135 глава
Всё остальное перестало существовать. Пропал вонючий подъезд, пропала ноющая боль в плече, пропал даже лай Титана за дверью. Остался только он. Его губы, грубые и требовательные. Его руки, впивающиеся в мои бёдра так, что должно было остаться синяки, но это было знаком—я здесь, я жива, я его. Я отвечала ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя под курткой напряжённые мышцы. Мы словно пытались доказать друг другу, что живы, через эту почти болезненную близость. В его поцелуе была не просто страсть, а отчаяние, злость на меня за мою беспечность, за страх, который он испытал, и безумное облегчение, что я здесь, в его руках, пусть и вся в крови и синяках.
Мы дышали на одном дыхании, торопливо, сбивчиво, когда он на секунду оторвался, чтобы перевести дух. Его лоб упёрся в мой, глаза в полумраке горели лихорадочным блеском.
—Ты меня в гроб вгонишь, мазохистка—Валера выдохнул слова, горячие, как его дыхание.
—Сама туда же с тобой лягу—прошептала я в ответ, снова находя его губы.
Это был не выход из войны. Это была лишь передышка. Но в этой передышке был только он и я.
Внезапно дверь позади нас с скрипом приоткрылась, и на нас уставилась уставшая физиономия Марата, держащего за ошейник взволнованного Титана.
—Вы там это, не съешьте друг друга—начал он и запнулся, увидев наши разгорячённые лица и то, как Турбо всё ещё прижимает меня к стене.
Турбо медленно, нехотя оторвался от меня, но руку с моей талии не убрал. Он бросил на Марата тяжёлый взгляд.
—Чего встал? Обратно спрячься—его голос был хриплым от нахлынувших эмоций.
Марат, отскочил назад, впуская нас в квартиру. Титан, забыв про лай, тыкался мокрым носом в мои ноги, скуля и виляя хвостом, чувствуя запах крови и пороха. Скучал по мне. Надо бы его сводить погулять. Хотя Марат скорее всего, уже это сделал.
Я шагнула через порог, и вдруг реальность накрыла с новой силой. Боль вернулась, острая и напоминающая. Адреналин окончательно отступил, оставив после себя леденящую усталость. Ноги подкосились, и я бы упала, если бы Турбо не подхватил меня на лету.
—Всё, анархия закончилась—твёрдо сказал кудрявый, легко поднимая меня на руки, словно я не весила ничего—Ванную пошли. С тебя нужно смыть эту дрянь.
Он пронёс меня по коридору, игнорируя мой слабый протестующий возглас и округлившиеся глаза брата. Марат видимо не привык, что их злой и грозный супер носит на руках капризную девчонку. Ванная была маленькой, кафель холодным. Он посадил меня на краешек ванны и, не говоря ни слова, принялся включать воду, проверяя температуру.
Я сидела, сгорбившись, и вдруг по телу пробежала дрожь. Не от холода. От всего. От пережитого ужаса, от выплеснутых эмоций, от этой внезапной, почти неловкой заботы. Слёзы подступили к горлу, но я сжала кулаки, глотая их. Я не могла позволить себе роскошь разжалобиться сейчас.
Валера обернулся, увидел моё лицо, и что-то в его взгляде смягчилось. Он присел на корточки передо мной, его колени упёрлись в мои.
—Всё, Ань—он сказал тихо, почти по-отечески—Всё. Ты дома. Ты справилась. Остальное разберём утром.
Он взял мою здоровую руку и положил её себе на шею, давая опору. А потом другой рукой начал расстёгивать пуговицы на моей окровавленной кофте. Его пальцы были удивительно аккуратными. И в этой тихой, почти интимной процедуре, под шум льющейся воды, было что-то гораздо более глубокое, чем в том яростном поцелуе в подъезде. Это было обещание. Обещание, что я не одна. Что бы ни случилось дальше.
Ванна смыла с меня не только кровь и копоть боя, но и последние островки адреналина. Тело стало ватным, послушным, и лишь пульсирующая боль в плече напоминала, что прошедшая ночь не была кошмаром. Турбо, молчаливый и сосредоточенный, помог мне надеть старый, выцветший халат дяди—он висел на крючке с тех пор, как Кирилл и Диляра уехали в командировку, и пах пылью и чем-то неуловимо родным.
Он вывел меня на кухню. Здесь был другой мир. Уютный, знакомый до боли. Скрипучий линолеум, занавески в мелкий цветочек, пластмассовая миска с недоеденным борщом Марата в раковине. Видный в окно рассвет заливал бледным светом стол, на котором стоял пузатый, вечно подтекающий чайник и три простых гранёных стакана в подстаканниках.
Марат сидел, сгорбившись, и крутил в руках свою пустую кружку. Он взглянул на меня, быстро отвел глаза, потом снова посмотрел—будто видел сестру впервые. Видел не сестру забияку в растянутой кофте, а кого-то другого. Чужого и опасного.
Турбо, хозяйски развалившись на стуле, зажигал «Беломор». Дым стелился сизой пеленой, врезаясь в сладкий запах только что заваренного чая. Он молча налил мне стакан, подвинул пачку аспирина. Его взгляд был тяжёлым, выжидающим. Передышка закончилась. Наступало время отчёта.
Я обхватила ладонями горячий стакан, чувствуя, как дрожь потихоньку отпускает.
—Рассказывай—коротко бросил Турбо, выпуская струйку дыма—С самого начала. Что там у «Тяп-Ляпа» творилось.
Я сделала глоток. Крепкий, почти горький чай обжёг горло, но вернул ощущение реальности.
—Владу держали в старом цеху—начала я, глядя на золотистую жилку в своём стакане—За гаражами, где заброшенный завод.
— Они её—голос мой дрогнул, и я заставила себя выдохнуть, ведь перед глазами снова появилась та картина: синяки, сломанные пальцы, ожоги—Не просто били. Издевались. Показывали, кто тут хозяин положения.
—«Тяп-Ляп»?—тихо спросил Марат, его голос был настороженным, сразу понятно что ждал подробностей.
Я закрыла глаза на секунду, и передо мной снова встал гараж. Разлитое масло. Искажённые страхом лица пацанов.
—Уджир, Лексус, Каспер, Крипонит—я перечислила имена, как отстреливая патроны—Мертвы. Остальных покалечила. Не всех добила. «Разъезд» что то услышал и пришел.
Марат тяжело вздохнул, отодвинув свой стакан. Турбо медленно, с наслаждением затянулся, выпуская струйку дыма в потолок. В его глазах бушевала знакомая буря, но снаружи он был холоден, как лёд.
—Значит, война—констатировал Валера просто—Теперь по-крупному. «Разъезд» своих не бросает. Даже таких отбросов. Им теперь нужно ответить, чтобы лицо не потерять.
—Пусть приходят—я выпрямила спину, и боль в плече напомнила о себе тупым ударом—Я не зассу.
—Молодец, герой—в его голосе снова зазвучала старая злость, но теперь в ней была и капля гордости—Только ты теперь не одна. Мы не одни. «Перваки» в доле. Горыныч уже в курсе. Зима—он замолчал, снова затянулся—Зима сейчас сам не свой. Если с Владой что случится в больничке, он с ума сойдёт.
Мы сидели втроём на кухне, залитой только начинающим рассветом, среди знакомых до боли вещей, а за окном. Пацаны с разбитыми лицами, старшие с обрезами, чужие районы, где свои законы и своя правда. Но в этой комнате, за этим столом, был мой опорный пункт. Мой брат, чьи глаза постепенно наполнялись не страхом, а решимостью. И мой парень, чья ярость была направлена теперь не на меня, а на весь враждебный нам мир.
Турбо потушил окурок о блюдце и поднял свой стакан.
—За победу—хрипло сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт, что заставляет идти вперёд, даже когда кругом один лишь асфальт и кровь.
Я чокнулась с его стаканом. Марат, после секундной паузы, сделал то же самое.
—За победу—тихо, но твёрдо повторил брат.
И мы выпили. Горький, крепкий чай в тот вечер на вкус был похож на клятву.
Горький чай обжёг горло, но не смог прогнать внутреннюю дрожь. Слова вырвались сами, прежде чем я успела их обдумать, рождённые этой смесью адреналина, усталости и щемящей пустоты после боя.
—Сейчас бы чего покрепче, чем этот чай—прошептала я, глядя на золотистую жижу в стакане.
Марат, всё ещё бледный, но уже подобревший, тут же поддакнул, с надеждой глянув в сторону буфета, где у отца иногда стояло пару бутылок для гостей.
—Ага, я бы тоже не отказался—поддакнул брат.
Воздух на кухне мгновенно сгустился. Я почувствовала, как рядом со мной Валера замер. Он не двинулся с места, не повысил голос, но всё его тело напряглось, будто пружина. Он медленно перевёл взгляд на меня, а затем на Марата. В его глазах не было злости, там была тяжёлая, усталая твердость, от которой становилось не по себе.
—Повтори—тихо сказал он, и его голос прозвучал как щелчок кнута в тишине.
Марат съёжился и потупил взгляд. Я же встретила его взгляд без страха, но и без вызова. Просто констатируя факт.
Турбо провёл ладонью по лицу, сметая невидимую усталость.
—Аня, тебе пятнадцать—его слова были просты и неоспоримы, как таблица умножения—Мы сегодня пулю из тебя доставали. И без этого дерьма в крови хватит, чтобы с ума сойти—Валера посмотрел на Марата—И тебе, оболдуй, рановато. Не в коня корм.
В его тоне не было привычной насмешки или приказа. Была какая-то отцовская, неожиданная серьёзность. Он смотрел на нас не как старший пацан с района, а как тот, кто вдруг осознал всю меру ответственности за тех, кто младше и безбашенней.
Чтобы разрядить обстановку, он потянулся к пачке «Беломора», достал одну сигарету и бросил её мне на стол.
—На—буркнул кудрявый—Подыми, если невмоготу. С одного раза не подсядешь. А на спиртное табу. Понятно?
Я посмотрела на лежащую передо мной сигарету, потом на него. Это был не подарок. Это был компромисс. Жест, говорящий: «Я понимаю, что тебе тяжело, но есть границы, которые переходить нельзя».
Уголок моих губ дрогнул в слабой, вымученной улыбке.
— Ладно, ладно, командир—я подняла сигарету, покачивая в пальцах—Обойдёмся и этим. В конце концов, не в крепости же дело, а в компании.
Я встретила его взгляд, и в нём мелькнуло что-то тёплое, почти невидимое под слоем суровости. Он понимал. Понимал, что я не сдаюсь, а принимаю его правила. Потому что доверяю.
Марат, видя, что бури не будет, с облегчением выдохнул и потянулся за пачкой печенья.
—Да, чай и то ничего—буркнул он, уже мирясь с судьбой—С сахаром.
Валера молча протянул ему жестяную баночку с надписью «Каракум». Сахарный песок заскрипел на дне стаканов. Мы сидели втроём, пили сладкий чай, и на какое-то время казалось, что за окном не девяностые, а просто ночь. Тихая, почти мирная. И это было куда ценнее любой выпивки.
Кудрявый достал еще одну, так же молча бросил ее Марату, что бы никого не обделить. Брат подхватил ее неловким движением, смотря на Турбо с немым вопросом.
—Только сегодня—голос Валеры снова стал жестким, командным—Без фанатизма. И чтобы я не видел, что вы по подъездам шмалите, как последние—он не договорил, махнув рукой.
Я медленно разглядывая сломанную сигарету, разгладила ее. Марат, не глядя ни на кого, зажигалкой с рекламой какого-то бара поджег свою. Пахнуло бензином и первой, едкой гари. Я потянулась к его зажигалке.
—Дай—сказала я смотря на Марата.
Пальцы не слушались, и чиркать пришлось несколько раз. Наконец, огонек дрогнул, коснулся табака. Я затянулась. Горячий, едкий дым обжег горло, ударил в легкие. Голова закружилась сильнее, зато внутренняя дрожь на секунду отступила, придавленная этой физической, понятной тяжестью. Я кашлянула, выдыхая дым облаком в залитую светом кухню.
Марат затягивался жадно, по-мальчишески, стараясь не кашлять, но его выдавали слезящиеся глаза. Мы сидели, два пятнадцатилетних идиота, и курили под тяжелым, оценивающим взглядом девятнадцатилетнего парня, который вдруг взял на себя роль и старшего брата, и отца, и командира, которых пришлось заменять, так как Вова где то прохлаждается, а отец. А что отец?
Турбо, наблюдая за нашей немой сценой, вдруг усмехнулся. Коротко, беззвучно. В его глазах мелькнуло что-то теплое, почти отеческое.
—Ну вот и герои—проворчал он, снова закуривая свою—Драться-пожалуйста, курить-извольте. Логика железная.
Мы сидели втроем за столом, и дым наших сигарет смешивался с паром от остывающего чая, создавая причудливую, горьковатую ауру. Это был не акт бунта. Это был странный, немой ритуал. Ритуал перемирия, понимания и какой-то новой, хрупкой связи. И этот едкий дым был нашей первой, неумелой попыткой скрепить этот союз.
Дым затягивался горько и непривычно, обволакивая горло едкой пеленой. Кашель сменился странным, отстранённым спокойствием. Я смотрела на сигарету в своих пальцах, на тонкую струйку дыма, поднимающуюся к потолку, и думала, что всего пару часов назад из меня текла кровь, а теперь я вот это делаю. Абсурд.
Тишину нарушил Турбо. Он сделал неспешную затяжку, выпустил дым колечком и вдруг спросил, его голос прозвучал непривычно обыденно на фоне всего этого:
—Ну, а с учебой как? Завтра в школу собираетесь, герои?
Вопрос повис в воздухе, такой нелепый и неуместный, что у меня отвисла челюсть. Я перевела взгляд с сигареты на его невозмутимое лицо. Марат поперхнулся дымом и закашлялся пуще прежнего, смотря на Валеру, будто тот спросил про полёт на Марс.
—С адреналином разобрались—его голос, хриплый от дыма, нарушил тишину—Как там, у вас уже по контрольным двойки ставят или только собираются?
Я фыркнула, выпуская дым струйкой в потолок. Вопрос был настолько неожиданным и обыденным в нашем новом, дымном мире, что показался почти сюрреалистичным.
—По химии на следующей неделе—автоматически ответила я—Училка грозится всех порешать. Говорит, мы безнадежные.
Марат, все еще неумело державший сигарету, мрачно хмыкнул.
—А у нас по истории. Про какую-то французскую революцию. Скукотища.
Валера покачал головой, снимая окурок с губ и гася его о блюдце с легким щелчком.
—Революция. А вы лучше про нашу подумайте. Районную—кудрявый посмотрел на меня, и в его глазах снова заиграли знакомые искорки—Ты, кстати, уроки не забудь сделать. С пулей в плече, конечно, геройски, но с двойкой по химии домой приходить-не комильфо.
Я уставилась на него, не веря своим ушам. Он серьезно? После всего, что случилось сегодня, после трупов, выстрелов, того, что Влада в больнице, а мы сидим и курим, он говорит об уроках?
—Ты сейчас серьезно?—не удержалась я—Про уроки?
—А что?—Турбо пожал плечами, его лицо оставалось невозмутимым—Жизнь на войне не заканчивается. Кончится она-будете с чистой биографией и аттестатом дворниками работать. Вам это надо?
Марат задумчиво вздохнул, глядя на свой недокуренный «Беломор».
—Ну, дворник-это перебор. А так да, вроде не надо.
Вот так, под аккомпанемент вечерних новостей из телевизора за стенкой и в облаке табачного дыма, мы плавно вернулись из адского цеха обратно в реальность. В реальность, где завтра в школу, через неделю контрольная, а за окном медленно, но верно приближалась настоящая, взрослая война. И как-то странно успокаивало, что даже на ее пороге кто-то помнил про французскую революцию и требовал не забывать делать уроки.
Валера потушил окурок и резко поднялся, его движения снова стали привычно командирскими.
—Ладно, цирк с конями окончен. Все спать. Завтра мозги должны работать, а не плавать в дерьме.
Марат, всё ещё с сигаретой в руке, послушно кивнул и, поперхнувшись последним дымом, потушил её. Он бросил на меня быстрый взгляд-смесь облегчения и усталости-и молча удалился в свою комнату.
Я поднялась с табурета, и мир на мгновение поплыл. Не от табака, а от накатившей волны истощения. Титан, словно чувствуя моё состояние, ткнулся мокрым носом в ладонь и мягко потянул меня в сторону комнаты.
Войдя в своё убежище, я сняла халат, и осталась в футболке и шортах, после чего повалилась на кровать. Титан устроился на своём месте у кровати, тяжёлый тёплый комок, охраняющий мой сон.
Но сон не шёл. За закрытыми веками снова вспыхивали лица, слышались выстрелы, и тело вздрагивало от каждого шороха в квартире. Боль в плече пульсировала ровно и немилосердно.
Дверь скрипнула. В комнату вошёл Валера. Он не спрашивал, не стучал. Он просто пришёл. Снял кофту оставшись в майке, лёг рядом на одеяло, повернувшись ко мне на бок. Его дыхание было ровным и спокойным.
—Всё ещё трясёт?—тихо спросил он, и его голос в темноте звучал глухо.
Я лишь кивнула, сжавшись в комок. Слова застряли в горле. Его губы коснулись моего виска, нежно, почти благоговейно. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй прощения, принятия, обещания. Затем его рука медленно, давая мне время отстраниться, скользнула ниже пояса пижамных штанов. Я замерла, но не отпрянула. Во мне не было желания, лишь глубокая, всепоглощающая усталость и потребность в забвении.
—Дай мне помочь тебе—прошептал Валера, и его пальцы начали осторожные, неторопливые движения—Дай мне хоть это сделать. Расслабься. Я с тобой. Я люблю тебя.
Он не торопился, его прикосновения были терпеливыми и точными, словно он читал карту моего тела, пытаясь найти путь к успокоению. Он продолжал шептать мне на ухо, его слова смешивались с ощущениями.
—Я так испугался за тебя сегодня. Никогда так не боялся. Ты не одна, понимаешь? Я всегда буду рядом. Всегда.
Постепенно скованность начала отступать, уступая место нарастающему, теплому расслаблению. Острая грань реальности сгладилась, унося с собой образы гаражей, крови и боли. Я закрыла глаза, позволив волне отпустить меня. Это не было страстью. Это было лекарством. Ритуалом, который вернул мне ощущение, что я жива, что я любима, что мое тело все еще может чувствовать не только боль.
Когда волна отпустила, оставив после себя лишь приятную истому, он просто крепче обнял меня, не убирая руки.
—Спи—сказал Валера, и его голос прозвучал как окончательный приказ—Я никуда не уйду.
И впервые за этот бесконечный день я почувствовала, что могу ему поверить. Пока его дыхание было ровным у моего уха, а тело Титана тепло лежало в ногах, кошмарам не было места здесь. Только сон, тяжелый и целительный, и его любовь, ограждающая меня от всей жестокости мира.
Сегодня без пряника и кнута
Как вам глава? Давайте свое мнение в комментариях 💅🏻
Давно я не делала главы больше тысячи слов.
Накидайте звездочек 🫶🏻🚬
•Слов:"2.767"•