148 глава
—Хорошо—прошептал он ледяным тоном, от которого кровь стыла в жилах—Первый вариант. Я тебя насильно тащу на базу, и там ты рассказываешь Вове про это «недоразумение». Но вот, думаю, ты не хочешь при всех получать от брата.
Валера выпрямился, проведя рукой по своим кудряшкам, собираясь с мыслями. Он сделал паузу, давая мне это обдумать.
—Второй вариант—продолжил он, немного остывая—Ты сама, как взрослая и, хочется верить, разумная девушка, звонишь Вове. Спокойно, без истерик, рассказываешь. Говоришь, что всё под контролем, рана обработана, уколы сделаны. Берешь на себя ответственность за свою тупость, но показываешь, что ситуацию исправила. Это смягчит удар. Немного.
—Если выберешь первый вариант, будь уверена, твои гулянки закончатся на ближайший месяц как минимум. И я лично буду сопровождать тебя в школу и обратно, как сопровождающий инкассаторов. Выбирай.
Выбор, как говорится, был невелик. Сидеть под домашним арестом с Валерой в качестве надзирателя или проявить хоть каплю здравомыслия и попытаться договориться с Вовой на берегу, пока шторм не разыгрался по-крупному.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня, ожидая. В его взгляде уже не было той уничтожающей ярости, только твердая решимость и надежда. Надежда, что я, в конце концов, научусь быть не просто бойцом, а частью команды.
—Ладно—сдавленно выдохнула я—Я позвоню. Сама.
На его лице промелькнуло что-то вроде облегчения. Он кивнул.
—Умница. И давай без «ладно». С энтузиазмом. Как будто звонишь сообщить, что выиграла путевку в Сочи, а не рассказываешь про свое съедобное путешествие.
Решение, вырванное у меня под грузом железной логики и явной угрозы домашнего ареста, казалось правильным только в теории. На практике же, стоя в коридоре у старого дискового телефона, цвета пожелтевшей слоновой кости, я чувствовала себя так, будто собиралась не звонить брату, а звонить в колокол, возвещающий о начале моего собственного расстрела.
Аппарат был тяжёлым, холодным. Трубка пахла пылью и чужими разговорами. Я, закусив губу, набрала наш домашний номер. Сердце колотилось где-то в районе горла, а в ушах стоял гул. Гудки казались бесконечными, растянутыми в пытку. Я молилась, чтобы трубку взял Марат. Чтобы он что-то промямлил, я бы сказала «всё хорошо» и бросила трубку. Но судьба, как всегда, была ко мне неблагосклонна.
Трубку сняли после четвёртого гудка. И не просто сняли, а, кажется, сорвали с аппарата.
—Слушаю—прогремел в ухо бас Вовы. Он был дома. И он явно не в духе ещё до моего звонка.
Я на секунду потеряла дар речи, сглотнув комок, внезапно образовавшийся в горле.
—Вов, привет, это я—выдавила я, и мой голос прозвучал тонко и виновато, как у пойманного с поличным первоклассника.
На другом конце провода наступила тишина. Не просто пауза. Это была тишина сгущающейся грозовой тучи, которая вот-вот разразится ливнем из матерных громов и молний.
—Аня—произнёс он мой имя так медленно и раздельно, что по спине побежали мурашки—Ты где?
—Я у Валеры—честно ответила я, понимая, что врать сейчас - всё равно что подливать бензин в уже тлеющий фитиль.
—У Валеры—он повторил, и в его голосе послышалось что-то вроде короткого, беззвучного смешка, от которого стало ещё страшнее—Ну, раз уж ты почти в безопасном месте, можешь начинать рассказывать. Что у тебя там ещё стряслось, раз ты сама звонишь? По тону слышно - не с добрыми вестями.
Я закрыла глаза, вжавшись лбом в холодную стену рядом с телефоном. Из-за приоткрытой двери в комнату чувствовался на спину тяжёлый взгляд Турбо. Отступать было некуда.
—Да так, мелочь—начала я, пытаясь найти легкомысленные интонации и терпя полное фиаско—Пару дней назад, когда мы с Владой, Маратом и Андреем гуляли, на нас напал один кадр. На заброшке. Ну, я.. он меня немного укусил за ногу.
Я выпалила это одним махом, словно выдёргивая зуб. Последовала тишина. Такая глубокая, что я услышала, как где-то в нашей квартире на другом конце провода скрипнула половица.
—Укусил—наконец прозвучало в трубке.
Голос Вовы был абсолютно ровным, бесстрастным. Это был худший из возможных признаков.
—За ногу. Кадр. На заброшке. И ты, свет мой, зеркальце, решила мне об этом сообщить только сейчас, когда, я так понимаю, уже началась гангрена, или ты внезапно вспомнила, что у тебя есть старший брат, которому, возможно, не всё равно?
—Нет, нет гангрены!—поспешно заверила я его—Всё сразу обработали! В больницу ездили! Укол от столбняка сделали! Просто заживает уже, всё нормально!
—Все нормально?—тишина взорвалась.
Его рёв был таким громким, что я инстинктивно отдернула трубку от уха.
—Тебя какой то «кадр» укусил пару дней назад, а ты мне только сейчас сообщаешь! Ань, ты вообще в своем уме? Марат! Сюда быстро прилетел!
Я услышала на заднем фоне испуганное бормотание и быстрые шаги. Марату явно не поздоровится.
—И ты—яростный шквал обрушился уже, видимо, на моего незадачливого брата—Ты, старший брат! Ты там был! И тоже молчал, как партизан на допросе? Вы оба с ума посходили? Вы думаете, это игра? Это в жопу поцелуй и всё заживёт? Её могло загноиться, могла зараза взять! Или этот уёбок мог быть чем болен! И вы молчали!
Я слышала, как Марат пытается что-то сказать, запинаясь, но Вова не давал ему и слова вставить. Я стояла смотря на трубку в своих руках, представляя как Марат там стоит и выслушивает.
Потом Вова снова заговорил со мной, его голос немного понизился, но стал от этого ещё опаснее.
—А ты, сестрёнка, готовься. Мы с тобой сегодня очень долго и душевно побеседуем о понятиях «доверие», «семья» и «личная ответственность». А пока передай трубку Турбо.
Моё сердце упало куда-то в сапоги. Я, обречённо, прошептала «держи» и протянула тяжёлую трубку Валере, который уже стоял в дверном проёме, внимательно слушая весь этот разгром. Он взял её, не сводя с меня взгляда.
—Да, Адидас—сказал он ровно. Слушал. Кивал.
—Понял. Будет сделано. Да, она тут—он посмотрел на меня, и в его глазах читалось что-то вроде «сама напросилась»—Не переживай. Да, я прослежу.
Услышала механический щелчок рычага, когда Валера положил трубку. Звук был негромким, но финальным, как хлопок дверцы расстрельной машины. В коридоре повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и далёким воем автомобильной сирены с улицы.
—Ну что, путешественница во времени и пространстве—сказал Турбо без тени улыбки—Принял рапорт. Теперь иди собирайся. Надевай что потеплее. Идём прямиком к вам домой. Жди десанта.
Он говорил спокойно, деловито, будто речь шла не о походе на семейную расправу, а о вылазке на соседский рынок. В этом была его сила - превращать любую, даже самую бредовую ситуацию в чёткий план действий. Я молча кивнула и побрела в его комнату за своей вечно забытой здесь курткой.
Через пять минут мы уже стояли в подъезде. На мне была моя поношенная, но тёплая черная куртка на синтепоне, воротник поднят до самых ушей. Джинсы заправлены в массивные берцы. Валера застегнул свою косуху, спрятав под неё тёмный свитер. Мы выглядели, как будто шли не на домашний разбор, а на очередную стрелку. Может, так оно и было, только стрелка предстояла самая неприятная - с самыми близкими.
Он толкнул тяжёлую дверь подъезда, и нас обдало резким, колким воздухом позднего утра. Небо было затянуто сплошной, низкой пеленой серо-стального цвета, из которой временами сыпалась мелкая, колючая крупа, оседая на асфальте и плечах прохожих. Двор встретил нас привычным пейзажем: ржавые качели, разбитая бутылка у помойки, заиндевевшие «Жигули» на колодках. Мы молча зашагали по скользким плиткам тротуара в сторону моего дома.
Первые сто метров прошли в абсолютном молчании. Он шёл чуть впереди, широким, уверенным шагом, а я ковыляла сзади, стараясь не отставать и маскируя хромоту под неловкость на обледенелых участках. Боль в ноге напоминала о себе тупым, ноющим эхом, созвучным тому, что творилось внутри.
—Жалко его—вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс Валера.
Его голос, приглушённый уличным шумом и воротником куртки, прозвучал неожиданно.
—Кого? — спросила я, нагоняя его.
—Вову.
Я посмотрела на него с удивлением. Он не обернулся, глядя куда-то вдаль, на трубы котельной, чадящие на горизонте.
—Ему, знаешь ли, не сладко приходится—продолжил он, сплёвывая на обочину—Он на тебя, на Марата, на всю нашу шантрапу ответственность тянет. А вы, родные, его же и подставляете по полной программе. Самый болезненный удар всегда из-за своего плеча.
Его слова задели за живое. Они были лишены обычной ехидцы, в них слышалась почти что понимание.
—Я не хотела его подставлять—пробормотала я, уткнувшись носом в воротник—Просто..
—Просто думала, что сама всё разрулишь—закончил он за меня—Как всегда. Ты, Ань, в этом похожа на ёжика. Весь в колючках наружу, а внутри - сплошное недоумение и желание, чтобы тебя не трогали. Но так не бывает. Особенно в нашей жизни.
Мы свернули в более тихий переулок, где высокие блочные дома глушили городской гул. Под ногами хрустел снег, перемешанный с песком.
—Он будет орать—констатировала я, уже не спрашивая, а просто выговаривая вслух свой страх—И Марату влетит.
—Ещё как влетит—согласился Турбо—И должен влететь. Не за то, что вы на заброшку пошли - хрен с ней, с заброшкой. За молчание. Марат уже не сопляк. Шестнадцать лет возраст, когда либо ты становишься человеком слова, либо так и остаёшься пацаном, за которого другие отвечают. Вова его в люди выводит.
Я хотела было заступиться за брата, но слова застряли в горле. Потому что Валера снова был прав. Марат не просто скрыл - он посчитал что лучше не говорить, или же просто не думал об этом, переложив груз этой тайны на меня, а я, в свою очередь, протащила её, как чемодан без ручки, до самого конца.
—И мне влетит—с горькой усмешкой добавила я.
Он наконец обернулся, замедлив шаг. Его взгляд был спокойным, даже усталым.
—И тебе влетит. И мне, скорее всего, за то, что вовремя не раскусил твои цирки с ногой. И знаешь что? Это правильно. Потому что наша сила не в том, чтобы никогда не ошибаться. Наша сила в том, чтобы за свои ошибки отвечать перед своими же. Не перед чужими пацанами, не перед ментами, а перед семьёй. Это и есть честь. Не та, про которую в книжках пишут, а наша, дворовая, ржавая, но единственно настоящая.
Мы вышли на широкую улицу, где даже в такой день сновал народ. Бабушки с авоськами, мужики у ларька с разливным, пацаны на «ашках» с громкой музыкой. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не подозревая о маленькой, кипящей драме в нашей банде.
—Боишься?—вдруг спросил он, глядя прямо перед собой.
—Да—честно призналась я.
Не столько даже крика, сколько разочарования в его глазах. Глазах брата.
—И я боюсь—неожиданно сказал Валера.
Я взглянула на него с изумлением. Он улыбнулся уголком рта, невесёлой, кривой улыбкой.
—Разочарования боюсь, ведь такой весь из себя супер, свою же девчонку на поводу у её идиотских идей упустил. Будет прав, кстати.
Он говорил это без пафоса, просто констатируя. И в этой его уязвимости, в этом признании страха, было что-то такое, что заставило моё собственное беспокойство отступить на шаг. Мы были в одной лодке. Не он - капитан, а я - проблемный пассажир. Мы были экипажем, который налетел на риф собственной глупости.
—Нормально все будет— тихо, но уверенно сказала я—Ты сам об этом не знал. Он максимум побурчит.
—Надеюсь—он вздохнул и потянулся за сигаретой, но, посмотрев на меня, передумал, сунув пачку обратно в карман—Ладно, философию оставим на потом. Сейчас главное - выстоять. Не спорить, не огрызаться. Выслушать, принять, понести наказание. Как солдаты на поверке. Поняла?
Я кивнула. Страх никуда не делся, но он приобрёл чёткие очертания. Это был не слепой ужас, а холодная, трезвая готовность к бою. К трудному, неприятному, но необходимому бою.
Мы уже подходили к моему дому. Знакомый подъезд с выбитым стеклом казался сейчас входом не в квартиру, а на плац. Я остановилась, переводя дух. Валера положил свою тяжёлую, тёплую ладонь мне на затылок, на мгновение прижал мою голову к своему плечу.
—Ничего, киса—прошептал он—Всё схватка. И эта - не последняя. Главное из каждой выходить с пониманием, кто за твою спину.
Рука Валеры на моем затылке была как якорь в шторм - тяжелая, неумолимая, но в этом была опора. Он слегка подтолкнул меня вперед, и мы перешагнули порог подъезда, оставив за спиной серый, холодный свет дня. Здесь пахло всегда одинаково: мокрым бетоном, старой краской и вечной подвальной сыростью, пропитанной годами. Лестничная клетка поглотила нас, и уличный шум мгновенно стих, превратившись в глухой гул за толстыми стенами.
Мы начали подниматься. Шаги наши звучали по-разному. Его - тяжелые, уверенные, ритмичные, дробящие тишину. Мои - более легкие, сбивчивые, с едва заметной заминкой на правой ноге. С каждым пролетом сердце колотилось все сильнее, будто отбивая такт приближающейся развязки. Стены, испещренные надписями и детскими рисунками, мелькали, как кадры из плохо снятого кино. Вот знакомый сколотый угол плитки на втором этаже. Вот жирная клякса от раздавленного когда-то жука под потолочной лампочкой на третьем. Эти мелочи, знакомые до боли, почему-то сейчас казались важными, как последние детали родного пейзажа перед долгой разлукой.
На площадке перед нашей квартирой воздух изменился. Он стал плотнее, наэлектризованным, будто перед грозой. Дверь, знакомая до каждой царапины на темном дереве и до блеска ручки, которую я полировала своим прикосновением тысячи раз, казалась сейчас порталом в иное измерение. Из-под нее не доносилось ни звука. Ни голоса телевизора, ни привычного шороха и возни Титана. Абсолютная, зловещая тишина.
Валера, стоявший на ступеньку ниже, посмотрел на меня. В его глазах не было ни утешения, ни страха. Только решимость. Он кивнул, мол, давай. Это было похоже на то, как он кивал перед тем, как вломиться на чужую территорию - собранно, холодно, без лишних эмоций. Я протянула руку. Ключ слегка дребезжал в моих пальцах. Вставила его в скважину. Металлический щелчок прозвучал невероятно громко в тишине подъезда.
Дверь отворилась без скрипа - Кирилл всегда следил, чтобы петли были смазаны. Мы переступили порог.
И вот он, эпицентр бури.
Вовa стоял в прихожей, почти посередине узкого пространства. Он не расхаживал, не метался. Он просто стоял. И в этой неподвижности была такая концентрация силы и гнева, что воздух вокруг него казался искривленным. На нем была обычная домашняя одежда - темные треники и серая футболка, но на его широких плечах она сидела, как мундир. Руки были скрещены на груди, так, что мышцы плеч напряглись, обрисовываясь под тонкой тканью. Он смотрел прямо на нас, вернее, сквозь нас, его взгляд был направлен куда-то в точку между нашими головами, тяжелый, неподвижный, как взгляд истукана.
За его спиной, в полумраке коридора, ведущего в комнаты, маячила испуганная фигура Марата. Он стоял, прислонившись к косяку, руки глубоко засунул в карманы, плечи поджал, будто стараясь стать меньше, незаметнее. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза бегали от Вовы к нам и обратно, полные животного страха. Такой страх перед старшим братом мы ощущали не раз.
Тишина в квартире была абсолютной и оглушающей. Даже часы в зале, обычно громко тикающие, будто затаились. Пахло свежезаваренным чаем и чем-то металлическим, как после грозы. Запах напряжения.
Мы с Валерой замерли на коврике у двери, не решаясь сделать лишний шаг. Я машинально стала стаскивать ботинки, движения были деревянными. Валера не стал раздеваться, лишь расстегнул свою кожанку, но не снял ее, будто готовясь в любой момент к отступлению или атаке.
—Раздевайтесь—раздался голос Вовы.
Он был тихим, низким, лишенным каких бы то ни было интонаций. Не приказ, не просьба - просто констатация необходимости.
—И заходите.
Я поставила ботинки на место, встала в тапочки. Валера, скрипя подошвами по линолеуму, прошел за мной. Мы миновали Вову, который даже не повернул головы, и оказались в небольшом зале. Обычно уютная комната с советской стенкой, диваном и телевизором сейчас казалась камерой для допросов.
Он вошел следом за нами, тяжело ступая босыми ногами. Прошел к своему месту, но не сел. Обернулся к нам. Марат неслышно проскользнул в комнату и притулился у подоконника, будто пытаясь раствориться в шторах.
—Садись—сказал Вова мне, кивнув на стул напротив—Ты—он перевел взгляд на Валеру—Стоишь.
Это был первый выстрел. Четкое обозначение дистанции и статусов. подсудимая. Валера свидетель, но тоже не без вины, раз уж стоит на его территории. Турбо лишь молча кивнул, уперся плечом в притолоку дверного проема между залом и прихожей, приняв позу часового. Его лицо было непроницаемым.
Я опустилась на указанный стул. Сиденье было жестким, холодным. Я сидела, выпрямив спину, положив руки на колени, стараясь не смотреть на брата в упор, но и не отводить взгляд трусливо. Его глаза, наконец, сфокусировались на мне. В них не было той ярости, что слышалась в трубке. Была холодная, вымороженная до дна ярость, которая куда страшнее крика.
—Начинай—произнес он—С самого начала. Без умолчаний. Я хочу знать, что за театр абсурда разыгрывался у меня за спиной, пока я пытался наладить дела, чтобы вам, идиотам, было что есть и где жить.
Я начала рассказывать. Снова. Но теперь не вполголоса, под тяжелым, неумолимым взглядом старшего брата, в центре нашего семейного очага, который я, по его мнению, своим безрассудством подвергла опасности. Голос мой сначала дрожал, срывался, но я заставляла себя говорить четко, по делу. Про заброшку на Песчаной. Про бомжа, который вынырнул из темноты, как призрак. Про его дикие глаза и гнилые зубы. Про тот укус, от которого сначала не было боли, только шок и ощущение вторжения чего-то чужого, грязного. Как закричала Влада. Как Марат оттащил его. Как Пальто чуть не обделался от страха и непонимания происходившего.
Я говорила про поездку в больницу, про белые стены и запах хлорки, который теперь навсегда смешался с этим воспоминанием. Про укол, от которого свело всю ногу. Про решение молчать. Не сговариваясь, все, кроме Влады, которая была в полубреду, решили молчать.
Когда я замолчала, в комнате снова воцарилась тишина. Вова не двигался. Он смотрел куда-то мимо меня, на стену, где висела старая фотография наших родителей. Казалось, он что-то взвешивает, перемалывает внутри себя каждое слово.
Потом его взгляд медленно, как луч прожектора, переполз на Марата.
—Ты—одно слово, от которого брат вздрогнул всем телом—Поди сюда.
Марат, как автомат, оторвался от стены и сделал несколько неуверенных шагов вперед, остановившись в метре от стола.
—Ты старший на той «прогулке»?
—Мы все вместе—начал было Марат.
—Ты старший. Да или нет?— голос Вовы не повысился, но в нем появилась стальная нить, не терпящая возражений.
—Да—выдохнул Марат, опустив голову.
—Значит, на тебе была ответственность. Не только за то, куда вы полезли. За то, что произошло. И за то, что было после. Твое первое решение скрыть. Объясни мне свою логику. Я очень хочу её понять.
Марат молчал. Его горло сглотнуло. Он не мог найти слов. Как объяснить трусость? Как оправдать желание отложить гнев брата, даже ценой риска для сестры?
—Я думал, что всё обойдется, что Аня справится, что не стоит тебя беспокоить из-за ерунды с каким то бомжом—он выдавил из себя, и каждое слово звучало фальшиво и жалко даже в его собственных ушах.
—Ерунда—Вова повторил это слово с таким ледяным сарказмом, что по коже побежали мурашки—Укус бомжа с Песчаной - ерунда. Ты хоть понимаешь, что там могло быть? Бешенство. Столбняк. Гепатит. Чёрт знает что ещё! Это не драка на рыночной площади, где синяки и сломанные носы! Это биологическая угроза! А ты, мудрец, решил, что «не стоит беспокоить»!
Он внезапно ударил ладонью по столу. Стаканы подпрыгнули, чай расплескался. Марат вздрогнул так, будто его ударили. Я же покосилась на Володю, таким взглядом который говорил «ты бешеный?»
—Ты должен был позвонить мне в ту же секунду!—его голос наконец сорвался, загремел, заполнив собой всё пространство комнаты—Должен был отвести ее и докладывать мне о каждом слове врача! А вместо этого великолепно промолчал! Промолчал, Марат! Из-за твоего молчания она могла закончить в изоляторе!
Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки, будто борясь с желанием не закричать, а ударить. Марат стоял, опустив голову так низко, что был виден только его взъерошенный затылок. Плечи его слегка вздрагивали.
В комнате пахло теперь не только чаем, но и потом страха, и жжёным металлом ярости.
Вова сделал паузу, чтобы перевести дух. Его взгляд, полный презрения и боли, скользнул с Марата на меня.
—А ты, Аня, в своем репертуаре. «Сама справлюсь». «Ничего страшного». У тебя в голове, видимо, вместо мозгов - опилки, которые засыпают любую возможность думать о последствиях. Ты не просто рискнула собой. Ты вынудила молчать других. Ты создала заговор молчания в моей же банде. В моей же семье!
Он говорил, и его слова были как удары плетью, меткими, без промаха. Я сидела, сжимая колени, чувствуя, как жгучий стыд поднимается от живота к горлу. Он был прав. Всё было именно так.
—А теперь, поскольку вы оба такие сознательные, я объявляю вам следующее.
Он сделал паузу, затягиваясь, чтобы добить окончательно.
—Марат. На месяц под личное моё крыло. Никаких самостоятельных вылазок, гулянок, посиделок с пацанами. После школы – либо домой, либо со мной, на базе, на подхвате. Будешь полы мыть, инструмент чистить, чай носить. Учиться быть человеком, на которого можно положиться. Понял?
Марат кивнул, сжав кулаки. Наказание было суровым, почти унизительным для его шестнадцати лет, но справедливым.
—Аня—его голос смягчился на полтона, но не стал теплее—Ты на две недели под домашний арест. Школа – домой. Из дома – только со мной, или с Турбо, если я буду в отъезде. И то – по необходимости. Никаких «прогулок с подругами». Никаких походов на заброшки, рынки и прочие злачные места. Твоя нога заживёт – снимем повязку, но контроль останется. И самое главное.
Он подошёл ко мне вплотную. Я не отводила глаз, смотря ему прямо в лицо.
—С этого момента—сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память—Любая твоя проблема, любая неприятность, любой чих – становится моей проблемой в ту же секунду. Не через день, не через неделю. Ты поняла? Ты больше не имеешь права решать, что я должен, а что не должен о тебе знать. Ты – моя кровь. Моя ответственность. И если ты снова попробуешь что-то скрыть—брат не договорил, но по его лицу я поняла, что последствия будут куда страшнее домашнего ареста.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
—Хорошо—Вова отступил, снова став дистанцированным и холодным—Теперь вы оба свободны. Марат, в свою комнату. Осмысли. Аня, иди, умойся. Вид у тебя, как у затравленного зайца.
Он повернулся и снова подошёл к окну, спиной к нам, демонстративно показывая, что разговор окончен. Приговор вынесен. Валера, слегка посторонился с дверного проема, посмотрев на Марата. Марат, шаркая ногами, быстро вышел. Я осталась стоять на месте, дрожа от перенесённого унижения и облегчения одновременно. Самый страшный момент был позади.
И тут со стороны дивана раздался голос Валера. Спокойный, ровный.
—Вова, можно слово?
В моей голове пронеслось: «Зачем лезет? Только замолчал»
Старший брат обернулся, взглянул на него, кивнул.
—Я в ответе за неё не меньше—сказал Турбо, стоя у стены—Рядом был. Должен был заметить. Не заметил. Моя недоработка. За это – претензий не имею, если будут.
Это была не просьба о снисхождении для меня. Это было мужское признание своей доли вины. Вова оценивающе посмотрел на него, потом медленно кивнул.
—Учтём. Но основная ответственность – на них. Иди, Турбо, помоги ей до комнаты дойти.
Валера отстранился от стены, подошёл ко мне, взял под локоть. Его прикосновение было теперь не ласковым, а просто поддерживающим, крепким. Он молча повёл меня из зала, оставив Вову одного с его сигаретой и тяжёлыми мыслями в полумраке комнаты. Дверь в мой мир захлопнулась с новой силой. Но теперь, пусть и со скрипом и болью, она была открыта. Без тайн. Это будет тяжело, так как я не привыкла жаловаться и решала свои проблемы сама.
Валера повёл меня по коридору, и его рука под моим локтем была не просто опорой для хромой ноги - она была единственной твёрдой точкой в поплывшем мире. Он толкнул дверь в мою комнату, и мы вошли в знакомое, уютное полуцарство, где на стенах ещё висели потёртые плакаты с западными рок-группами, а на полке пылился ряд потрёпанных книг в мягких обложках.
Он закрыл дверь, и звук щелчка изолировал нас от тяжёлой атмосферы зала. Здесь пахло мной - пылью, старыми страницами, слабыми духами «Красная Москва».
Я стояла посреди комнаты, всё ещё цепенея, чувствуя, как внутренняя дрожь медленно отступает, оставляя после себя пустоту и странное онемение. Слёз не было. Они, казалось, выгорели из меня под ледяным взглядом брата.
—Ну что, стойкий оловянный солдатик—раздался позади меня его голос, уже без той железной командной нотки, а с лёгкой, усталой усмешкой—Привал.
Он подошёл к кровати, скинул с неё на пол груду разбросанных вещей - какую-то кофту, журнал «Ровесник», и сел на край, откинувшись на сложенные у изголовья подушки. Потом посмотрел на меня и похлопал ладонью по свободному месту рядом.
Я покорно, как автомат, подошла и опустилась рядом. Пружины скрипнули жалобно. Он не стал сразу обнимать меня. Он сидел, развалившись, глядя перед собой на полку с книгами, и его профиль в полумраке комнаты казался усталым и очень молодым одновременно.
—Ну и денёк—выдохнул он наконец—Начинался с зажигалки, а закончился трибуналом. Прям как в кино про партизан. Только без гармошки и песен.
Его слова, такие обыденные, такие несоразмерные тому, что только что произошло, зацепили что-то во мне. Уголок моих губ сам собой дёрнулся.
—С гармошкой было бы веселее—пробормотала я, уставившись на свои руки.
—Ещё как—Валера кивнул, совершенно серьёзно—Вовка бы достал свою, старую, на которой три аккорда знает, и затянул бы «Смуглянку». А мы бы хором подпевали. И все бы сразу простили друг друга. Жаль, не додумались.
Я фыркнула, и этот звук, такой неожиданный, прозвучал громко в тишине комнаты.
—Он бы не стал петь. Он бы гармошкой по голове треснул. Мне. За фальшивый голос.
—Или Марату—подхватил Валера, и в его голосе зазвучала оживлённая нота.
Он повернулся ко мне, облокотившись на локоть.
—Представляешь? Сидит Марат, такой весь в печали, а Вовка ему: «На, браток, поддержи!» и суёт гармошку. А у Марата с музыкой ещё хуже, чем у тебя. Он бы начал дуть, а из этого получился бы звук, будто кота в стиральной машине закрыли. Вот тогда бы Вова точно его простил. Сказал бы: «Ладно, иди, только больше не мучай инструмент».
Мы оба представили эту нелепую картину: мрачного Вову с гармошкой, панически бледного Марата, пытающегося извлечь из неё хоть что-то, кроме воя. И по моему лицу поползла первая, робкая улыбка. Это было похоже на спазм, на мышечную судорогу после долгого напряжения.
—Он бы тогда нас обоих прибил—сказала я, но уже без прежней горечи.
—Однозначно—согласился Турбо. Его рука наконец легла мне на плечо, потянула к себе.
Я не сопротивлялась, позволила ему уложить меня так, чтобы моя голова оказалась у него на груди. Он обнял меня, и его пальцы принялись медленно, почти нежно, разминать зажатые мышцы у меня на шее.
—Зато красиво было бы. Со слезами умиления. Прям как в финале какого-нибудь советского фильма про беспризорников, которые встали на путь исправления.
Я прижалась щекой к его свитеру, вдыхая запах табака, кожи и чего-то простого, человеческого. Адреналин окончательно схлынул, и на его место пришла истома.
—Я не беспризорница— пробормотала я в ткань.
—Нет?—он приподнял бровь, глядя на меня сверху—А кто же тогда устраивает прогулки по заброшкам, скрывает раны и вообще ведёт себя как герой приключенческого романа для трудных подростков? По-моему, классика жанра.
—Заткнись—беззлобно буркнула я, тычась носом в его грудь.
—Не буду—кудрявый продолжал щекотать моё самолюбие, но теперь это было похоже на игру. На способ вернуть меня к жизни—У нас тут, считай, целая артель беспризорников образовалась. Ты, Марат, Влада с её побегом из плена, я, если подумать, и даже Вова, в каком-то смысле. Все мы от чего-то или от кого-то «беспризорничаем». Только вот приют себе нашли не в теплой квартире, а в своей же, еле держащейся на плаву, братве.
Он говорил странные вещи. Грубые, но с какой-то неожиданной, кривой поэзией. Я слушала стук его сердца под ухом - ровный, неторопливый, сильный.
—А ты от чего «беспризорничаешь»?—спросила я тихо.
Он задумался на секунду, его пальцы замерли у меня на затылке.
—От тишины, наверное—наконец сказал Валера так же тихо—Когда слишком тихо - это ненадёжно. Значит, что-то назревает. А у нас всегда шумно. Плохо ли, хорошо ли. Зато честно.
Мы замолчали. За окном, в серых сумерках наступающего вечера, завывал ветер, гоняя по двору рваный полиэтилен. Но здесь, в этой комнате, под его тяжёлой, тёплой рукой, было тихо. И эта тишина почему-то не казалась ненадёжной. Она казалась заслуженной. Передышкой.
—Знаешь, что сейчас самое смешное?—вдруг сказал он, и в его голосе снова появились искорки.
—Что?—поинтересовалась я.
—Что у Марата сейчас, наверное, истерика. Он там в своей комнате рвёт на себе волосы и клянётся, что больше никогда в жизни не подойдёт к заброске ближе, чем на километр. И что будет самым примерным пацаном в истории «Универсама».
Я снова усмехнулась. Мне почему-то стало жалко брата, но и смешно одновременно.
—Ага. До понедельника. Потом Влада нас куда-нибудь снова заманит. На «очень важное дело». Типа, посмотреть на новую развалюху или покарябать что-нибудь на стене—хмыкнула я, уже представляя это—Ну, в любом случае, мы ж не откажемся.
—Обязательно заманит—с уверенностью сказал Валера—И вы же, черти, пойдете. Потому что быть примерным - скучно. А быть с пацанами, делать какую-нибудь дурость, чувствовать себя живым, это дорогого стоит. Даже если потом за это влетает.
Он говорил и о себе. И обо мне. Мы лежали, прижавшись друг к другу, как два уставших солдата после боя, который проиграли, но из которого вынесли какой-то важный, нелепый и очень человеческий урок. Война на улице, война со старшими, война с самими собой - всё это никуда не делось. Но здесь и сейчас, в этой комнатке, пахнущей детством, было просто тепло, смешно и немного грустно. И это было именно то, что нужно, чтобы собрать осколки себя обратно. Хоть на время.
вот такая глава. еба я мощь. давно я так много не писала 😨
как вам глава? как думаете, тяжело ли ребятам будет с новыми правилами? Давайте свое мнение в комментариях 💅🏻
давайте звездочек накидаем 🫶🏻🚬
хочу снова сказать про свой тгк и про тт.
тик ток: _tyrbosos
тгк: солевая 🫦
если не можете найти тгк, напишите мне в личку. юз: «zazoqoz»
•Слов: "4.817"•