестником нового года. Праздничные дни наполнены особым незримым, но крайне ощутимым чувством, дающим особую воздушность и сладость возбуждения. Как сейчас помню, зайду в магазинчик по пути домой, куплю мандарины, а затем продолжаю свою дорогу. И так хорошо на душе, и так я счастлив. Наверное, я особенный, да и в принципе я везунчик.

С И Сылем всё это не кончалось. Это была пучина из благородных и глубоких чувств, что изнеженно меня ласкали.

Почему перед глазами всё меркнет?

Я ненавидел делить своих омег с кем-либо и раньше. Меня трясло от мысли, что кто-то будет касаться их, что кто-то будет заполнять их жизни помимо меня. Я всегда был ревнивцем, но... Мой донсен, мой драгоценный друг, что является непревзойдённым гением всего мира, помогает мне на протяжении многих лет. Он мне как младший брат, и я всецело и безгранично благодарен ему.

Два года я больше не живу. Я даже существованием это назвать не могу. Мир никогда не был так плосок и бледен. Я не находил в себе сил подняться с утра, не находил в себе сил, чтобы ночью закрыть глаза. Я жаждал сна и не хотел просыпаться, чтобы не чувствовать всей этой вопящей пустоты. Я едва находил сил навещать своих омег, но это больше не приносило мне никаких эмоций. Я с желанием шёл только к одному, только к одному тянуло меня.

Он был рядом, и когда я проводил с ним время, то чувствовал покой, но уходя от него, леденящая, разрывающая сознания реальность — убивала. Я никогда не чувствовал себя так раньше. Ни с кем из них.

Неужели что-то меня поломало?

Я уже упоминал, что мне кажется, словно я стал психом? В месяца, когда вся страна делала попытки найти меня, не имея никаких сведений для этого, слепо и упрямо, мне становилось хуже. От усталости и фантомной боли, я перешёл к бессоннице и резким спадам настроения. Двум моим омегам, работающим в доме, сильно доставалось, конечно. Но я снова схватил кисть, снова писал, рисовал, пытался выразиться, но мрачные полотна не давали утешения.

Ан Чжи Ён приехал ко мне сам. С ужасом он смотрел на меня, а вернее на то, во что я превратился, а может и на то, кем я был изначально. Я до сих пор не понимаю, если честно, зачем он переехал тогда ко мне? Почему до сих пор остаётся здесь со мной, ведь меня не покидает чувство, что он знает мою тайну. Он мой друг, и он остался со мной в тяжёлый для меня момент. Чжи Ён не давил на меня, не требовал объяснений, не пичкал лекарствами. Он просто был и остаётся рядом. Именно тогда я понял, что имею ещё одного друга, которому всецело могу довериться. Два моих драгоценных камня...

Не так давно Чжи Ён пригласил меня с собой на конференцию в Коян. И пока он занимался своими делами, я предпочитал гулять по паркам, по лесам. Там я встретил прекрасного омегу, осторожно наблюдая за ним из-за деревьев. Я хорошо запомнил, что мои губы тронула грустная улыбка, когда я осознал, что мир ещё может предоставить достойных увековечивания омег, но ни мою душу, ни моё сердце, ни моё воспалённое сознание это не трогает отныне.

Я тебя нашёл, теперь поздно...

Он излучал поразительную простоту: во взгляде, в улыбке, которую он дарил обычному цветку, который фотографировал. У него был чудесный феромон, но почему-то мои глаза слезились. Я даже не сразу понял, что плачу, но точно осознал, что, заметив меня, омега испугался, правда, в следующую минуту подошёл ко мне, протягивая салфетки. Сострадание — великое чувство, невинное и безмерно сильное!

Наша история была красива и мягка — он заслуживал большего. Мы встречались с ним каждый день на протяжении двух месяцев и вот, семнадцатого сентября две тысяча двадцать первого года — в его день Рождения, я сделал ему самый главный подарок — он стал частью моей коллекции, её продолжением. И он был усыпан сотнями лилий.

Находясь рядом с ним эти два месяца, я словно ожил. Чувство эйфории и счастья сгущались вокруг меня, и я понял, что моя жизнь в них — омегах, которые достойны всех высот этого мира, как в красоте, так и в их достоинствах. Но с тем же я осознал ужасающую для себя вещь: пусть счастье и эйфория сгущались вокруг меня, даря краски и эмоции, но они не были во мне, и после того, как Кан Ма Ру стал частью моей святыни, пустота стала ещё больше, боль острее и глубже, моё отчаяние переросло в бесконечность.

Это было так жестоко, почувствовать, что ты словно ожил, всё так же оставаясь мертвецом внутри. Но если я могу продлить это чувство таким способом, если я могу избежать пучины отчаяния и давления душевных мук, я буду пополнять свою коллекцию дальше, я буду запечатлять всю утончённость самых особенных детей природы и жизни.

Мне нужна их любовь. Мне нужна их красота. Мне нужны они.