Глава 52. Между миром и тенью
Больница. Приёмное. 22:27.
Я сидела на пластиковом стуле, будто он был последним якорем, удерживающим меня от того, чтобы просто рассыпаться. В руках — телефон. Я смотрела в чёрный экран, но уже давно не видела там ничего.
Рядом — Эддисон. Она сидела, сжавшись в себя, глаза красные, мокрые. В пальцах — мятая салфетка, которую она бессознательно теребила. Мне хотелось обнять её, но я не знала, как. Мы обе были на пределе.
Джош стоял у стены, раскачиваясь, словно это движение держало его в сознании. Никто не говорил. Только часы тикали, слишком громко. Каждая секунда будто резала по живому.
Появилась медсестра. Она выглядела так, будто провела на ногах не одну смену подряд — усталость стояла в её глазах, как в тумане после бури.
— Родственники Брайса Холла?
— Да! — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. — Я его... я его сестра. Это его друзья.
Я ощущала, как за спиной Джош сделал шаг ближе, будто хотел подставить плечо, если вдруг я упаду.
Он — не просто друг Брайса. Он его брат по выбору. Тот, кто не сомневался, не отступал и рисковал собой.
А Эддисон. Она не пыталась скрыть, как дрожит. Её глаза были распухшими, но в них всё ещё горело что-то несломленное.
Её чувства были глубже, чем просто дружба. Это была любовь. Настоящая, уязвимая, но стойкая.
Я — его семья по крови. А они — его семья по сердцу. И если бы всё зависело от любви, что связывает нас с Брайсом, он бы уже давно очнулся.
— Удар пришёлся сбоку. Сотрясение, перелом ребра, внутреннее кровотечение. Его готовят к операции. Следующие часы — критические.
Критические. Слово, будто выбитое молотом по сердцу.
Эддисон встала резко, хватаясь за спинку стула.
— Он... он выживет?
— Пока держится. Мы делаем всё возможное.
Она медленно осела обратно, прижала ладонь к лицу. Я слышала её неровное дыхание — и знала: она держится на остатках сил.
Медсестра добавила, что мать Брайса уже выехала из Вегаса. Я кивнула, не уверенная, слышу ли я вообще, или просто запоминаю то, что скажут мне потом.
03:12 ночи.
Мы не заметили, как заснули. Джош спал, уронив голову на грудь. Эддисон прижалась ко мне, руки скрещены, как будто она обнимала саму себя. Её дыхание было сбивчивым даже во сне.
Я проснулась от звука каблуков. Женщина в чёрном пальто шла по коридору. Я сразу узнала её.
— Лиззи...— прошептала я.
Она подошла. Её пальцы дрожали, лицо было бледным, а в глазах — та самая тишина, что бывает только после громкого крика.
— Где он?
— На операции... — Джош встал. — Простите, мы...
Она не слушала. Лиззи села на стул рядом и наконец позволила себе заплакать — тихо, почти беззвучно. Слёзы падали, как дождь, без остановки.
– Он сильный, я знаю... но почему именно он? Почему мой сын сейчас лежит там, а я - здесь, за дверью, и ничего не могу? – Она прикрыла рот ладонью, чтобы не разрыдаться громче.
— Я не смогу потерять его. Просто не смогу...
Эддисон крепко держала меня за руку, её пальцы сжимались, как будто она цеплялась за меня, чтобы не развалиться.
Я отпустила её на миг — только затем, чтобы свободной ладонью осторожно накрыть руку Лиззи, дрожащую от боли.
— Он борется, — прошептала я. — И он знает, что ты здесь. Он чувствует.
Она кивнула, сквозь слёзы. Но страх никуда не делся. Мы все это чувствовали — страх, идущий из глубины, где заканчиваются слова.
04:38 утра.
Мы сидели в тишине. Лиззи едва слышно шептала себе под нос — словно молитву, пытаясь удержать сына на этой стороне. Эддисон снова проснулась, глаза опухшие, губы сухие. Она почти ничего не говорила, только смотрела в пол, словно оттуда могла вырасти надежда.
Из конца коридора медленно шёл высокий мужчина. Его походка была тяжёлой, как будто каждая мысль тянула вниз. Он выглядел так, как я себя чувствовала: измотанный, опустошённый, с болью в каждом движении.
Отец.
Эйда, — прошептал он, — как он?.. Как Брайс?
Я не сразу ответила. В груди будто всё застыло.
— Он борется, — сказала я. — Врачи пока ничего не говорят.
Майкл закрыл глаза. Подбородок дрожал. Он кивнул и, не говоря больше ни слова, перевёл взгляд на Лиззи.
Она встала медленно, словно каждое её движение могло сломать и без того хрупкий мир. Смотрела на него — в упор, без слёз, без дыхания. Между ними повисла пауза. В этой паузе было двадцать пять лет. Страх, ложь, молчание... и сын, который сейчас лежал за дверью палаты.
— Я не знал, — сказал Майкл наконец. Голос хрипел. — В начале я искал вас. Но потом... они показали мне могилу. Брайса больше нет. Сказали, что ты уехала, что не хочешь, чтобы я появлялся. Я поверил. Или, может, хотел поверить. Чтобы не копать глубже. Я такой глупец.
— Ты не глупый, Майкл, — Лиззи опустила взгляд. — Ты просто испугался. Я знаю. Эйда рассказала, что мои родители... они наврали тебе. Что Брайс...
Майкл выдохнул — коротко, глухо. В его лице застыла боль. Боль человека, который каждый день проживал эту ложь заново.
— Я узнал правду совсем недавно. Что он жив. Что он — мой сын. Я хотел прийти. Всё рассказать. Но...
Он запнулся. Лицо посерело.
— Когда Сандру... — он сглотнул. — Когда её сбросили с балкона, а потом — чуть не убили Эйду... я понял, что всё ещё в игре. Что мафия не забыла. И если они добрались до моих дочерей... доберутся и до него. Я не мог втянуть его в это. Не мог снова потерять ребёнка. Думал, если он будет подальше от меня — будет в безопасности. Но, похоже... судьба всё расставила по-своему. Он оказался рядом с Эйдой. С сестрой. Как будто они всё равно нашли друг друга.
Он сделал шаг ближе, но голос его дрожал.
— Я боялся. Не за себя — за него. Всё, чего я касаюсь, разваливается. Я хотел уберечь его. Хоть кого-то... Но не успел.
Он отвёл глаза, и добавил:
— Его подрезали. Это не случайность. Это было предупреждение. Они узнали. Узнали, кто он. Что он — мой сын.
Слова упали в коридор, как выстрел. В груди что-то сжалось. Мир будто пошатнулся, теряя опору.
Лиззи словно споткнулась о невидимую грань. Села обратно на стул, будто падала, не справившись с тяжестью этой правды. Плечи её затряслись. Пальцы судорожно вцепились в край сиденья.
Первой сорвалась с места Эддисон. Она резко подняла голову, словно удар током прошёл по позвоночнику.
— Подожди... ты хочешь сказать, его... специально? — прошептала она.
Майкл кивнул.
— Он ведь просто ехал... просто ехал домой... – Эдди прикрыла рот рукой, глаза её блестели от слёз и ужаса.
В глазах Джоша — смесь гнева и растерянности.
— Я не смог его спасти... — голос Майкла надломился. — И теперь он там, — он кивнул на дверь палаты, — как Сандра. А я снова стою по эту сторону стекла. И снова — ничего не могу.
Я почувствовала, как внутри всё опустело. Ни слов, ни слёз — только тугой, сжимающий ком в груди.
— Папа... — прошептала я, едва слышно.
Подошла ближе. Его лицо было бледным и напряжённым, как будто на его плечах висел весь этот коридор и всё происходящее.
Осторожно взяла его руку — тёплую, но с лёгкой дрожью.
— Отдохни немного, — сказала я мягко.
Он медленно опустился на стул, словно тяжесть слов буквально сломала его. Я села рядом и обняла его за плечи — сначала робко, а потом крепче, словно пытаясь удержать нас обоих.
Я чувствовала, как он борется с собой, сжимая зубы, чтобы не дать слезам выйти наружу.
Приложила щеку к его руке — тихое обещание, что я не отступлю, даже если всё вокруг разваливается.
Сейчас он был не просто моим отцом — он был отцом Брайса. И мы оба остались детьми, смотрящими в одну сторону через холодное стекло, надеясь, что брат найдёт дорогу обратно.
Мы все молчали. И в этой тишине было всё: прошлое, боль, страх. И слабая, почти неразличимая надежда. Та, что жила теперь за стеклом палаты — в теле мальчика, за которого они оба отдали бы всё.
05:03. Палата.
Вышел Врач.
— Он стабилен. Операция прошла успешно. Сейчас — медикаментозная кома. Вы можете заходить к нему. По одному. Пять минут на каждого по очереди.
Мы переглянулись. Первой встала Лиззи. Никто не возразил.
Она шла, как будто во сне. Как будто только сейчас — прямо в эту секунду — до неё дошло: её сын жив.
Когда Лиззи вышла, никто не проронил ни слова. Мы просто кивнули Эддисон. Она поднялась — будто кто-то невидимый позвал её по имени — и тихо вошла в палату.
Лиззи прошла мимо, чуть коснулась руки Эддисон, как будто хотела передать ей что-то большее, чем могла сказать.
Эдди вышла молча, прижав к груди ладонь, будто пыталась удержать что-то внутри. В её взгляде была любовь. И страх. Страх, что она может больше не увидеть его смеющимся.
Когда настала моя очередь, я шагнула вперёд медленно. В груди колотилось, будто сердце само боялось взглянуть на него.
В палате стояла тишина. Только гул аппаратов — ровный, как дыхание машины, охранявшей его сон. Он лежал, будто в стоп-кадре. Вроде жив — но где-то между. Между миром и тенью.
Я подошла. Села рядом. Взяла его ладонь. Удивительно, но его ладонь была тёплой.
— Привет, брат. Никогда не думала, что скажу это. — Я усмехнулась сквозь слёзы. — Ты выглядишь ужасно. Но ты здесь. Ты дышишь. А это — главное.
Я сжала его пальцы.
— Мы с тобой — как два половинчатых мира. Жили рядом и не знали. А теперь узнали. И всё — на краю.
Я прижала его ладонь к своей щеке.
— Ты не имеешь права уйти, понял? Мы ещё не успели прожить это. Я не успела сказать, как горжусь тобой. Как ты нужен мне... нам.
Я вздохнула.
— Мы могли бы вырасти вместе. Спорить за пульт. Делить хлопья. Но даже сейчас... я просто хочу, чтобы ты остался. Мы — семья. И я тебя не отпущу. Ни сейчас. Ни никогда.
Я наклонилась и поцеловала его в лоб.
— Возвращайся. Я жду.
Я замолчала на мгновение, а потом прошептала:
— Слышишь, Брайс? Я не отпускаю. Не сейчас. И не потом.
Когда я вышла из палаты, мы встретились взглядами с отцом. Он не плакал, но в его глазах было то, от чего хочется опуститься на пол и зарыдать. Он молча кивнул мне — и вошёл в палату.
Прошло около двух часов.
Я стояла в коридоре у палаты Брайса, прижавшись к холодной стене, будто пыталась впитать её твердость, потому что сил держаться уже почти не осталось. Сутки без сна... глаза горели, но не от боли, а от усталости и какого-то бесконечного беспокойства. Мозг путался, мысли убегали в разные стороны, а внутри всё кричало — только не сейчас, не отпускай его.
Эддисон сидела, глубоко вздыхая, её руки нервно переплетались на коленях, а взгляд не отрывался от дверей, за которыми лежал Брайс.
— Эйда, — тихо сказала она, — пожалуйста, поезжай домой. Ты совсем не в себе. Тебе нужно поспать, принять душ, поесть. Ты не сможешь помочь ему, если сама рухнешь.
Её голос был мягким, но в нём дрожала боль. Я слышала, как много ей стоит эта просьба — не из-за меня. Из-за себя. Потому что она тоже не хотела остаться одна. Я видела это. Видела, как её плечи поникли, как взгляд цеплялся за всё, что ещё могло удержать её в равновесии.
Я покачала головой.
— Я не оставлю тебя одну, — прошептала я, с трудом удерживая равновесие между упрямством и отчаянием. — Я не могу. Не сейчас.
Слово «одна» звенело в голове. Оно пугало. Одна — это то, от чего мы обе сбежали, только чтобы снова оказаться лицом к лицу с этой пустотой. Я не хотела, чтобы Эдди смотрела в неё в одиночестве.
Но Джош подошёл ближе, и его голос был осторожным, почти отеческим:
— Нам всем нужно передохнуть. Давайте будем дежурить по очереди. Так будет правильно.
Правильно. Это слово звучало, как приговор. Правильно не всегда совпадает с возможно. Я смотрела на Эддисон и чувствовала, как всё внутри сжимается. Она держалась. Но хрупко. Почти на ниточке. И я была этой ниточкой.
— Ты уверена? — спросила я, почти шёпотом, надеясь, что она скажет: «Нет. Останься».
Вместо неё ответила Лиззи. Тихо, но твёрдо, по-матерински:
— Эддисон не одна, Эйда. Я останусь с ней. Обе будем рядом с ним, пока вы отдохнёте.
Я обернулась. Лиззи стояла чуть поодаль, усталая, но спокойная, как камень в воде. В её голосе не было ни тени сомнения. И в этот момент я поняла — она говорит не просто как женщина, потерявшая сына. Она говорит как женщина, которая держит себя ради других. Ради Брайса. Ради Эдди. Ради всех нас, кто больше не знал, на что опереться.
— Иди, — повторила Эддисон чуть увереннее. — Мы справимся. Обещаю.
Я кивнула, не доверяя голосу, потому что внутри всё уже сжималось в узел. Наклонилась, обняла Эдди крепко, почти отчаянно. Дольше, чем нужно. Чтобы она почувствовала: я не ухожу. Я просто дышу. И скоро вернусь.
Лиззи коснулась моего плеча, тёпло и осторожно — будто передавала мне часть своей силы. Я посмотрела на неё. Она ничего не сказала, только кивнула. И в этом взгляде было больше, чем в тысячах слов. Ты не подводишь. Ты просто человек.
Когда я развернулась, чтобы идти, Джош уже был рядом. Его рука уверенно нашла мою — и просто сжала. Мы шли в сторону выхода, но Лиззи окликнула его.
— Джош.
Он обернулся.
— Будьте осторожны и береги её, — сказала Лиззи тихо, без лишних слов. Но в этой просьбе была вся суть — не просто забота, а доверие. Глубокое, молчаливое.
Он кивнул. Серьёзно, без бравады. И посмотрел на Лиззи с уважением — как смотрят на человека, которому доверяют не меньше, чем себе.
— Обязательно, — ответил он просто. Не как обещание. Как клятву.
Отец тоже ушёл час назад, сказав, что в больнице не принесёт пользы Брайсу, а в городе у него есть шанс разобраться с мафией. Он считал, что действовать нужно немедленно.
Мы вышли из больницы молча.
Прохладный воздух сразу ударил в лицо, как будто возвращал в реальность. Джош не торопился — наоборот, шаг был медленным, осторожным. Он шёл рядом, чуть впереди, но всё время оборачивался, словно проверяя, на месте ли я, словно боялся, что я разобьюсь прямо сейчас — не упаду, а именно рассыплюсь на части. И в этот момент я вдруг поняла, что он тоже на пределе. Брайс для него не просто больной в палате — он лучший друг, человек, за которого он готов стоять до конца. Джош не просто поддерживает меня, он сам сражается с этим ужасом, только молча, без слов. Мне хотелось быть сильной не только ради себя, но и ради него.
Когда Джош протянул мне руку, чтобы помочь сесть в машину, я на мгновение замерла. Этот жест — простой, почти обыденный — вдруг стал якорем. Он был слишком тёплым, слишком бережным как будто его жест пришёл не отсюда — из другого, более доброго мира, где всё ещё можно держать за руку и не бояться, что это будет в последний раз.
Его ладонь — тёплая, уверенная — сомкнулась вокруг моей, ледяной и дрожащей. Я почувствовала, как мои пальцы вцепились в его, почти инстинктивно, будто пытались уцепиться за что-то живое и надёжное. Он не торопил, не тянул. Просто стоял рядом, будто говорил: я здесь, и ты не одна.
И вдруг в этом касании стало меньше боли. Оно не унесло страх и не стерло тревогу, но дало странное ощущение стабильности. Как будто в мире, где всё рушится, есть хотя бы одна точка опоры. Одна рука, которая не даст упасть.
Я позволила себе опереться. Впервые за сутки дыхание стало глубже, плечи чуть опустились. Меня всё ещё трясло, но внутри наступила тишина — не полная, не долгая, но тишина. И этого оказалось достаточно, чтобы не распасться прямо здесь, на холодном асфальте.
Я подняла глаза — и наши взгляды встретились. Лёгкий, резкий ветер трепал его волосы. Но в его взгляде... в его взгляде было всё. Усталость — такая же, как у меня. Боль — за Брайса. И тревога за меня. Эта тишина между нами была наполнена тем, что не нужно было проговаривать.
Он не сказал, что переживает. Не обещал, что всё будет хорошо. Но я видела это — в том, как он смотрел на меня. Видела, как сильно он держится, потому что я рядом. И как бы ни было тяжело — он выдержит. Ради нас.
Его ладонь сжала мою чуть крепче — будто напоминая: я здесь. И в этой тишине я позволила себе сделать шаг — вперёд, к нему. Я села в машину, всё ещё дрожа, но впервые за долгое время чувствуя, что меня держат. Что я не одна.
И, странное дело... стало чуть легче дышать.