Другая жизнь - Different life

В машине было тихо. Я сидела, закутавшись в его куртку, всё ещё пахнущую больницей и чем-то родным. Пыталась согреться — физически и внутренне, но изнутри трясло. Джош вёл машину спокойно, почти беззвучно, как будто чувствовал: мне нужно просто доехать, не распавшись по дороге.

— Как ты? — спросил он наконец, не отрывая взгляда от дороги.

— Пусто, — выдавила я. — Я устала... и мне стыдно, что уезжаю, а не сижу там с ними.

— Эйда, — сказал он мягко, — ты не робот. Ты сделала всё, что могла. Сейчас важно позаботиться о себе. Он бы хотел, чтобы ты жила. Чтобы была сильной.

Я молча кивнула, глядя в окно. Чужие жизни за стеклом — простые, нетронутые — будто в насмешку. И, наверное, это злило меня сильнее всего.

— Никогда не думала, что у меня есть брат, — прошептала я. — А теперь... теперь он лежит там...

Джош взял мою руку. Теплую. Крепкую. Но в этом прикосновении была не только сила — в нём чувствовалась и хрупкость, как будто он сам держится из последних сил.

— Он справится. Ты не одна. Я с тобой.

Я позволила себе просто быть рядом. Без слов. Это было важно — тишина, в которой нас никто не требовал.

— Ты тоже... тебе тяжело. Я вижу. Поговори со мной, — прошептала я, сжав его пальцы чуть крепче.

Он кивнул. Лицо оставалось спокойным, но глаза — глаза выдали всё.

— Брайс... Мы многое прошли вместе. И я знаю, он сильный. Но видеть его таким — это... ломает. А ещё — видеть тебя такой...

Он запнулся, будто боялся сорваться. Я поняла: он не просто «держит» меня. Он сам рушится — просто делает это тихо, чтобы не мешать мне падать.

Джош наклонился ко мне. Его лоб осторожно коснулся моего — тёплый, ровный жест, словно он пытался передать хоть каплю своей опоры. Затем — поцелуй в лоб. Лёгкий, как дыхание. В этом касании была сила — обещание быть рядом, даже когда мир рушится с двух сторон.

Я почувствовала, как тепло от его губ растеклось по всему телу, проникая глубже, чем просто кожа — словно он согревал не только меня, но и часть моей души, которая уже устала бороться. Мои пальцы невольно сжались в его руке, и я ответила лёгким, чуть робким прикосновением губ к его щеке — тонкий знак доверия и благодарности.

В этот момент между нами словно установилась невидимая связь — тихая, но прочная. Мы оба ощутили: неважно, что происходит вокруг, мы не одни. Вместе нам будет легче пройти через это. Вместе — значит сильнее.

Когда мы приехали домой к Джошу, нас встретила Бадди. Она радостно махала хвостом и тихо поскуливала, будто чувствуя напряжение и усталость, которые мы принесли с собой.

В доме царила тишина, а запах свежего кофе с утра окутывал пространство, создавая маленький островок спокойствия. Но внутри меня всё было далеко не спокойно. В голове словно барабанили тревожные удары — сестра в коме, теперь и брат.

Я пошла в душ — горячая вода обжигала кожу, но с каждым её потоком казалось, что смываются страх, боль и усталость. Но вместе с водой уходила и часть меня — та, что пыталась держаться, не сломаться. Я чувствовала себя разбитой, будто все смыслы и опоры, на которые я могла опереться, исчезли.

Ричардс заказал еду, постелил свежие простыни, всё было так просто, но в этом была забота — именно то, что мне сейчас было нужно.

Он ждал меня в гостиной с чашкой чая.

— Хочешь говорить — я рядом. Хочешь молчать — я тоже рядом.

Я села рядом, прижалась к нему плечом и впервые за два дня заплакала — тихо, беззвучно, выпуская всё, что накопилось.

Он просто обнял меня, без слов. И в этом объятии я почувствовала: даже в самом темном дне есть кто-то, кто держит свет за тебя, пока ты не сможешь снова включить его сама.

Мы сидели так — просто вместе. Пока солнце медленно укрывала город, а где-то далеко, за больничными стенами, Брайс продолжал бороться. За нас. За жизнь.

Мы оба вымотались до предела, и сон пришёл быстро, тяжело, как глубокая вода, в которую ты падаешь, не сопротивляясь.

Через пару часов, немного отдохнув, мы с Джошем снова были в машине, направляясь обратно. В больницу. Туда, где всё было по-настоящему. Где нас ждали.

Когда мы подъехали к больнице, у входа уже стояли папарацци — неотъемлемая часть нашей жизни из-за того, что мы — люди публичные. Вспышки камер мелькали вокруг, а журналисты настойчиво спрашивали, как Брайс попал в аварию, пытались выведать подробности и получить хоть какой-то комментарий. Мы шли быстро, стараясь не задерживаться. Джош тихо, но решительно обнимал меня с боков, словно пытался отстранить от камер и защитить от вопросов. Его присутствие давало хоть какое-то чувство безопасности среди этого шума и суеты.

В больнице царила усталость, которая висела в воздухе словно густой туман. Эддисон и Лиззи уже собирались уходить — их лица были измождёнными, глаза затуманены сном. Им нужна была передышка, чтобы хотя бы немного восстановить силы.

Отец за этот день приходил к Брайсу дважды. Мы все по очереди старались быть рядом, каждый в своей роли — кто-то поддерживал словами, кто-то молчал, просто держал руку. В такие моменты привычные слова казались пустыми, но само присутствие — даже без слов — значило всё.

К вечеру Эддисон вернулась в больницу. Джошу позвонил мой отец, и он поехал к нему. Я не хотел уходить — мысли не отпускали, сердце сжималось. Мы решили провести эту ночь здесь, рядом с ним.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, присаживаясь рядом с Эдди и протягивая ей стаканчик кофе и маленькую коробочку с пирожными.

— Уставшая, — честно ответила она. — Кажется, что силы на исходе. А у тебя?

— Тоже. Но мы должны быть сильными. Для него.

— Иногда кажется, что вся эта боль никогда не отпустит.

— Я понимаю... Но знаешь, если мы сейчас сломаемся, то кому тогда держать его?

— Ты права. Мы должны держаться.

— И не забывай — мы не одни. Джош рядом, Лиззи, папа... Мы семья.

— Спасибо, что ты со мной. Это много значит.

— Всегда, — улыбнулась я. — Мы пройдем через это вместе.

Больница. Коридор. 02:41.

Я проснулась внезапно, словно кто-то резко толкнул меня в ребро. Внутри рвануло что-то — тревожный звонок, который невозможно игнорировать. Медленно глаза привыкали к тусклому свету приёмного отделения.

Подо мной — холодный, жёсткий пластиковый диван, который будто впивался в спину. Рядом — ровное, почти успокаивающее дыхание Джоша. А на его плече — мой отец, который крепко спал, тяжело и беззвучно. Эддисон... её рядом не было.

После того как мы поняли, что авария Брайса была не случайной, а кем-то подстроенной, внутри всё изменилось. Страх перестал быть просто чувством — он стал постоянной тенью, что следовала за нами, пряталась в углах, шептала в тишине.

Мы знали, что за этим стоит кто-то могущественный, умелый, безжалостный. За всем этим стоит Руд-старший. Отец Итана и Черепа. Человек, способный стереть любые следы, подчинить себе чужую волю, двигать фигуры на доске, словно кукловод. Он никогда не появлялся сам, но всё происходило так, будто именно он держал нити. И теперь эти нити стягивались вокруг нас всё туже.

Он мстил. За сына. За Итана.
Потому что я — я убила его.

Это был не выбор. Это был инстинкт. Самозащита в ту секунду, когда остаётся либо ты, либо он. Итан не оставил мне выхода.

Но Руд-старший видел только одно — я отняла у него сына.

Он просто не знал, что это была я.

Потому что отец — взял вину на себя. Он встал между мной и возмездием, не дав мне даже слова сказать. Он прикрыл меня, не задумываясь, и теперь мишенью стал он.

И Руд пошёл на всё, чтобы отомстить именно ему. Холодно, методично, из тени. Не ударом, а серией шагов, каждый из которых приближал к краху.

Этой ночью у палаты дежурила Эддисон. Она не спала, бодрствовала, как и все мы по очереди. Но даже самым сильным нужно отлучаться. Позже она призналась: отошла всего на пять минут — в туалет.

Пять минут. Этого оказалось достаточно.

Дрожащими руками нащупала забытый где-то стакан с кофе — он был уже холодным. Встала, ноги почти не слушались, но я знала — должна её найти.

Вдруг тишину разрезал тихий, но предательский щелчок замка — кто-то открывал дверь ключом. В это время ночью персонал почти не появляется здесь.

Я вышла в коридор.

Он казался бесконечно холодным и пустым. Тишина давила, словно плотный туман, её можно было порезать ножом. В воздухе стоял запах больничных дезинфектантов и лёгкий холод.

Слабый, мерцающий свет пробивался из палаты Брайса. Аппараты гудели ровными синими огоньками — словно отголоски моего учащённого сердца, которое разгоняла тревога.

Я ускорила шаг, с каждой секундой дыхание становилось всё тяжелее.

Вдруг — резкий, глухой звук — что-то металлическое упало на пол, эхом отозвавшись по пустому коридору.

В груди сжался ком, дыхание сбилось, сердце застучало так, будто кричало о помощи, как сирена, которую невозможно выключить.

Я прижалась к стене, двигаясь медленно и осторожно, пытаясь не издавать ни звука. Слышу шаги — осторожные, тяжёлые. Кто-то здесь, кто не должен быть.

— Эдди? — прошептала, голос с трудом вырывался из горла.

Тишина.

Вглядываюсь в стеклянную вставку двери.

Тёмная фигура в капюшоне, лицо скрыто в тенях. Он стоит у кровати Брайса, медленно достаёт что-то из кармана.

Я не думаю — вырываюсь внутрь:

— ЭЙ!

Фигура резко оборачивается, отступая к окну. В руках — шприц. Время словно замирает, сердце подпрыгивает в горло.

Он хватает за ручку аварийного выхода — окно.

— ОХРАНА! — кричу, вырывая из себя всю силу.

Наши взгляды встречаются на мгновение — ледяные, пустые, как у хищника.

И он исчезает — словно тень, растворяющаяся в темноте.

Прыжок в пустоту за стеклом.

Я бросаюсь к кровати Брайса, руки дрожат, сердце словно вырывается наружу. Аппараты ровно гудят — он жив.

Шприц лежит на полу — пустой. Страшный.

В палату врываются охрана и медсестра. За ними — Майкл, Эддисон и Джош. Лица напряжённые, сжатые от страха и решимости.

— Он был здесь, — вырывается у меня, — хотел что-то вколоть Брайсу.

Отец кладёт руку мне на плечо, голос дрожит, едва слышно:

— Он не остановится. Никогда.

Внутри всё сжимается от этой правды.

Эддисон крепко сжимает мою руку, глаза её пылают стальной решимостью:

— Но мы сильнее. Мы будем бороться до конца.

В этот момент я понимаю — это уже не просто борьба за жизнь. Это война. И мы готовы сражаться.

Охрана быстро вызвала полицию, и вскоре в больницу прибыли несколько офицеров. Они вошли тихо, но с той настороженностью. Детективы внимательно осмотрели палату, изучали шприц, а потом приступили к опросу.

— Вы смогли рассмотреть его лицо? — спросил один из детективов, молодой мужчина с усталыми, но проницательными глазами.

— Нет, — ответила я, голос дрожал, — лицо было скрыто под капюшоном, и он исчез в тот момент, когда я закричала.

— Были ли какие-то другие детали? Рост? Особые приметы? — продолжал детектив, слегка наклонившись вперёд, словно пытаясь выжать из нас даже малейшую крупицу информации.

— Худощавый, в тёмной одежде. Больше ничего запомнить не удалось, — сказала я, стараясь не забыть ничего важного.

— Были ли камеры в коридоре? — спросил другой офицер.

— Да, — сказал Джош, сжав кулаки. — Он быстро прошёл мимо них, но записи ещё не просматривали.

Детектив кивнул и обвел взглядом комнату, словно пытаясь представить, как всё происходило.

— Мы сделаем всё возможное, — твердо пообещал он.

Я сделала шаг вперёд. Голос сорвался почти шёпотом, но в нём звучала правда:

— Это был он... Руд-старший.

Они все обернулись.

Эддисон осторожно коснулась моей руки, но я продолжила:

— Он слишком крупная фигура, чтобы мараться сам. Такие, как он, делают всё чужими руками.

Я взглянула на отца.

Горло сжалось, дыхание сбилось.

— Если бы я не...

Отец вдруг шагнул ближе, мягко, но твёрдо:

— Хватит, Эйда. Всё уже было сказано.

Он не дал мне договорить. Как и тогда.
В отчёте было написано: «застрелен при попытке нападения». Они написали, что Итан напал на полицейских, после того как взял меня в заложники. Такова была официальная версия. Такую историю Майкл построил сам. Чтобы спрятать меня. Спрятать правду.

Он построил эту ложь. Чтобы прикрыть меня. Чтобы защитить. Чтобы я могла жить дальше.
А теперь за эту ложь — за этот выбор — мстят ему.

Эта мысль осталась висеть в воздухе, словно недосказанная исповедь. Горькая, жгущая.

В комнате повисла напряжённая, тяжёлая тишина. Даже детектив замер, как будто эти слова заставили его взглянуть на происходящее по-другому.

Мы с Джошем обменялись взглядами. В этот момент стало ясно: эта война — не только внутри стен больницы. Она выходит далеко за её пределы, и теперь нам придётся бороться на многих фронтах.

— Мы будем на связи, — добавил полицейский, подходя к отцу вместе с напарниками.

— Что теперь? — тяжело спросила Эддисон, опускаясь на стул.

— Теперь — держаться вместе и не терять надежду, — ответила Джош.

— И быть готовыми ко всему, — продолжила я.

Полиция решила усилить охрану — у палаты Брайса оставили несколько офицеров, чтобы не допустить повторных попыток проникновения. Их присутствие стало ещё одним щитом в нашей борьбе — и напоминанием, что сражение только начинается.

POV: ADDISON RAE

Последние дни были похожи на бесконечное ожидание между надеждой и страхом. А теперь — наконец — что-то начало меняться. Правила посещения палаты Брайса смягчили. Врачи разрешили нам быть рядом дольше и не по одному. Это казалось мелочью, но для меня — как свет сквозь тьму. Он борется. И, может быть, начинает побеждать.

Я сидела рядом с ним, держа его за руку. Джош — всегда надёжный. Майкл — недавно найденный отец. Эйда — не просто подруга, а его родная сестра. И Лиззи — его мама, которая жила в этой больнице, кажется, с тех самых пор, как он попал сюда. Она приходила по нескольку раз в день, почти не уходила, жила надеждой. Её любовь висела в воздухе, даже когда её самой не было рядом — как тепло, которое никуда не исчезало.

Иногда приходили и другие. Те, с кем он смеялся, делился моментами, ошибался, спорил. Его друзья. Некоторые оставались в коридоре, не решаясь войти, другие тихо садились рядом, рассказывали, как проходит день — словно он всё слышит. Они приносили ему мир, в который он пока не мог вернуться. Но каждый их визит будто напоминал: Брайс не один. Его ждут.

Три недели назад я узнала тайну, которая перевернула всё с ног на голову. Моя лучшая подруга Эйда — не просто моя подруга. Она — его сестра. Родная сестра.

Я до сих пор помню тот день, когда эта правда всплыла на поверхность. Как будто внутри меня всё перевернулось. Шок и недоверие сливались в один клубок мыслей. Случайности, которые вдруг обрели смысл. И, несмотря на всё, где-то глубоко внутри зажглось тёплое, почти гордое чувство. Моя подруга — та, которой я доверяла без остатка, — оказалась частью его семьи.

Я больше не могла воспринимать её как "просто Эйду". Теперь, когда я смотрела на неё, видела в ней частичку Брайса. И это было неожиданно... красиво. Они ещё сами не осознали, насколько похожи. Те же упрямые взгляды. Те же обрывки боли в голосе. Но и та же сила.

Я чувствовала Майкла — его боль, его усталость, его страх. Сандра —  уже несколько месяцев лежит в коме после ужасного падения. Эйду — чуть не убили, едва не изнасиловали... А теперь вот Брайс — он только недавно нашёл своего сына, и тот в коме после аварии, которая, как мы знаем, была не случайностью, а тщательно спланированным ударом.

На плечах Майкла лежит не просто ответственность отца, но и тяжесть всей этой страшной войны, которая рушит всё вокруг.

— Они разрешили оставаться дольше, — сказал Майкл, глядя на сына. Его голос был тихим, почти робким. — Значит, есть надежда.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Только крепче сжала руку Брайса. Его тепло казалось единственной связью с его душой, спрятанной где-то там, в глубинах этого сна. Я боялась отпустить. Боялась, что если отпущу — он снова исчезнет.

Аппараты монотонно пищат, отсчитывая ритм жизни, который теперь держит Брайс. Его лицо бледное и спокойно, словно он погружён в глубочайший сон. Мы с Эйдой сидим рядом, боясь нарушить этот хрупкий покой.

Вдруг монитор зашуршал — ритм сердца изменился, чуть быстрее, чуть ровнее. Мы обменялись взглядами.

— Ты это видела? — прошептала Эйда, сжимая мою руку.

Я кивнула, не отводя глаз от лица Брайса. Его веки дрогнули. Медленно. Тяжело. Маленькое движение, но для нас — целая вселенная.

Пальцы на руке слегка дернулись, словно он что-то почувствовал.

— Он начинает просыпаться, — прошептал Джош, войдя в палату и не скрывая волнения.

Брайс закашлялся, губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Мы все замерли. Каждое движение — как маленькая победа.

Я тихо приблизилась к нему, взяла его за руку. Она всё ещё была холодной, но... живой.

— Брайс, это я, Эддисон. Мы все рядом. Ты не один.

Слова срывались с губ шёпотом, дрожащим, но полным любви. Я даже не осознавала, что плачу, пока слёзы не потекли по щекам.

И в этот момент он открыл глаза — сначала один, потом второй. Мир медленно возвращался к нему.

Я не могла отвести взгляд от его глаз — таких знакомых и в то же время чужих. Медленно, словно пробиваясь сквозь туман, они начали фокусироваться на нас. В них вспыхнула искра жизни — слабая, но настоящая.

Он попытался пошевелиться. Я почувствовала, как его пальцы сжали мою руку — слабый, но осознанный жест. Моё сердце вырвалось из груди. Хотелось закричать от счастья, но я просто сидела, застыв, боясь разрушить чудо.

— Мы все здесь. Ты не один, — прошептала Эйда, стараясь не нарушить хрупкую тишину.

Я смотрела на него — и в голове словно зазвучал голос, который я так давно не слышала. Я вспоминала, как он смеялся, как смотрел на меня в те самые тихие вечера, как обнимал — уверенно, крепко, будто обещая, что никогда не отпустит.

И вот он снова держит меня за руку. Слабее, но всё ещё — он.

Джош осторожно подошёл, обошёл кровать с другой стороны и взял Брайса за вторую руку. Его движения были медленными, почти священными, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие чуда. Он не сказал ни слова, но в его взгляде было столько поддержки, что слов и не требовалось.

Я улыбнулась сквозь слёзы и почувствовала, как внутри меня впервые за долгое время загорается искорка настоящей веры.

Это был только первый шаг, но самый важный — шаг назад к жизни.

Брайс попытался что-то сказать, губы шевелились, но слова застряли за маской, закрывающей рот.

Джош осторожно ослабил ремешки маски, чуть приподнял её, давая Брайсу возможность вдохнуть полной грудью.

— Ты хочешь сказать что-то? — спросила я, наклоняясь ближе.

Он посмотрел на нас усталыми глазами, и на его лице появилась крошечная, слабая улыбка.

— Надеюсь, я не пропустил апокалипсис? — прохрипел он. — Хотя, судя по лицу Джоша...

Мы рассмеялись — сдержанно, сквозь слёзы. Смех вырвался, как долгожданный глоток воздуха после долгого погружения. Комната будто наполнилась светом, которого так не хватало.

— Даже едва очнувшись, и уже шутишь? — покачала я головой, пытаясь стереть слёзы с лица. — Ты точно неисправим.

Он моргнул и слегка кивнул, словно соглашаясь.

Дверь палаты приоткрылась. Внутрь осторожно вошла Лиззи. Она стояла на пороге, будто не верила глазам. Брайс смотрел на неё.

— Мам, — выдохнул он почти беззвучно.

Лиззи прижала ладони к губам, сдерживая рыдание. И в этот момент за её плечом показался Майкл. Он тяжело вздохнул, его плечи расслабились впервые за долгие дни.

Лиззи обернулась. Их взгляды встретились. Долгая, пронзительная тишина повисла между ними. Всё было в этих глазах: обида, страх, сожаление... и что-то ещё. Может быть, прощение.

— Он вернулся, — прошептала Лиззи, делая шаг к сыну.

______

Ставьте звёздочки — вам не сложно, а мне очень приятно <3